Letters from the Underground / Письма из подполья

Фёдор играет на виолончели, пока его запястье не заноет. Звуки, издаваемые струнами слишком реальны: почти осязаемо заполняют каждую щель сего пространства, заменяя не только каждую частицу воздуха вокруг, но и шелковисто струясь через само его существо, не ограничиваясь слуховым каналом, но и наполняя замерзшие, иссохнувшие вены. Безмятежность музыки не нарушается. Ноты и волны ртутью разливаются по его нервам, даруя единственное известное ему облегчение от постоянного массированного притока внимания к окружающей среде. Закрыв глаза, он вдыхает спокойствие, когда каждая последняя капля ошеломляющего, болезненного осознания полностью заглушается Страстями по Матфею, прекрасно излитыми в него его единственной любовницей. Фёдор вытягивает шею, в блаженстве откидывая голову назад. Его обнажённая шея демонстрирует величайшее уважение и уязвимость по отношению к виолончели — любовнице — и он не дрогнет, пока песня не поглотит его. Это и есть обожание. Это и есть близость. В бескрайних землях Фёдор прожил свою долю романтики, которую жалкие, меланхоличные литераторы выплёскивали на столь презираемые им страницы. Он познал много вторичных объятий, смертей от поцелуев, огня в чреслах. И всё же Джульетта никогда не смогла бы сравниться с его виолончелью. Джульетта никогда не смогла бы предложить ему то истинное спокойствие. Никакая Джульетта не могла шёпотом пощадить его опустошённую душу, отвлечь его несчастный разум от карминно-горячей кислости «Преступления и наказания», постоянно заливающей его. Никакая Джульетта не могла отвлечь его от этого грязного мира, от его собственной грязной сущности. Его дыхание давно синхронизировалось со струнами, с того самого момента, как он впервые услышал их игру много-много лет назад. Впервые в жизни пустой ребёнок почувствовал гудение и крики струн где-то глубоко в себе. Не гипертехнические и когнитивные, а реальные, человеческие. Та, что сейчас является любовницей, была тогда первой — и до сих пор единственной — сущностью, проникнувшей внутрь его безнадежного существа, проводя деревянными щепками по его артериям, выцарапывая то, что известно как сочувствие. Родство с инструментом стало только глубже и темнее, когда у него появилась собственная виолончель, когда он стал старше. Никогда еще поздние рассветы и ранние закаты не казались такими блаженными, райскими, как когда он проводил их в компании; смычок в его руке — их цепь, завершающая заключенный кровью и песней договор. Это была любовница, к которой он мог прикоснуться. Это была чистая, необузданная страсть. Она создана специально для Фёдора. Он упивается сознанием того, что мало кто прикасался к ней так же. Они так похожи во многих отношениях, думал Достоевский, будучи простым ребенком, с обожанием наблюдающим за инструментом. А теперь этот инструмент принадлежит ему, ровно как и Фёдор — инструменту. Он принадлежит ей даже тогда, когда песня заканчивается и струны заглушают друг друга в знак уважения. Его томное дыхание приводит в экстаз! Хорошее выступление всегда приносило это ощущение, и, ох, как Достоевский это обожает. Как поэтично с его стороны отдавать свое дыхание своей возлюбленной. Как мило со стороны его возлюбленной заставлять его хватать ртом воздух, стать якорем для человечества. И он сильнее привязан к упомянутому человечеству знакомой горячей болью и опьяняющим дискомфортом. Выгнув спину, он так интимно прижимает инструмент к себе, что краснеет от такой близости. Всё ещё зажав виолончель между ног, он наклоняет и поворачивает её так, чтобы правым бедром поддерживать заднюю часть корпуса виолончели, заставляя боковую прижаться ближе. Фёдор не сдерживает низкий стон, вырывающийся из его горла. Звуки постепенно становятся хуже, распутнее, когда он запрокидывает голову назад, распадаясь на части, чарующий изгиб её деревянного корпуса творит чудеса с его хрупким, человеческим телом. Правая рука в ласках блуждает по передней части инструмента, начиная с мягкого движения костяшками пальцев, пока отчаянно не ударяет ладонью по гладкому, глазурованному дереву. Проходит немного времени, прежде чем его зрение начинает мутнеть, по краям растекаются пятна, а в животе тянет. Фёдор издает хриплый, прерывистый вздох, когда пальцы находят струны. Самая первая нота, которую они издают, толкает его к краю. Он прижимается к пояснице виолончели до тех пор, пока не остаётся сил держаться на стуле. Но пока его любовница рядом, она позволяет ему прислонить голову к своей шее, дабы восстановить дыхание.

