Letters from the Underground / Письма из подполья

Простыни под Фёдором подобны глыбе льда. Такое ощущение, что она медленно тает и окутывает его такой же ледяной водой. Обморожением жжёт каждый сантиметр тела. Он выравнивает дыхание, осматривается. Руки дрожат. Брызгая водой в лицо, Фёдор избегает смотреть на себя в зеркало. Он отводит взгляд от отражения, которое видел во сне буквально несколько минут назад. Только теперь менее реальное, менее живое. Человек из его сна — его доппельгангер — был одет в ушанку Фёдора, в его пальто; физическая составляющая почти идентичная, только выражение лица до боли неподходящее. Это было его собственное лицо, его собственное тело, но сам Достоевский был лишь сторонним наблюдателем, пока двойник сидел там во всей своей факсимильной красе. Человек в коже Фёдора улыбался; глаза, которые он редко когда видел такими светящимися, были полны ... чем-то живым. Мягкость его черт вызвала у Достоевского тошноту, когда тот наблюдал за человеком, выглядевшим точь-в-точь как он, но при этом разительно отличающимся. Фёдор действительно улыбается, и черты его лица действительно смягчаются, но это никогда не было ничем иным, как тщательно обработанной личиной изящества, достоинства. Но то, что он видит сейчас на своём другом лице, — что-то вполне реальное. Он плохо помнит обстановку, только витражи и высокие деревянные двери, заперающие его в комнате с доппельгангером. Он, казалось, не замечал Фёдора, но само выражение его лица душило желанием уйти. Этот человек не мог быть им. Он бросился к двери, судорожно хватаясь за ручку и безрезультатно поворачивая её. Но когда посмотрел на свои руки, его встретило тёмно-фиолетовое сияние, которое, казалось, охватило всё его тело. Он был Наказанием. Человек, всё ещё равнодушный к Фёдору, глядел куда-то мимо него таким искренним взглядом — что было очень странно лицезреть на своём-чужом лице — который мог быть направлен только на Аннулирующего. Но Фёдор не успел рассмотреть Осаму Дазая — проснулся, покрытый инеем. Фёдор позволяет образам смыться под душем вместе со всеми своими догадками, – отчаянными попытками найти объявление. Он передерживает заварку в чае и забывает надеть перчатки перед выходом из дома. "Какой кошмар. Когда я стал настолько недальновидным?" Достоевский не жалеет о переписке с Дазаем, но на этот раз он действительно не понимает, что чувствует по поводу сложившейся ситуации. Фёдор уже пришёл к выводу, что ему нечего терять и нет причин опасаться угроз со стороны этого человека. Достоевский почти чувствует, насколько, должно быть, дезориентирован собеседник, видящий насквозь его элегантные надписи. Он знает, что сейчас Дазай не заинтересован прямо противостоять ему в таком положении, и, скорее всего, начиная с этого момента, никогда не будет. В последнее время он довольно часто появлялся во снах Фёдора, особенно в прошедшие две недели, в течение которых на его столе лежит нераспечатанный конверт. В письме Дазай, должно быть, повествует о своих текущих авантюрах, согласно его прошлым словам, но Достоевский не знает, чего ещё можно ожидать на этот раз, и он откровенно измотан. Для Фёдора, у которого был только один друг, этот повторяющийся процесс отдачи и приёма даётся не так легко, как он изображал с присущей ему достойной, грациозной артикуляцией. Вербализация его мыслей происходит только после тщательной фильтрации и последующей оценки каждого возможного результата вследствии каждого употреблённого слова. Процесс, который, несмотря на то, что занимает максимум долю секунды, всё равно высасывает Фёдора досуха при постоянном использовании. Однако это вовсе не причина, по которой он избегает письмо. На этот раз Достоевскому небезразлично содержимое конверта, он даже не знает, почему избегает его, усугубляя пытку. Потому винит во всём усталость, которую в последнее время ощущает сильнее обычного. Он решает оба обстоятельства — необъяснимую умственную усталость и уклонение от письма — взамообъясняя одно другим. "Прочту его сегодня ночью", — размышляет Фёдор, прислонившись к полустене, отделяющей его от Невы. Он занят размышлениями о том, насколько вода должна быть холодной: начинает с оценки температуры воздуха, стараясь определить её как можно точнее. Или так ему хотелось верить — Фёдор не уверен. Пальцы в карманах начинают неметь. Переходит к скорости ветра и плотности воды. Он обдумывает свои последние отчёты: некоторые свидетельства о нахождении