РУБИ!

— О ЧЁМ ВЫ ТОЛЬКО ДУМАЛИ, МИСС ПОТТЕР! Да, у неё определенно проблемы с памятью. Те же самые вопросы повисают в воздухе в кабинете директрисы, а мы с Эмбер снова сидим на стульях рядом, с виновато опущенными головами. На этот раз даже по делу. Ну кто знал, что у меня получится эта чёртова Бомбарда? Да еще и так эффектно. Моя подруга горестно вздыхает. Я читаю её мысли, как профессиональный легилимент: она боится, что в этот раз у нас точно отнимут факультетские баллы. Впрочем, сколько бы ни отняли, мы всё равно будем впереди Слизерина. Ведь именно в их часы я целилась, демонстрируя свою Бомбарду. Даже не знаю почему, как-то неосознанно вышло. Вот не надо, не смотрите с пониманием! Ничего подобного. Нет у меня никакого предвзятого отношения к этим змеюкам. И даже постоянное соперничество наших факультетов за Кубок школы и на квиддичном поле не интересует меня и в половину так, как остальных. Мне вообще фиолетово. Их часы просто очень удобно располагались, прям под руку. Но кто мне поверит? Повесила на себя ярлык, как пить дать. Я же Поттер. А визитная карточка Слизерина — Волдеморт. И никто не в курсе, что папа всё равно с самого детства твердит мне, что нет плохих факультетов. Только плохие волшебники. — А ОТ ВАС, МИСС ХАГЕРМАН, Я ТАКОГО НЕ ОЖИДАЛА ВОВСЕ! Бедная Эмбер. Второй раз попадает под раздачу за компанию. Профессор Лонгботтом нервно смотрит в окно, я даже знаю, о чём он думает: отправлять письмо маме с папой самому или позволить сделать это Макгонагалл? Вот только пусть попробует сдать меня лично… — Что с вами делать? Ума не приложу! — вопит Макгонагалл, пока Синистра очень осуждающе качает головой в такт её словам. — Могу вам подсказать, Минерва, если позволите. Мягкий голос древнего профессора Слизнорта раздаётся у меня за спиной, и я тут же оборачиваюсь с полустоном. Припёрся! Не поленился же! — Так как пострадали часы именно моего факультета, думаю, будет уместно, чтобы девочки рассказали именно мне, что спровоцировало их на столь недружественное действие… — Да ничего нас не провоцировало! — возмущаюсь я. — Я просто попробовала и нечаянно получилось, а очки эти всё равно кто-то где-то записывает, не делайте вид, что их невозможно восстановить! Записывают ведь? — оборачиваюсь я к профессору Лонгботтому, а он только хмуро прикладывает палец к губам, призывая меня заткнуться. Но куда там! — Я считаю, что это необоснованно. У меня к Слизерину отношение ровное. Я бы даже сказала прекрасное, да, обожаю Слизерин. И зелёный — мой любимый цвет… — Мисс Поттер, прекратите этот цирк! Прекрасно, профессор Слизнорт, они ваши, — кивает Макгонагалл, как только понимает, что для меня такое наказание хуже, чем любое другое. Говорил же папа: не демонстрируй противнику свои слабые места! Пока все коллегиально решают, сколько вечеров мы с Эмбер проведем со Слизнортом, я смотрю на портрет Дамблдора за спиной Макгонагалл. Из соседнего, не спеша, к нему в гости заходит ужасно довольный Снейп, с абсолютным превосходством на желтоватом лице. — Вам справа, слева? Или желаете посередине? — спрашивает он. — Погоди, Северус. — Не сдается проигравший Дамблдор. — То, что произошло дважды, — не превращается в закономерность. — Отказываетесь играть честно? — Ну, что ты, отнюдь. Повысим ставки для чистоты эксперимента? Я уверен, что в этом году девочки больше не будут наказаны. Снейп снова злится. — В этом году? Говорите это в преддверии Рождества? Хороший прогноз, сэр… — В этом учебном году, Северус. Повышаем ставки? Три щелбана, по-моему, очень достойно. Пропускаю момент рукопожатия двух бывших директоров, потому что нас с Эмбер уже готовы передать в руки Слизнорта. — А нельзя после каникул? — на всякий случай спрашиваю я прежде, чем ступаю на винтовую лестницу. Слизнорт заливисто хохочет, как будто я сказала что-то действительно смешное, а Макгонагалл поджимает губы и подталкивает меня прочь из кабинета. — Нельзя, мисс Поттер. Идите и объясняйтесь. Нам не позволяют даже сумки отнести в гостиные, Слизнорт тащит в свой кабинет, как будто боится, что мы дадим дёру. — На тебе лица нет, — шепчет Эмбер, когда мы шагаем следом за невысокой круглой фигурой в бархатной мантии. — Всё могло быть сильно хуже, а нам опять только лишь головомойку устроят. — Дело не в том, что нам устроят, а кто, — так же тихо шепчу я в ответ, буравя взглядом спину нелюбимого профессора. — Терпеть его не могу. — Слизнорта? — искренне удивляется Эмбер. — За что? — Коллекционер снобов и выскочек! Который, к тому же, никого по-настоящему не любит. Тебя приглашали