Пепел

Сяньлэ возносится в третий раз. Хуа Чэн слышит об этом парне не впервые. О нем много говорят. Посмеиваются, если быть точным, издеваются и в шутку называют мусором, но Градоначальнику отчего-то не смешно. Да, он знает этого мужчину, встретиться с Се Лянем еще не удавалось, однако Хуа Чэнчжу немало на своём веку повидал, и таких, как Се Лянь, (его опыт подтвердит) надо бояться. Се Лянь, что был преследуем Белым Бедствием. Се Лянь, что пережил предательство абсолютно каждого человека поблизости. Се Лянь, что был мишенью для насмешек и брошенных в него грязи и камней, однако даже после этого не ступивший на сторону Бая. С такими действительно нужно быть настороже. Хуа Чэн ни в коем случае не хотел с ним враждовать - напротив, Се Лянь интересовал его как сильный боец, и даже хотелось бы предложить ему содействовать, но… Чэнчжу переживает, что, возможно, Се Лянь один из тех консервативных божков, что ненавидят демонов просто потому что. Сомневается, что Сяньлэ оценил бы его предложение, поэтому решает действовать по-другому. Для начала, ослабить соперника. Демон следит за перемещением божества. Вместо дома тот выбрал какую-то дыру в захолустье, которую зачем-то называют храмом. Одна канга оплетает его шею, вторая - ногу, но паренек (хоть он и старше самого Хуа Чэна, выглядит намного моложе) надеется скрыть все под весьма потрепанными бинтами. Жаль, с Сань Ланом такие игры не пройдут: он прекрасно чувствует духовную силу вокруг себя. Стараясь быть незамеченным, Сань Лан на пробу отправляет к нему собственных бабочек - тех серебряных смертельных красавиц, что живут за счёт чужих радостных эмоций. Одна садится на спину Се Ляня, вторая прячется в волосах. Сань Лан уже надеется, что бабочки напитаются и передадут ему светлую, едва чувствуемую энергию божества, однако… Для Хуа Чэна это было самым странным событием за его восемьсот прожитых лет. Бабочки не впитали совсем ничего. Расстроенные, они, уныло захлопав крыльями, вернулись обратно к хозяину. Князь Демонов же, наперекор собственной хваленой сдержанности, широко распахнув глаза, глядел на юношу из-под своего прикрытия. Парень в монашеских одеждах подметал двор, со скромной улыбкой напевая добрую песню народа Сяньлэ. Которая в ушах Сань Лана сейчас показалась немного жуткой. Ведь все, что внутри Се Ляня - ненависть, тоска и желание тишины были отнюдь не теми эмоциями, что позволили бы преспокойно тянуть мелодию. Они лежали на его сердце камнем, и бабочки, прочувствовав и даже ранившись такой гаммой чувств, заставили и своего хозяина испытать это. Впервые за долгое время Хуа Чэн ощущал что-то, что по своей сути было очень похоже на интерес. Никогда ещё Сань Лану не хотелось наблюдать за человеком так долго. Он был надёжно замаскирован: помимо густой кленово-красной рощи, что могла бы слиться с его одеждами, он также использовал заклинание невидимости. Но его мертвое сердце по-настоящему застучало, когда Се Лянь посмотрел в его сторону, нахмурившись. Решив, что его уже заметили, Сань Лан, наконец-то, вышел на свет. Се Лянь совсем не удивился внезапному посетителю. Не испугался. И глазом не моргнул. Радушно улыбнулся, предложив гостю чай. Сань Лан знал, что за улыбкой скрывается ничего. И это было то, что заставило его сердце отозваться.