смейся, как сумасшедший (-лузер)

В неловком молчании минуты кажутся ему часами. Он варит Ёнджуну кофе в давно не используемой кофеварке, всем телом чувствуя его пронзительный взгляд: от него дрожат ноги и руки совершенно не чувствуются. Краем глаза он видит не выкинутый фантик от батончика, задвигает его под духовой шкаф, лишь бы Ёнджун не увидел — почему-то разводить перед ним бардак совершенно не хочется. Как будто раньше, три или четыре года назад он не видел, в каком ворохе из одежды и мусора он жил в депрессивные эпизоды, для друзей именуемые хандрой. Интересно, думал он, после того, как они узнали всю правду, хоть кто-то из них сопоставил его поведение с открывшейся им болезнью? Он не оправдывал свои поступки ей. Он знал, что дело не в маниакальном желании совершить что-то немыслимое, что дело исключительно в нем настоящем, но признаваться в этом остальным было стыдно. Будто без признания они не увидят в нем то, насколько сильна его эгоистичная сторона. Мама всегда говорила, что здоровый эгоизм имеет место быть, пока он не вредил людям вокруг. Только она своим словам не следовала, а он другого примера не видел. Ёнджун пил холодный американо без сахара и сиропов, и Бомгю ненавидел себя за то, что все еще помнил это. Он обернулся к холодильнику за льдом и честно старался не смотреть в сторону сидящего на диване человека. Сложно было даже заставить себя открыть дверцу, и он застыл истуканом, едва передвигая конечностями. Форма для льда в руке дрожала, пока он выдавливал кусочки в высокий стакан. — Помочь? — зачем-то спросил Ёнджун. Он должен был сидеть молча. Он не должен был произносить ни слова, чтобы Бомгю не думал о звуке его голоса и о том, что даже сейчас, хоть и неохотно и без капли энтузиазма, он предлагает помощь. Вместо ответа он отрицательно мотнул головой. Кусочек льда упал мимо стакана. От нервов, от ступора, от пустоты в голове он закипал. Отшвырнул форму в сторону и схватил пачку сигарет со столешницы, нервно прикурил — колесико пощелкивало и огонек загорелся не сразу. Ёнджун не встал со своего места. Бомгю оперся руками о тумбу, лишь бы не упасть на дрожащих ногах. В животе что-то противно и пусто ухало вниз. У него не было ни слез, ни желания закричать от отчаяния, что он сейчас испытывал — он хотел бросить все и упасть на диван рядом с Ёнджуном, обнять его так крепко, как только получится ослабевшими ватными руками, и спрятаться в его объятиях до тех пор, пока все само собой не наладится. Хотел, чтобы момент прошел, как на перемотке, и все сразу стало хорошо — или плохо, он знать не мог и не хотел, — но психотерапевт всегда говорил, что ничего не бывает сразу. Даже прощения. Субин и Кай на него не злились, Тэхён — ненавидел, а что испытывал к нему Ёнджун, он не знал. Должно быть, жгучую обиду и такую же сильную, холодную ненависть, но разве он пришел бы сейчас сюда, в его, Бомгю, квартиру? — Я так не могу, — голос дрожал подобно всему телу, а глаза щипало, но слезы все не шли. Наверное, разревись он сейчас так же, как в гараже Хюнина, Ёнджун бы так же его обнял. Бомгю хотел опустить руки и не решать все взрослыми путями. Он начинал думать, что лучше схитрить: показать себя жалким, настолько, что Ёнджун подорвется и поднимет его с колен, потушит тлеющую сигарету, который он так отчаянно глубоко затягивается, чтобы заполнить горьким дымом пустые легкие, и отложит разговор в дальний ящик. В прошлый раз он неделю проспал в чужой кровати, стоило ли сделать сейчас так же? Сможет ли он притвориться так же натурально, как вышло в прошлый раз, даже если то притворством не было? Повлияет ли это как-то на Ёнджуна? Бомгю чувствовал подступающий обморок, но все равно сделал последнюю затяжку и, потушив сигарету в раковине, запретил себе так