в Клуб Слизней? — Нет. Я же не… Ну, не особо чем-то отличилась, — пожимает плечами Эмбер. — Ага, я тоже, но меня-то он зовёт! Я тебе о том и твержу. Только я скорее откажусь от экспедиции с самими Скамандерами, чем явлюсь на это его сборище. На самом деле сложно объяснить Эмбер историю моих взаимоотношений с профессором Слизнортом. То есть, историю несостоявшихся взаимоотношений, которых я упорно избегаю. Папа с мамой смеются всякий раз, когда я рассказываю об очередном приглашении на вечеринку Клуба Слизней. Говорят, что надо смириться с неизбежным и однажды сходить. К Слизнорту у них отношение удивительно тёплое, хоть я в упор не понимаю почему. То есть — да, немного всё же понимаю. Он профессионал, каких поискать, в своём деле. К тому же участвовал в Битве за Хогвартс, но дело не только в этом. Ни для кого не секрет, что мама с папой не вернулись в Хогвартс после шестого курса. Мама закончила школу позже, папа не закончил вовсе, а всё потому, что у них были дела. Я не всё знаю, какие-то вещи родители не рассказывают даже мне, сколько ни проси. Например, что это было за путешествие по закоулкам страны на протяжении года? Что они искали на самом деле я так и не выяснила, а ответ мамы с папой звучал уж совсем наивно: по их версии, они искали «секретное оружие против Волдеморта». Не нашли, наверное, потому что закончилось всё, так или иначе, примитивной дуэлью на волшебных палочках. Но я это не к тому, что родители мне что-то не договаривают, а к тому, что Слизнорт, по их собственным словам, очень им помог. Когда я в очередной раз пыталась перетащить папу с мамой на свою сторону, жалуясь на навязчивость профессора, они и признались. Оказывается, прежде, чем отправляться в своё путешествие, родители должны были получить важную информацию о прошлом Волдеморта. И эту информацию, как ни странно, предоставил им именно профессор Слизнорт. За что ему спасибо, конечно. Моё личное «спасибо» заключается в том, что я до сих пор не заколдовала его за то, что называет меня «мисс Грейнджер». И чем больше он пытается найти ко мне подход, тем мне неприятнее. Ему неинтересно, кто я такая. Совсем. Для него я — дочка тех самых Поттеров и больше никто. Не удивлюсь, если он понятия не имеет, как меня зовут. Это квинтэссенция всего того, что я так ненавижу. Лицемерие и сравнение с родителями. Не нужно быть гением, чтобы понять: мне никогда не переплюнуть их достижений. Вот Тэдди — да, там ещё есть надежда, и я совсем не удивлюсь, если однажды о нём заговорит весь магический мир. А я — Руби. Просто Руби. И воспринимать меня надо только с этой точки зрения, на что профессор Слизнорт, кажется, совсем-совсем не способен. А ещё он очень обожает рассказывать, как сильно любил мою бабушку. То есть всякий раз, когда на уроке Зелий я вынуждена отвечать на вопрос, Слизнорт начинает экскурс в историю всей моей семьи. Это невыносимо! Бабушка Лили, папа, мама — это три его самые любимые темы, можно забыть про занятие, он не закончит до самого звонка. Вы вообще представляете, СКОЛЬКО раз я слышала историю о том, как папа выиграл Феликс? Или про безоаровый камень? Мне кажется, я столько раз даже некоторые песни из своего плейлиста не слушала. Все однокурсники это знают, потому и обожают, когда Слизнорт меня спрашивает. Но мне интересно, что он знает о бабушке такого, о чём не поностальгируешь во время урока… Информации о ней мало даже у папы. В живых осталось не так уж и много людей, которые знали Лили и Джеймса Поттеров лично. Слизнорт — один из них. И, по его собственным уверениям, бабушка Лили была его любимицей. Я бы хотела послушать, что он расскажет. Когда-нибудь. Возможно. Не в этой жизни, потому что принципы есть принципы! Тем временем, мы спускаемся в кабинет профессора. Там так тесно, что мы с Эмбер с трудом находим место, чтобы встать ровно. Забитая мебелью, душная комната похожа на чью-то старую гостиную. Слизнорт снимает теплую мантию, садится в уютное кресло, складывает ноги на пуфик и смотрит на нас с весёлым удивлением. — Падайте! Чего же вы стоите? Я сделаю нам чай. Профессор шевелит палочкой и со столика с ажурной скатертью к нему летит заварочный чайник и поднос с чашками. Эмбер садится на диван, с интересом разглядывая колдографии бывших учеников профессора, ей всё нравится. Я же сразу замечаю маму с папой, как раз над головой Слизнорта, в самом центре аккуратной резной полки. Колдография не очень старая, это какой-то министерский приём, судя по величественным колоннам, между которых как раз встали родители и Слизнорт. Он держит