Книги в Швеции. Достоевский не настолько наивен, чтобы легко поверить в это, и не глуп, чтобы упустить возможность. Далее идёт скорость теплообмена. Расчёт занимает у него двенадцать секунд, а обратный путь до квартиры — сорок восемь минут. Он задаётся вопросом, когда февраль пролетел так быстро и почему его астения ни в малейшей степени не ослабевает, как обычно бывает примерно в это время. Проверка периметра. Кошки. Дверь. Шторы. Остаток дня Фёдор читает, молча прокладывает себе путь подальше от уныния, грозящего выплеснуться через край. Что он будет делать на этот раз, если вариант со Швецией потерпит фиаско? Сколько ещё серых часов и белых ночей работы ему придётся пережить? Сколько ещё вердиктов ему придётся вынести до следующего прорыва? Сколько лет жизнь Достоевский отнял одним прикосновениеи у несчастной пешки, с учётом всех наказаний, которые ей пришлось вынести? Сколько ещё раз Достоевскому придётся смотреть на себя в зеркало и видеть, как на него в ответ взирает фиолетовое сияние? Может быть ему стоит выследить Коллекционера, дать возможность полностью потерять себя, встать перед ним на колени — умолять туману Драконии поглотить его и яростно царапать кожу, пока тот не отделит его от грязи собственной способности. Фёдор знает, что это не обернётся убийством, как делают другие способности под действием тумана. Но всё, что ему нужно, всё, о чем он когда-либо просил — это разлом, каким бы кратким он ни был; он будет рад даже нескольким минутам утешения. Достоевскому не терпится взять несколько книг и самому отправиться в Швецию, но он знает, что пользы от этого будет не больше, чем просто доверить своим людям рисковать жизнью. Отчаявшиеся люди с работой справятся, никуда не деться. Пройдёт по меньшей мере восемнадцать часов, прежде чем он получит весточку. Наконец его взгляд падает на конверт. 11 февраля, 2012 Фёдор Достоевский, Эффективность твоей игры в подбор слов всегда впечатляла меня, но по-моему ты только что превзошёл сам себя. Твои слова о тепле мне приходилось перечитывать снова и снова, и тем не менее, что удивительно, их эффект ничуть не ослабел. Читая твой монолог о городе — чахоточной девушке— я словно видел его собственными глазами; ощущал воздух, который он испускает, в своих легких. Это пробудило невероятное желание находиться там же, где ты. Если даже простое чтение этого рассказа казалось таким великолепным и осязаемым, то я желаю увидеть это своими глазами, прежде чем умру. И хотя быть свидетелем того пейзажа, что ты так великолепно описал, с моей скромной иностранной точки зрения никак не равнозначно положению человека, которому родственна "чахоточная девушка", тем не менее я готов побыть наблюдателем. Впоследствии этим портретом ты возбудил во мне ещё одно незнакомое желание: что-то ностальгическое, давно забытое и выброшенное. Пробудившееся чувство тоски по родным мне пейзажам, переменам, природе. После трёх и двенадцати часов чтения твоего письма, я принял решение. В ту же ночь я, схватив сменную одежду и бювар, отправился в Канаги. Поездка была невероятной: её воздействие на мои нервы было совершенно необходимо. Море, несмотря на темноту, в течение всего первого часа маячило на переферии зрения, а Лист оказался приятной компанией. Я сделал несколько остановок; время от времени я проходил мимо какого-нибудь места: будь то клочок травы или бетонная плита, мне казалось, что оно взывает ко мне, обвиняя в совершении невообразимого преступления: не лёг на него в такую безоблачную, звёздную ночь. Я добрался до города в четыре тридцать девять, несколько часов назад, и сказать, что я был поражён - ничего не сказать. Если бы Канаги был той хилой девушкой, то всё, чем бы она стала - индустриальной фракцией системы, оболочкой её прошлого "я". Сейчас мои воспонимания о взрослении такие же туманные, как...