думать. Нельзя больше обманывать, твердил себе он, к хорошему не приведет. Был ли у него шанс в этот раз или нет, он не знал, но был твердо уверен, что лишится даже призрачной его частички, если он не будет честным хотя бы сейчас. — Думаешь, я могу? — просипел Ёнджун в ответ. У него сел голос и звучал так, будто он собирается заплакать. Бомгю мотнул головой: не думаю, не можешь. Тебе так же тяжело, как мне, тебе, наверное, даже тяжелее — ты живешь в неведении, пока я строю свою жизнь с чистого листа. — Думаешь, я могу просыпаться и видеть, что тебя рядом нет? — полушепот переходит в полный голос, полный голос — в крик, низкий и грубый, — Видеть, как ты забрал свою ебаную гитару и понимать, что ты ушел навсегда? Три года жить в неведении, пока ты, о молодец, Бомгю! живешь в Сеуле, занимаешься тем, чем мечтал, ходишь по кофейням, заводишь друзей? Он поднялся с дивана. Впротивовес животному голосу медленно ступал ближе, остановился позади и правой рукой оперся рядом с ладонью Бомгю, удерживающей его наплаву. — Ты, блять, живешь! Ушел и живешь, как ни в чем не бывало, а я, — он указывает пальцем на его лицо, переходит на шипение, лицом приближается вплотную. Бомгю вжимает голову в плечи почти неосознанно, — А я думаю: что там с моим Бомгю? Живой ли он вообще? Почему он за три года не написал мне, не позвонил, у него же есть все мои контакты! Бомгю чувствует, как трясутся его плечи. От горячего дыхания в щеку и от шипящих слов, змеиным шепотом проникающих ему в мозг: ты облажался так сильно, Бомгю, что никогда не исправишь этого. — Я любил тебя, блять, больше, чем себя! Я никого так сильно не любил, как тебя, а ты — ты сраный эгоист, который думает только о себе! Ему хочется закричать: я думал о тебе все эти три года! Думал каждый день, а потом обманывал себя, что забыл, думал о тебе каждый период своей жизни, я страдал так же, как ты! Тебе должно быть жаль меня, так почему же ты не можешь просто меня пожалеть? Но он молчит, потому что это — абсурд. Потому что от собственной жалости к себе его тошнит и хочется вырвать прямо в раковину, не постеснявшись ни Ёнджуна, ни себя самого. — Чего молчишь? — его голос теперь насмешливый, такой почти искренне смеющийся, что Бомгю сжимается еще больше, — Думаешь, раз тебе плохо, то остальные не имеют права на эмоции, да? Не весь мир крутится вокруг тебя, Чхве Бомгю. Вокруг тебя — только ты сам, и всем на тебя наплевать. Его слова болючие. Хуже, чем режущее по коже под коленом острое лезвие, чем затекшее от недели в постели тело, чем ноющие мышцы от сна на бетонном полу старых подъездов, в которых он ночевал в Сеуле. Они больнее, чем собственные мысли, грызущие изнутри черепную коробку. Хотя, думает он, и грызть ведь больше нечего — он прогнил до самых костей, раз сейчас все еще допускает мысль, что себя — жалко. Что себя — обнять, себя — поцеловать, а Ёнджун — простит. — Я знаю, — сквозь твердый ком в горле выдавливает он, сильнее сжимая столешницу в руке. Пальцы ноют, — Мне нет оправдания, но не вини меня за надежду. Он просит почти слезно, лишь бы Ёнджун перестал дышать ему в щеку, возвышаться над ним, смеяться в лицо и говорить такие вещи. Совершенно оправданные, потому что Субин и Кай тоже уйдут, а Хёнджин, например, даже не знает о том, что он сотворил. Его истинное лицо не видно даже в зеркале. Потому что Бомгю привык считать, что все — вокруг него. Потому что, как сказал Ёнджун, вокруг него — только он сам, и всем на него наплевать. — Я виню тебя за все, что произошло в моей жизни. В твоей надежде виноват только ты, потому что тебе ее никто не давал! — Ёнджун снова срывается на крик. В самое ухо, но Бомгю не осмеливается отстраниться. Он цепляется взглядом за лежащую на столе кислотную зажигалку и крепко зажмуривается в