папу с мамой под руки и выглядит абсолютно счастливым. Родители же приветственно мне машут. Становится как-то грустно. Кажется, я соскучилась. Слизнорт возится с чаем, мурлыкая себе что-то под нос и, только когда две фарфоровые чашки с золотыми ободками прилетают нам с Эмбер в руки, он складывает ладони на животе и вздёргивает седые брови. — Ну? Наказание с чаепитием, это не так уж и страшно, не правда ли? — смеётся Слизнорт. — Как только я услышал, что вы, мисс Грейнджер, набедокурили… — Я не мисс Грейнджер. — Да, да, само собой… Как только я услышал, так и поспешил в кабинет Минервы. Практически бежал! А мне, позвольте заметить, сто двадцать, а не восемнадцать, но по такому случаю… Вы снова не получили моё приглашение на вечеринку, мисс Поттер? В прошлую субботу. Конечно, я его получала. Как и предыдущие пятьдесят. — У меня тренировки, — придумываю оправдания на ходу я. — Постоянно совпадают с вашими э-э-э… вечеринками. Слизнорт снова смеётся. — Дежавю! Чистой воды! Однако, я надеюсь, вы всё же найдёте время… А вы, мисс Хагерман? Не знал, что вы дружны с мисс Поттер. — Вообще-то мы не так давно сдружились, — с энтузиазмом начинает рассказывать Эмбер, и я чувствую, что это пахнет её коронным словоизвержением. — Там такая история дикая, вот если начну рассказывать, вы и не поверите. Но я и не буду рассказывать, просто вы правы, раньше мы с Руби почти не знали друг друга, а теперь узнаём. — Ну, хоть кому-то это удастся! — веселится Слизнорт. — Это вселяет своего рода надежду, что когда-нибудь юная мисс Поттер откроется и всем нам. Не так ли, Руби? — Я не понимаю, — пожимаю плечами я. — И думала, мы будем говорить про часы и моё заклинание. — Да-да, несомненно, — напускает строгости во взгляд Слизнорт. — Исторически сложилось так, что наши факультеты противостоят друг другу. Борьба между лидерами за первенство — дело привычное, но мне всегда хотелось, чтобы нас воспринимали только как соперников, а не как врагов. Я стараюсь донести простую истину до молодого поколения: Слизерин — факультет умных, знающих себе цену волшебников. Коварство и мрачность, которую приписывают нам из года в год — всего лишь удобные ярлыки. Каждой сказке нужен старый добрый злодей, чтобы на его фоне герой ярче блистал! Но нет, я настаиваю, что весь этот злодейский антураж — всего лишь фикция. Особенно сейчас, во времена, когда о чистоте крови стало просто неприлично говорить. — Я маглорождённая, — вставляет Эмбер. — И горжусь этим! — Замечательно! А что вы думаете о факультете Слизерин? — Смотря о ком конкретно… Глаза Слизнорта загораются неподдельным восторгом. — О чём я и твержу! Не стоит обобщать, пусть история моего факультета и знает печальные случаи. Некоторые бывшие студенты Слизерина действительно пошли по кривой дорожке… — Хах, — вырывается у меня против воли, хоть я и сдерживала себя как могла. — Мисс Грейнджер… Я хотел сказать, мисс Поттер, само собой. Я понимаю ваш скептицизм, однако, не намерен ему потакать, — суровеет Слизнорт. — Нам всем пора прекратить оглядываться на прошлое и научиться верить в светлое будущее. Ваша мама, кстати, придерживается ровно таких же взглядов, разве нет? Мы разговаривали об этом совсем недавно, на приёме в Уэльсе… — Так она политик, — развожу я руками. — Это её работа. — Хотите сказать, она не искренна в своих суждениях? — Искренна, но не слепа. Но я вообще-то не думаю, что вы там все отбитые на своём Слизерине… То есть, м-м, коварные, да. Я так не думаю вовсе. Мне вообще без разницы. Я и часы эти разбила нечаянно, о чём уже сказала раз сто, но меня не слышат! — Потому что дело не в ваших мотивах как таковых, а в том, как их трактуют остальные. Вы — флагман факультета Гриффиндор, хотите того или нет, вас обязывает фамилия и происхождение. — Мерлин, да никакой я не флагман! Всем на меня плевать и мне на всех тоже! Ух! Злюсь ужасно, но Слизнорт как никогда серьёзен. Он оборачивается к застывшей истуканом Эмбер и улыбается ей с теплотой. — Мисс Хагерман, думаю, вы можете быть свободны. Я более, чем уверен, что у вас нет никаких проблем с восприятием моего факультета. — А-а… — Эмбер бросает на меня короткий жалобный взгляд. — Я хочу остаться с Руби. — Мисс Поттер я лично провожу до гостиной чуть позже. Ну и встряла! Я опускаюсь по кожаной спинке дивана, теряя силы. Слизнорт ждёт, чтобы Эмбер ушла, и ей приходится подняться. — Если хочешь, я подожду тебя за дверью, — виновато предлагает она. — Да не надо, иди уже, — бурчу я. — Флагман остаётся. Как только за Эмбер закрывается дверь, Слизнорт снова наполняет