_

Фёдор не испытывает ничего, кроме благоговения. Достоевский играет своей партнёршей, а она — им. Даже после того, как он вошёл в свою квартиру с противным запахом убийства на кончиках пальцев, она продолжает его обожать. Даже когда он грубо сдирал засохшую малиновую краску со своих ногтей. Кровь на них смешалась с его собственной. Каков беспорядок. И когда Фёдора рвёт кровавым месивом, оставляющим в горле першение и боль, она всё ещё здесь. Ожидает позволения очистить его. И действительно сделает это. Когда Фёдор обнимает свою любовницу, он не убийца. Даже белые ночи, полные тихим молитвенным шёпотом, вызывающим к Матроне, не сравнятся в искуплении с песней его виолончели. И ни одна Джульетта, ни один святой не сравнится с ней. Фёдор заплакал бы, если мог. Плакал бы вместе со своей любовью, которая проводит горячими, успокаивающими движениями по его омертвевшей, иссохшей коже и поёт серенаду. Он никогда не смог бы отплатить чем-то большим, чем жалкая ласка губ к смычку в молчаливом извинении за унылый труп, коим стал. И виолончель простит его.

_______________

Квартира представляет собой ужасный контраст: для Фёдора она особенная, но в то же время болезненно безличная. Он часто задаётся вопросом, как место может быть пропитано своим жильцом, но при этом выглядеть так, словно в нём никогда не жили, каждый раз приходя к единственному выводу: этот контраст всего лишь отражение его собственного бытия в жизненном пространстве. Фёдор и сам является контрастом чего-то такого особенного, но такого далёкого. Деревянные половицы не смеют издавать ни звука под его легкими движениями, когда ноги в носках ступают на маленькую кухню — его любимую часть квартиры. В отличие от остальных комнат, кухня обладает определённым характером: что-то постсоветское и какое-то бежево-коричневое. Удивительно, но деревянные шкафы также ни разу не осмелились скрипеть на него. Достоевский по-особому ценит свою квартиру: это помещение ни разу его не подвело. Легко игнорировать, что заходить туда в определенные дни равноценно зайти в морг. Несколько дней нахождения в квартире порой кажутся целой вечностью. Будто Фёдор выходил в отдельное временное измерение, где есть только он и конверт у входной двери. В этом своем измерении он сидит на ковре в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Вытаскивая письмо, он чувствует сокрушительную волну новообретённого экстаза. Сознание сразу подмечает необычно долгую передышку. В эти моменты яростный стимул переходит в гул. Блаженство длится недолго. Фёдор застигнут врасплох, он силой перебарывает панику, чтобы открыть конверт. Он только что пренебрёг собственной адской бдительностью для чего-то, что не является его музыкой? Он приходит в себя, настороженность возвращается к своему обычному экстремальному уровню. Письмо такое же аккуратное, как всегда, и Фёдор подсознательно благодарен Дазаю за приятный почерк. Он никогда не испытывал трудностей с японским языком, у него были годы, чтобы лично совершенствовать свои языковые навыки, однако конкретно эти буквы делают задачу чтения восхитительно приятной. Достоевский всегда был из тех, кто ценит хороший почерк. 5 февраля, 2012 Фёдор Достоевский, Причина, по которой на написание этого письма ушло гораздо больше времени, заключается в недавней дилемме, с которой я столкнулся. В течение последних двух недель я размышлял как над рассматриваемой проблемой, так и над тем, должен ли я написать тебе об этом. Я так не нашел ответа, а сегодня утром каким-то образом проснулся где-то на берегу Оокагавы. Честно, не помню, как выбрался из воды. Я также не знаю, как это повлияло на принятие решения написать тебе, но, подумав, что раз уж я жив, то почему бы не сделать это. В своём последнем ответе ты заявил о «небольшом просчёте», который я допустил. Это и является корнем дилеммы. Но имеет значение кое-что другое: когда я читал твоё разъяснение по этому поводу, я, к моему крайнему замешательству, почувствовал интригу. Почему моей непосредственной реакцией был интерес, когда ситуация заключалась в собственной ошибке? Разве это не должно вызывать по меньшей мере раздражение? Признаю, я редко ошибаюсь в чём-либо, и в те несколько раз, когда ошибался в прошлом, это невероятно меня бесило. Почему же теперь всё по-другому? Анализируя это затруднительное положение в течение этих двух недель, я лишь усугубил ситуацию, предположив такую возможность: был ли мой интерес вызван ошибкой, являющийся результатом некоторой чрезмерной дедукции с моей стороны? Почему я не только просчитался, но и уделил этому вопросу больше внимания, тем самым усложнив дело? Дело, касающееся тебя, Фёдор. Я не совсем уверен, зачем сообщаю это тебе. Возможно, потому что в прошлый раз твоё мнение было очень полезно. Если хочешь, я могу написать тебе о том, как у меня все складывалось. Ты так же был невероятно прав относительно разницы между поэзией на языке, который знаешь, и на родном языке. Библиотеки сейчас стали намного интереснее. Кроме того, я был чрезвычайно уверен, что ты из больших ценителей тепла, несмотря на твой… характер. Не буду спрашивать, почему ты решил остаться в Петербурге. Я испытываю такое же чувство необъяснимой привязанности к этому городу, несмотря на некоторые неприятные моменты. — о тепле: Многие смутные и спорадические