надежде, что, когда он откроет глаза, Ёнджуна рядом уже не будет. Но, как он сказал всего секундой раньше, в надежде виноват только он, — Чертов Субин вытрет о тебя ноги так же, как это сделал ты. Эти два придурка думают не головой, а серой массой, раз считают, что ты изменишься. Бомгю это знает, но не решается даже кивнуть. Не хочет показывать ему своего смирения. Не хочет так просто перед ним сдаваться в желании оставить Субина и Кая рядом с собой, чтобы окончательно не потонуть в собственноручно сделанном бассейне из отчаяния и одиночества, в котором виновных больше не было. Он плавал там один. — Ты — кусок дерьма, Бомгю, — будто в завершении, шепчет Ёнджун, — И ты навсегда таким и останешься. Кубик льда, упавший на столешницу, тает. Ёнджун хлопает дверью, а Бомгю бессильно оседает на пол и скользит по линолеуму мокрой ладонью. Он ударяется лбом о металлическую ручку тумбы, и этот удар становится последней каплей — он рыдает, лежа на полу и не помня себя. До боли в голове, до саднящего от крика горла, до содранной кожи на тыльной стороне ладоней, которые он царапает в отчаянной попытке хоть как-то себя успокоить. А следующим утром он надевает нитриловые перчатки, морщится от того, как щиплет кожа, и четыре часа сидит в одном положении в попытках вывести самую идеальную татуировку из всех, что когда-либо делал. Клиентка уходит от него до безобразия довольная его приятной компанией, непрекращающимися шутками и смехом, вкусным кофе, который он снова варит в кофемашине, лишь бы не думать, что за год он готовил в ней лишь дважды, и красивой безболезненной работой. Бомгю собой остается полностью недовольным. Субин зовет его на кемпинг в горах за городом на три дня, Кай параллельно пишет список необходимых для жизни там вещей, обещая, что палатки и все снасти они возьмут сами, а Бомгю читает их сообщения и откладывет телефон в сторону. Он сбрасывает их звонки, уходит из квартиры на весь вечер, чтобы, если они решат прийти, не биться головой о стены в попытках сдержать себя и не открыть им дверь. Он закрывается в себе осознанно. Слабеет, понимает, что это — конец всему, и не хочется больше ничего исправлять. Снова уходит и от Субина, и от Кая, и болезненно радуется так и не данному обещанию с ними остаться. Неделя за неделей, он работает, не покладая рук, и разговаривает только лишь с клиентами: шутит с ними, как раньше, рассказывает много историй из своего со стороны кажущегося интересным прошлого, и до победного ломает себя с каждым прожитым днем. Кай перестает писать ему через неделю, Субин — через три. Три долгих недели, в которые он продолжает открывать диалог, отмечать сообщения прочитанными, чтобы показать, что он намеренно их игнорирует. Он сбрасывает все звонки, не оставляя ни один пропущенным, думает, что сработает, но совершенно забывает о настырности Субина. Он снова все рушит. Ненавидит себя за это, но понимает, что возненавидит всех вокруг, если те слова окажутся правдой. Ёнджун, кстати, всегда любил выражение «иди на опережение». Бомгю ее воплощает во всей присущей ему красе. Хёнджин не пишет ему ни разу за все эти недели, что они не видятся с того дня после театра, но Бомгю уже давно убедился в статусе их несуществующей дружбы, так что даже не расстраивается. Он абстрагируется — почти успешно, — и привыкает к самоуничижению, следующему за ним по пятам с начала его осознанного возраста. Нескончаемо радуется своему умению все маскировать. Ёнджун добавляет его в черный список и инстаграме и больше не пишет. Бомгю смеется: ожидаемо, кто в здравом уме напишет после этого? Он высказал все, что хотел, и Бомгю следует быть благодарным за все сказанные им слова, с каждым днем осознаваемые им как одна-единственная истина, кроме которой больше не может