свою чашку дымящимся чаем и, устроившись поудобнее, продолжает свою мысль. — Итак, вы не считаете себя примером для однокурсников? Думаете, что никто не сделает выводов из вашей маленькой шалости, не проведёт нужные, хоть и отсутствующие на самом деле, параллели? Руби Поттер разбивает часы факультета Слизерин — что это может значить для остальных, как по вашему? — Ну, например, ничего? — пожимаю я плечами. — Потому что я ничего не вкладывала в это действие. А если кто-то что-то там себе надумает, так это не мои проблемы. У вас разве такого никогда не было? Вы не делали ничего просто так или там, не знаю, из лучших побуждений, а получалась в итоге какая-то лажа? Хоть Слизнорт и смеётся, скорее всего из-за моих не очень складных формулировок, но вид его мне не нравится. Проскальзывает что-то, похожее на испуг в его морщинистом лице. Я даже выпрямляюсь на своём месте. Кажется, попала. — Было? У вас такое случалось? — Я не… — Слизнорт словно отпускает свою тревогу и заставляет себя расслабиться. Кивает, мирясь с неизбежным. — Было, пожалуй. Вы ведь знаете, что я преподавал в Хогвартсе задолго до появления ваших родителей на свет? Во времена Того-Кого-Нельзя-Называть. — Можно, — хмурюсь я. — Уже давно все называют. — Слишком долго было нельзя, чтобы я переучился, мисс Поттер, — улыбается Слизнорт. — Он, как и многие его последователи, именуемые Пожирателями Смерти, казались мне перспективными молодыми людьми. И в какой-то степени, я поспособствовал тому, чтобы они имели возможность узнать друг друга лучше. На моих вечеринках Клуба. Неосознанно я отметил каждого из них, как талантливого ученика, что, возможно, взял на вооружение Тот-Кого-Нельзя-Называть. Конечно, я этого не хотел. Ни этого, ни того, что произошло дальше… — Простите, профессор, но это только подпитывает моё нежелание ходить на эти ваши вечеринки. — Всё-таки нежелание? — лукаво улыбается Слизнорт. — Вот вы и проболтались. — Ну, да, — снова пожимаю я плечами, вдруг почувствовав, что могу быть откровенной. Наверное, так это и работает: откровенность одного заставляет откровенничать другого. — Не хочу ходить. Вы обижаетесь? — Знаете, Руби, я говорил вам сотню раз, как сильно вы похожи на родителей. Порой я попросту вижу в вас юную Гермиону и даже протираю глаза, чтобы развидеть. И вы невероятно походите характером на отца, разве что меньше заботитесь о том, что о вас подумают, потому что не принимаете ответственность. Но говорил ли вам кто-то, что в вас есть от дедушки? — От Джеймса? — удивляюсь я. — Да, — улыбается Слизнорт. — Я разглядываю вас, как уникальную головоломку, и постоянно ловлю эти черты, которые вы впитали в себя от своих благородных родственников. И только что увидел, что в вас есть от Джеймса Поттера. Он всегда был прямолинейным до безобразия, и однажды, ровно таким же тоном, но в других, менее тактичных выражениях, заявил мне, что в гробу видал эти мои вечеринки! Больше я его не приглашал. Честность я уважаю, жаль, что не все на неё способны. Я тоже улыбаюсь. Это приятно слышать, на самом деле, не могу точно объяснить почему. А Слизнорт тем временем продолжает. — Осталось понять, что в вас есть от прекрасной Лили… Кроме цвета глаз, само собой. — Вы хорошо её знали, мне это известно. — Да-а, — тянет Слизнорт. — Она была талантливой, умной и удивительно доброй. Рядом с ней хотелось стать лучше, даже чище, потому что появлялся контраст, такой явный, что становилось страшно! И самое главное, она в себе всего этого не замечала. Настолько естественно для неё всё это было… Я слушаю так внимательно, что не замечаю, как разливаю на мантию чай. Вздрагиваю, только когда коленям становится горячо. Слизнорт же смеётся и тут же очищает мою мантию от пролитого напитка. — Вам интересно, Руби? — Ещё бы, — сознаюсь я. — Мне всегда было интересно слушать про бабушку с дедушкой, только мало кто рассказывает. Ну, какие-то общие факты довольно часто рассказывают, но это я всё и так уже знаю обычно. А вот что-то интересное… Значит, дедушка на ваши вечеринки не ходил? — Никогда. А ваш отец явился всего однажды, и то — лишь потому, что хотел от меня кое-что получить. — Что? Слизнорт некоторое время раздумывает, приглядывается ко мне, потирая подбородок, а потом, вздыхая, кивает каким-то своим мыслям. — Воспоминание. — Это как? — Воспоминание можно извлечь из головы с помощью магии, чтобы потом поместить его в Омут Памяти и пересмотреть. Самому или не самому… Посторонний человек тоже может окунуться в Омут и побывать на месте событий, только лишь с той поправкой, что