ну, ты знаешь. Но даже я вижу преступления, совершенные против природы, которые когда-то произошли здесь. И всё же, несмотря ни на что, после небольшого бесцельного блуждания я нашёл то, о поисках чего и не подозревал. Тебе знакомо это чувство? Когда что-то случайно встаёт на свои места, независимо от твоих ожиданий, складываясь чертовски хорошо. Когда я стоял у подножия этого, казалось бы, случайного холма, имея лишь смутные воспоминания о том, как сюда попал, я посмотрел вверх, и... вот оно. Я нашёл персиковое дерево, Фёдор, то самое, из тёплых воспоминаний! Оно состарилось, пока ещё без листьев и цветов. Но оно здесь! Оно всё ещё здесь! Нетронутое, не оскверненное ветрами, превратившими ту "девушку" в механическую мануфактуру. Я пишу тебе сейчас, Фёдор, прислонившись спиной к дереву, а солнце встаёт напротив меня, как это было тогда, много лет назад. Пейзажи — это всё, что не удалось сохранить моей памяти; так красиво. Солнечные лучи словно смывают с меня заботы последних десяти лет, возвращая к той беззаботности, с которой я впервые сидел здесь. Теперь я чувствую, что в ответ я наконец-то выполнил некий невысказанный долг, вернувшись сюда и отдав дань уважения руинам города, который покинул. Всё в пользу той же Йокогамы, которая с самого моего приезда относилась ко мне исключительно недоброжелательно. И всё же я цеплялся за неё, отбрасывая остальное: это чувство, этот пейзаж, это дерево. Я бы хотел, чтобы ты тоже испытал это; я почти чувствую, как поток крови возвращается в мои вены, словно из прорвавшейся плотины. По-моему, справедливо, что каждый из нас время от времени становится свидетелем чего-то подобного. Читая, я позавидовал твоему описанию цветущей, некогда хрупкой девушки, но теперь понимаю, на что похож этот образ. Блаженство. Я не могу не поблагодарить тебя, Фёдор, за то, что в очередной раз открыл мне глаза. Дазай. Хорошо. Достоевский определённо не ожидал такого. Давно следовало бы привыкнуть к непредсказуемости Дазая, но каким-то образом тому каждый раз удаётся его удивлять. Чёрт, почему он так долго ждал, чтобы прочитать это? Почему так легко решил, что это будет утомительно, хотя на самом деле всё оказалось наоборот? Чтение было сродни приятным историям, которые он читал в детстве, когда все вещи были немного более ошеломляющим, чем есть на самом деле. И действительно, он чувствует, будто хаос в его голове стал немного тише, клубки и узлы его нервной системы немного ослабли. Отрада? Неужто это она? Но Достоевский не против. Нет ни острого желания бежать, ни даже паники. Вместо этого он покрылся румянцем от незнакомого удовлетворения. Потому пишет в ответ, полный решимости не позволить упустить этот момент. 26 февраля, 2012 Осаму Дазай, С тобой очень легко признать некоторые вещи, ты знал? Может потому, что я считаю тебя достойной причиной пренебречь собственной гордостью. Впрочем, независимо от этой самой причины, должен отметить, насколько приятным было чтение. Как я разочарован, что такие приятные слова две недели лежали у меня на столе, заключённые в тёмном конверте. Если бы я знал, какие чувства вызовет у меня это письмо, то прочитал бы его сразу же, как только увидел у своей двери. Я также признаю, что задержка была вызвана невероятным унынием, преследующим меня на протяжении упомянутых двух недель. Хотя, я полагаю, ты уже понял это, сюдя по тому, что ты остановился на вежливости вместо своей обычной невыносимости и настаивании на ответе. Как милосердно. Мне также льстит твоя оценка моего письма, хотя нет необходимости благодарить меня за вдохновение, учитывая, что твой ответ, так или иначе, заставил меня ощущать нечто похожее. К слову, мне кажется, наконец-то настала моя очередь задавать вопросы. Дазай-кун, я не сомневаюсь в первопричине твоего первого письма ко мне — в конце концов, мышлением мы очень похожи — потому вполне имеет смысл, что я тот, к кому ты обратился в такое тяжелое время. Но вот что я хочу знать: почему же ты продолжаешь писать мне даже после того, как получил ответ на свой вопрос? Что ты хочешь от меня, Дазай-кун? Или ты просто преследуешь эгоистичную цель? Заполняешь пустоту своей недавней трагедии? Что же ты ищешь? Лекарство от скуки? Не чувствуй себя обвиняемым, мне просто любопытно, и я продолжу писать независимо от твоего ответа. На самом деле, я, в поисках твоего повода, гоняюсь и за собственным, потому что не представляю, почему уделяю тебе столько времени. Откровенно говоря, мне также хотелось бы знать, не будет ли наше общение мешать моей работе. По моей оценке, у тебя нет на это причин, но мне хотелось бы основываться не только на предположениях. И я уверен, что ты не соврёшь. Ох, и ещё, Дазай-кун, в следующий раз, когда будешь в Канаги, прикрепи фотографию того дерева; оно разожгло во мне любопытство. Достоевский. Фёдор хранил каждое отправленное Дазаем письмо в специально отведённом ящике, который освободил исключительно ради них. Но он положит туда только копию сегодняшнего письма. Оригинал же отныне будет бережно храниться в отдельном кармашке его кошелька.