воспоминания, которые у меня остались о моих молодых годах, невероятно теплые. Самое частое — воспоминание о персиковом дереве летним днём. Пейзаж не очень красив, но он вызывает такие эмоции, которым я не могу дать точного названия. Была также книга, которую я однажды прочитал. Сюжет точно уже не перескажу, но вот атмосфера запомнилась очень хорошо. Действие происходило где-то на Средиземноморье, и от того, как была описана обстановка каждой сцены, захватывало дух. Сквозь слова чувствовались океанский бриз и палящее кожу солнце. Я надеюсь однажды снова найти эту книгу, хотя и сомневаюсь, что ощущения будут таким же яркими. Это и есть то «тепло» для меня. Дазай. Пока Фёдор идёт к своему столу, он задается вопросом, как, должно быть, скучно Дазаю. Второй раз за этот месяц. Он не мог не вспомнить об их первой встрече после прочтения слов Осаму о теплоте. Та ночь необъяснимым образом была его любимым воспоминанием, связанным с этим понятием. «Теплом» было покрытие моста, на котором они сидели, дым от сигарет Дазая и воздух, щекочущий лицо. Фёдор обдумывает свои варианты. Он знает, почему Дазай относится к этому так лично. Потеря, уход из Мафии, одиночество и неопределённость, в которой он сейчас находится, сводятся к пограничной близости, которую он, кажется, ищет в этих письмах. Откровенно говоря, Дазай не самый идеальный вариант, с которым можно было поделиться воспоминаниями. Но одного нельзя отрицать: если кто-то в этом мире и мог бы сравниться с Фёдором, то это Осаму. Его гордость велика, но не настолько, чтобы отрицать факт их сопоставимости. Он точно знает, что Дазая не волнуют намерения Фёдора в долгосрочной перспективе. Его желание смерти превосходит все остальное, у него нет тех, кого он хотел бы оставить в живых, и Осаму определённо не обладает запасом самоправедности, необходимым для заботы о судьбе мира или одарённых, так что у него, по сути, нет причин препятствовать планам Фёдора. Следовательно, что плохого в том, чтобы поддерживать знакомство на равных? Потакание этой его неопределённости? Он в любом случае наслаждается стимуляцией мозга от их разговоров. 5 февраля, 2012 Осаму Дазай, На днях я действительно на секунду подумал, что твоё отсутствие означает удачную прогулку по Оокагаве с камнями в карманах. Вижу, это суждение было только на половину правильным. Камни действительно будут эффективным дополнением в следующий раз. Я не обязательно имею отношение к этой так называемой дилемме, и я не сталкивался с подобным раньше, но понимаю твоё затруднительное положение. Ты удивлен, что реакция на ошибку заключается в заинтригованности, а не уязвленном самолюбии, верно? Более того, осознание, что ошибка была, по сути, результатом чрезмерного обдумывания предположений обо мне, делает дело немного более запутанным. Лично я не был так удивлён подобной реакцией. Вывод довольно прост: такие люди, как мы, исключительны; в такой жизни, как наша, редко встретишь человека, способного справиться с вызовом нашей отдачи. И всё же мы не защищены от ошибок, поэтому, когда звёзды сойдутся и человек увидит свою ошибку, легко предвидеть его задетое самолюбие. Теперь, когда ты знаешь, что признание человеком своей ошибки основано на подобной нашей интеллектуальной компетентности — это совсем другая история. Именно эта сопоставимость в первую очередь и подтолкнула тебя к совершению этой ошибки. Ты был слишком увлечён сложностью нашей интеллектуальной динамики, что упустил из виду очевидную, простую реальность. Дазай-кун, я нахожу забавным, что ты советуешься, писать ли о последних выходках, ведь по итогу сделаешь это вне зависимости от моих мыслей. Ну что за ирония судьбы. Как ты уже сказал, привязанность к городам необъяснима. Однако точно могу сказать: Петербургу — особенно тем его частям, о которых ты знаешь, только если сам живёшь там — всё равно, кто ты и откуда родом. Каким бы жестоким ни был холод, он одинаково относится ко всем людям, независимо от того, что они делали. У меня нет причин покидать такое место. — о тепле: Есть что-то неизъяснимо трогательное в нашей петербургской природе, когда она, с наступлением весны, вдруг выкажет всю мощь свою, все дарованные ей небом силы опушится, разрядится, упестрится цветами… Как-то невольно напоминает она мне ту девушку, чахлую и хворую, на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какою-то сострадательною любовью, иногда же просто не замечаете её, но которая вдруг, на один миг, как-то нечаянно сделается неизъяснимо, чудно прекрасною, а вы пораженный, упоенный, невольно спрашиваете себя: какая сила заставила блистать таким огнём эти грустные, задумчивые глаза? что вызвало кровь на эти бледные, похудевшие щеки? что облило страстью эти нежные черты лица? Но миг проходит, и, может быть, назавтра же вы встретите опять тот же задумчивый и рассеянный взгляд, как и прежде, то же… И жаль вам, что так скоро, так безвозвратно завяла мгновенная красота, что так обманчиво и напрасно блеснула она перед вами, — жаль оттого, что даже полюбить её вам не было времени… Так сильно было воздействие природы на такого больного горожанина, как я, почти задыхающегося между городскими стенами. Это и есть то «тепло» для меня. Достоевский. Фёдор наполняет последнюю строчку ложью, решив сохранить своё любимое теплое воспоминание при себе.