ничего уже нельзя изменить. — Ого! И папе нужно было ваше воспоминание? О Волдеморте, да? — Что-то вы всё же знаете, не так ли? — щурится Слизнорт. — Да немного совсем. Я знаю, что вы поделились с моими родителями информацией о прошлом Волдеморта и это им очень помогло в борьбе с ним. Мне кажется, это здорово. — Не так уж и здорово, Руби. Это всего лишь старый долг, который я вернул. — Я не понимаю, — трясу я головой. — Что значит «старый долг»? — Я совершил ошибку. Слизнорт замолкает и неотрывно смотрит куда-то справа от меня. — Какую ошибку? Я подаюсь вперёд и чуть ли не встаю с дивана, настойчиво повторяя: — Какую ошибку, сэр? — Поделился с Тем-Кого-Нельзя-Называть своими знаниями о магии. — Я едва могу разобрать тихое бормотание старого профессора, который, кажется, совсем меня не замечает. — О тёмной, непростительной, ужасной магии, которая помогла стать Тому Реддлу тем, кем он стал. И творить те ужасные вещи, что он творил. И сколько бы я ни объяснял себе, что не несу ответственности за его преступления, от чувства вины за одну смерть я никак не могу избавиться. Кто знает… Быть может, если бы мне хватило ума промолчать в тот роковой вечер, Тот-Кого-Нельзя-Называть не раздобыл бы эти знания. И не стал бы самым сильным тёмным волшебником столетия. Не появилось бы необходимости в Избранном, а значит, семья Поттеров осталась бы цела. Я смотрю на него и молчу. Молчу достаточно долго, чтобы Слизнорт снова заговорил, только в этот раз я ничего не слышу. Какое-то очень странное ощущение. Я никак не могу его понять, продолжаю смотреть на профессора, но не вижу его таким, как прежде. Ничего не понимаю. Я просто хочу, чтобы он перестал что-то у меня спрашивать. Не тянул ко мне руку, чтобы потрясти за плечо. Но как только его ладонь, все же, касается плеча, меня как огнём обжигает. Я тут же вскакиваю и бегу. Вылетаю за дверь и мчусь по пустому коридору, пока за ближайшим углом не врезаюсь в Эмбер. — Ой! — подпрыгивает она на месте, ловя меня за плечи. — Руби! Куда ты так несешься? Я всё же решила тебя подождать, вообще не понимаю, зачем он меня выставил, я бы послушала ещё про Слизерин за компанию. Интересно он рассуждает обо всех этих штучках, прям слушаешь, слушаешь и сама не замечаешь, как начинаешь соглашаться… Эмбер замечает, что я вот уже целую минуту открываю рот, чтобы что-то сказать, но снова его закрываю. Она хмурится. И тут меня накрывает каким-то отчаянием, оно такое огромное, что опускаются руки. — Руби? — зовёт Эмбер. — Ты что? Тебе что-то в глаз попало? Не можешь же ты… Ты плачешь? Я со злостью вытираю слёзы рукавом и смотрю в потолок, чтобы они перестали катиться. Но куда там… — Можем поговорить? — спрашиваю я так жалобно, что впору снова на себя разозлиться. Эмбер сосредоточенно кивает и ведёт меня под руку, как тяжелобольную, по коридору. За гобеленом, неподалёку от больничного крыла, есть лестница с огромными ступенями, которые ведут в никуда. Вернее, прямиком к глухой каменной стене. Ступени эти такие высокие, что даже Хагриду будет непросто по ним ступать. Взобравшись на первую ступень, мы с Эмбер садимся напротив друг друга, она подтягивает колени к подбородку и смотрит на меня, приготовившись слушать. И меня прорывает. Я рассказываю ей о нашем разговоре со Слизнортом так подробно, как могу. Всё, что помню. Повторяю, и сама не верю в то, что говорю. И мне так обидно и страшно одновременно. От того, как просто всё это звучит, и какие страшные последствия несут, казалось бы, незначительные ошибки. Что такого в том, чтобы рассказать талантливому ученику что-то любопытное о магии? Пусть и о тёмной магии. Но привело это к тому, что погибли бабушка с дедушкой. И мне совсем непонятно, соучастник профессор Слизнорт или нет? И что вообще я должна об этом думать? И как себя вести? Я не круглая идиотка, знала, что Волдеморт творил ужасные вещи. И знала, что моя семья связана с ним особенным образом. Но никогда, почему-то, не задумывалась о том, как он таким стал. Кто встречался ему на пути к могуществу, помогал, возможно, даже направлял? Кто все эти люди, не остановившие его тогда, когда это ещё было возможно? А оказалось, что это может быть кто угодно. Ты ходишь мимо таких людей и даже не представляешь, что они натворили в прошлом. И это так отвратительно… То, что мы не знаем, кто нас окружает. — Я бы хотела видеть всех насквозь, — всхлипываю я, немного успокоившись. — Чтобы стоял человек, а я листала его прошлое, как книгу, прежде чем вообще начать с ним разговаривать. — Но ведь… Слизнорт сожалеет, — осторожно говорит Эмбер, а я обжигаю её взглядом. — И что теперь? — Я не знаю, Руби, — вздыхает она. — Я вот тебя послушала и вижу только, что ему очень грустно от того, что случилось. И он сам до сих не знает, как справиться с этим чувством вины. — Да плевать мне, что он чувствует! — трясу я головой от злости. — И не понимаю, почему папа вообще не заколдовал его до смерти, как только узнал! — Как по мне, это очень хороший вопрос. Твой папа его ни в чём не винит, может, в этом есть смысл? — Если и есть, как мне у него это спросить? — Ну, завтра мы едем домой, начинаются каникулы, и у тебя будет возможность. Представляю, что это будет за разговор. Папе будет неприятно, а ещё он ужасно расстроится из-за того, что я вообще в этом ковыряюсь. Ведь он мне ничего такого не рассказывал и, наверное, неспроста. Всё думает, что я не смогу понять. Ну вот я и не понимаю. Оказывается, папа совершенно прав. — Я не буду с ним об этом говорить, — вздыхаю я. — И с мамой тоже. Они только расстроятся — и это в лучшем случае. А в худшем будут себя винить. — Ладно, а Хагрид? — продолжает рассуждать Эмбер, и я чувствую, как сильно она хочет помочь мне разобраться. — Быть может он знает что-то о Слизнорте такое, что объяснит ситуацию? Меня вдруг озаряет, с кем я хочу поговорить. Не знаю почему, но это кажется таким логичным… — Нет, не Хагрид, — тяну я, беру Эмбер за запястье и смотрю на циферблат её наручных часов. — Я пойду, мне надо увидеться с крёстным. — С кем? — округляет глаза Эмбер, а я тем временем уже спрыгиваю со ступеньки вниз. — Руби? Ты хочешь сбежать ночью из школы? — Нет, — отвечаю я на ходу. — Далеко идти не придётся. Спасибо, Эмбер! Надеюсь, он ещё не ушёл. Добираюсь до кабинета и вижу тусклый свет из-под двери. Стучу тихо, чтобы не пугать, и слышу сонный голос, позволяющий войти. — Вы ещё не ушли, профессор Лонгботтом? Невилл сидит за столом в полутьме тесного кабинета. На столе стоит одинокая керосиновая лампа, освещающая разбросанные по столу пергаменты. У окна на полу, в гигантском горшке, привычно пульсирует волдырями Мимбулус Мимблетония. Этому растеньицу давно нужен собственный кабинет, настолько оно огромное. — Чур не плеваться, — предупреждаю я колючку, прежде чем пройти мимо. — Руби, что случилось? — спрашивает Невилл озабоченно, взглянув на часы. Ну и видок у него. Днём это не так заметно, а вот ночью, в тусклом свете, мой крёстный походит на утопленника. Взъерошенный, с перекошенным галстуком и огромным бледным пятном на мантии, он провожает меня взглядом. Но я даже не знаю с чего начать, поэтому просто сажусь на стул напротив и болтаю ногами. — Ты плакала? Ну вот… Надеялась будет незаметно, всю дорогу тёрла глаза и щёки. Наверное, не стоило. — Это Эмбер, — налету выдумываю я. — Она мне в глаз заехала локтем. — Хагерман? — Ага. Неуклюжая такая. Но она извинилась, всё нормально, — поджимаю я губы, надеясь, что моя подруга не была бы против такого объяснения. — Вы подрались? — Нет! — ужасаюсь я. — Мы дружим. Наверное… В общем, можно уже закрыть эту тему? Я не плакала. — Ладно, — слегка расслабляется крёстный, но продолжает внимательно на меня смотреть. — Зачем же ты пришла? — Соскучилась, профессор Лонгботтом. — Ну хватит, Руби, совсем не обязательно звать меня по фамилии. — Нет уж, — упрямлюсь я. — Вы однажды попросили — и я усвоила. — Я попросил, чтобы ты не называла меня Невиллом на уроке, — оправдывается он, потирая лоб. — Но ты решила поиздеваться, да? — Ага, — усмехаюсь я тихо. Ещё бы я не решила! Сделал мне замечание у всех на глазах! Вот будет теперь профессором Лонгботтомом по гроб жизни. — Значит, ты пришла просто поболтать? — продолжает тянуть из меня информацию Невилл. — Да, наверное, просто поболтать… А почему ты ещё здесь? Я, если честно, на всякий случай пришла, вообще была уверенна, что ты дома. — Работы много, — пожимает плечами Невилл. — Проверяю домашние задания, вот… А я смотрю на пергаменты, разложенные на столе и вижу, что оценки на всех давно проставлены, даже чернила высохли. — Как поживает Ханна? — Всё хорошо, как и положено. Вроде бы… Оливер почти не спит ночью, у него колики, плачет, а от этого просыпается Алиса. Потом они плачут вдвоем, а иногда и втроем, вместе с Ханной. Да уж… — усмехается мой крёстный. — Дети — это непросто, Руби. — А ты помогаешь Ханне? — хмурюсь я. — А для чего, думаешь, я возвращаюсь каждый вечер домой? — Но не сегодня. — У меня много работы, — повторяет Невилл и без цели двигает по столу давно проверенные работы третьекурсников. — Иногда приходится задерживаться. Я встаю, вытаскиваю из кармана носовой платок и иду к умывальнику, чтобы его намочить. Затем возвращаюсь к Невиллу и, обойдя стол, вытираю с его груди засохшее пятно. — Кажется, Оливер на тебя срыгнул, — вздыхаю я. — Надо иногда в зеркало смотреть, профессор Лонгботтом. Может, дети это и сложно — но вместе вам с Ханной должно быть легче. Это всегда так: вдвоём проще. — Смотрите на неё, какая рассудительная, — ехидно щурится Невилл. — Лучше бы ты так здорово рассуждала прежде, чем бомбить слизеринские часы в Большом Зале. — Ну-у… Это случайность. — Конечно, а как иначе? Надеюсь, ничего такого ты больше не выкинешь? Мне, знаешь ли, сложно лгать твоим родителям о том, что у тебя нет никаких проблем. Мне только этого не хватало: проверять навыки ведения допроса самим Гарри Поттером. — Это он умеет, — усмехаюсь я. — Его учили. А у мамы это природное. — Спасибо, успокоила. Ты обещаешь, что больше не схлопочешь наказание? Хотя бы ты. Кто-нибудь на нашем факультете вообще может прожить хотя бы неделю без посещения кабинета директора? Я заканчиваю с пятном и вручаю платок Невиллу. — Обещаю, что постараюсь, — киваю я. — Уж постарайся. Я ведь декан, я должен всё это тебе сказать, и… — тут он машет рукой на свои собственные слова и, подперев подбородок кулаком смотрит на меня с улыбкой. — Всё равно толку нет. Лучше расскажи всё же, зачем пришла? Только честно. Оказывается, это непросто. Говорить обо всём этом. Но я вдруг вспоминаю, что свою старшую дочь Невилл назвал в честь мамы. Родители Невилла тоже пострадали от Волдеморта, пусть и от рук его приспешников, сути это не меняет нисколько. — Можно вопрос? — решаюсь я, надеясь, что смогу складно объяснить, что вообще хочу. — Ты никогда не задумывался… Ну, то есть… В общем, не думал ли ты, кто виноват в том, что Том Реддл стал Волдемортом? Понятно, что все боролись против него во времена его могущества, но когда он был ещё безобидным… Я читала, что с ним и тогда уже всё ясно было. Эти рассуждения о чистоте крови и всякая жуть… Да уж, не так и складно вышло, но я слишком расстроена, чтобы говорить умные вещи. Но Невилл, кажется, меня понял. — Задумывался иногда, — кивает он, расправляя мой платок и аккуратно складывая его снова. — Реддл вызывал опасения у Дамблдора ещё в школьные годы. — Правда? — Да, это мне рассказывал Гарри. Он не очень любит обо всём этом говорить, но иногда, бывало, и делился. Но если ты думаешь, что всё это было очевидно, что у Реддла на лбу было написано, что он станет настоящим монстром, то ты ошибаешься. Не все были столь проницательны, как профессор Дамблдор. Реддл умел очаровывать. Манипулировать и притворяться. Он много чего умел, да… Главное, что всё позади. — Позади, но пострадало ведь столько людей! — И мы должны об этом помнить, Руби. Помнить, чтобы никогда больше не повторять прошлых ошибок. И жить дальше. Я цокаю языком. Всё это я десятки раз слышала на всяких важных сборищах, куда папа с мамой брали меня с самого детства. И нет, я не думаю, что в этом нет смысла, просто хочется услышать что-то ещё. Невилл же замечает мою реакцию и хмурится. — Что тебе не нравится? — Мне всё нравится. Я не понимаю только, как можно смириться со всем этим и больше не париться… Как папа смирился с тем, что потерял так много близких людей, как смирился ты, что никогда толком не знал своих родителей. Вы все делаете вид, что это было неизбежно, а я говорю, что всего этого можно было избежать, понимаешь? Если бы не дурацкие ошибки всяких… волшебников. — Ты говоришь о чём-то конкретном? — Нет, я говорю в целом. Невилл некоторое время меня разглядывает. На усталом лице нет ни печали, ни злости, только лёгкая тревога. Он откладывает в сторону мой платок и глубоко вздыхает. — Дурацкие ошибки всяких волшебников… Да, пожалуй, ты права. Только что толку? Руби, мы боролись не для того, чтобы изменить прошлое, а чтобы у вас было будущее. У всех школьных оболтусов, которые покоя мне не дают, у моих детей, у тебя. Мы боролись, чтобы вы сегодня могли жить. Взрывать библиотеки и часы в Большом Зале, дразнить Пивза, превращать головы друг друга в кочаны капусты и ссориться из-за первенства в квиддиче. Мы жили в другое время. И всегда чувствовали эту тень грядущего, все, даже те, кто казался беззаботным. Вам надо помнить об этом, а не о том, кто какие ошибки допускал в прошлом. И я рад, что могу видеть, как растут мои дети, и что им не придётся посещать меня в Больнице Святого Мунго на каникулах. Если вы меня, конечно, не сведёте с ума, — усмехается он. — На что я очень надеюсь. Я улыбаюсь. Не знаю, легче мне стало или нет, но, пожалуй, немного понятнее. — Ладно… — вздыхаю я. — Ты прав, наверное. И раз уж зашла речь… Идите и смотрите, как растут ваши дети, профессор Лонгботтом. Я же вижу даты на домашних работах, это сентябрьские. — Э-э, да? — делает вид, что удивлён Невилл, и перебирает пергаменты с очень озабоченным видом. — Во дела… Совсем заработался. — Конечно. Так что идите и отдыхайте. Я тянусь к нему за коротким объятием. — Ну какая же ты заноза, Руби Поттер, — говорит он, пытаясь побороть мощный зевок. — И прекрати называть меня «профессор Лонгботтом». Я упираю руки в боки и отвечаю, кривляясь: — Смотри какой важный курица крёстный! Целый профессор! Он смеётся и качает головой, провожая меня взглядом. — С наступающим Рождеством, Руби. Я машу ему на прощание рукой и ныряю в темноту коридора. Плакать больше не хочется. *** Утром, незадолго до отъезда, я сижу в Большом Зале с редкими ранними пташками Гриффиндора и Хаффлпаффа. Эмбер ещё не пришла, но это даже к лучшему. Расскажу ей всё, когда поставлю точку. Как только профессор Слизнорт заканчивает завтракать и, завернув пару горячих булочек в салфетку, встаёт из-за стола, я опускаю глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом. Профессор идёт медленно и мне даже в какой-то момент кажется, что сейчас он остановится рядом со мной, но нет. Переваливаясь с ноги на ногу, он исчезает за дверями Большого Зала. Я молниеносно заканчиваю с завтраком и иду за ним. Хотела убедиться, что найду его в кабинете. Коротко постучав, я заглядываю внутрь тесной, уставленной мебелью комнаты. Профессор Слизнорт сидит за столом и, увидев меня, начинает кашлять, подавившись чаем с булочкой. — Доброе утро, мисс Поттер, не ожидал, что вы… Я закрываю дверь, становлюсь перед ним ровно, завожу руки за спину и проговариваю скороговоркой то, что репетировала всё утро в своей голове. — Я хотела сказать, что не злюсь на вас. Вы рассказали мне то, что вас до сих пор сильно ранит, потому что думали, что я имею право знать. Спасибо за это. Мне жаль, что всё так вышло, и что вам пришлось всю жизнь помнить о том, что стало с бабушкой и со многими другими. Но это не ваша вина. Что бы вы ни рассказали Тому Реддлу о темной магии, знать, к чему это приведет, вы не могли. А если бы знали, то наверняка поступили бы иначе. Извините, что вчера убежала. Профессор Слизнорт опускает чашку с чаем, когда я заканчиваю свою речь, и с трудом прочищает горло. Выглядит он при этом абсолютно беспомощно, как нашкодивший ребенок. Я вдруг осознаю, насколько он на самом деле стар… Для меня не новость, что ему давно за сотню лет, но раньше я об этом словно не задумывалась. Полжизни, больше полувека он живёт с грузом вины, а это ведь так утомляет. Да, профессор Слизнорт наверняка жутко устал. — Руби, я бы хотел ещё раз сказать вам, как сильно сожалею о том, что сделал много лет назад, — говорит он почти шёпотом. — Я говорил это вашему отцу, но считаю нужным повторить и вам. Слабость старого учителя — любовь к своим ученикам… Я не мог и подумать, к чему всё это приведёт, поверьте. И простите меня, если сможете. — Вам не моё прощение нужно, — говорю я вполне искренне. — Простите себя, в первую очередь, сами — и тогда, возможно, вам полегчает. Ответа я не жду, сразу разворачиваюсь и иду к выходу. У дверей взгляд падает на небольшой комод, справа от дивана. Как и на всех плоских поверхностях в кабинете, на комоде стоит колдография в серебряной рамке. На ней, совсем ещё молодая, возможно, не намного старше меня, стоит в старом кабинете Зельеварения бабушка Лили. Она очень красивая, улыбается и на щеках появляются ямочки. Склонив голову немного вбок, она словно разглядывает меня, а я её. У папы есть колдографии дедушки и бабушки, но на всех они взрослые. Я даже не знаю, как смогла узнать её такой юной, но точно знаю, что это она. Снимок стоит на самом видном месте, совсем один. Все бывшие ученики Слизнорта на всех колдографиях в кабинете демонстрируют свои достижения: оставляют помпезные подписи и автографы на снимках, красуются своей важностью на пышных приёмах в министерстве. Даже мама с папой выглядят слегка высокомерно на своей, и я почти уверена, что Слизнорт этому рад. Но не бабушка Лили. Слизнорт выбрал именно эту колдографию неспроста. Потому что это не алтарь хвастовства, а… Я отпускаю дверную ручку и поворачиваюсь к профессору снова. Он так и не отвёл от меня взгляд и не убрал крошки с лица. Только ждёт, что же я скажу. — А вы… Вы можете рассказать мне что-то ещё про бабушку и дедушку?