быть никаких вариантов. Он глотает таблетки, стоя перед зеркалом, в немыслимом количестве, запивает их водой из-под крана и надеется, что не вырвет раньше, чем они отравят его организм. Накрашенный, с уложенными волосами, он даже в грязно-зеленом свете выглядел здоровым и лишенным проблем. Умелая маскировка, замечает он про себя — всегда прокатывало. У него не случилось отравления, его не стошнило, у него не заболела голова. Лицо покрылось сыпью, краснота распространилась на шею — и все. Пустой бутылек из-под таблеток остался валяться в раковине ванной комнаты, пока он лежал на кровати, глядя в потолок, и мечтал закрыть глаза, лишь бы не проснуться сегодняшним вечером. Зачастивший просыпаться в начале восьмого утра, он терял энергию уже к двум, и сейчас не мог понять, отчего чувствует себя так вяло: от бессонницы и хронической уже усталости или от горстки белых пилюль, оказавшихся лишь плацебо. — Неудачная попытка суицида, — по слогам нараспев проговорил он, не столько чтобы проверить, умеет ли он еще говорить, а для того, чтобы убедиться в этом в самом деле. Затуманенным уставшим мозгом он не умел думать, жил на автомате, работал так же — кончились все эмоции. От произнесенного вслух слова «суицид» у него даже не екает в сердце. Ему удается уснуть и, к сожалению, удается проснуться. В десятом часу вечера за окном, не зашторенным ни жалюзи, ни дешевыми синтепоновыми одеялами, все еще светло, и он проклинает все вокруг, стоит ему открыть глаза. Голова нещадно раскалывается, а все конечности становятся ватными, и он, наконец, чувствует последствия своего безрассудного поступка. — Не хватало еще прощальной записки в инстаграме, — бормочет он себе под нос, с трудом усаживаясь на матрасе. Пол под босыми ногами ледяной. Он двигает пальцами в попытке их размять, упирается подмышками на колени и свешивает голову вниз. По вискам стучит. Стоящим под рукой зонтом он подталкивает к себе лежащие на кофейном столике сигареты и зажигалку, прикуривает и безвольно опускает уже уставшие руки. Что ему делать, он не знает. Дома скучно — нет желания ни прибираться, ни смотреть фильмы или сериалы, слушать музыку. В последний раз он видел кино с Субином и Каем, до этого была трехчасовая постановка в театре с Хёнджином, а дальше он даже не помнит. На телефоне зарядка горит красным: остался один процент. От прохлады из открытого окна он совсем остыл и жутко зависал, и Бомгю в тысячный раз проклял себя за невнимательность, но потом вспомнил: он ведь желал не проснуться. Так была бы разница, разрядился телефон или нет? За зарядкой приходится идти к компьютерному столу, а идти назад уже лень, и он падает в скрипучее кресло и раскручивается на нем, закрыв глаза. Тошнота и головная боль тут же дают о себе знать, но причинять себе неудобство намеренно ему нравится — так он чувствует, что еще жив. Но метания в голове о том, чего он желает больше, надоедают, а отвлечься от них трудно — его не интересует совершенно ничего. Он включает компьютер, лишь бы чем-то занять себя, зачем-то подключает все три монитора и думает во что-нибудь сыграть, но прежде по привычке открывает инстаграм и, сам не зная зачем, лезет в аккаунт Субина. Там, ожидаемо, в одной из восьми историй совместная с Тэхёном фотография. Потеряет ли он хоть что-то, если сейчас ему напишет? Он отправляет незамысловатое и простое «Привет», и есть лишь два варианта: ответ или игнорирование. К игнорированию, скорее всего, добавится черный список как с Ёнджуном. Удивится ли он, если Тэхён ему ответит? Да и что он скажет, если будет так? Нужно ли ему вообще вести с незнакомцами диалог, особенно с теми, которые прежде, чем уважительно поклониться, избивают его и оставляют сломанную переносицу и два противных синяка, наплывших под глаза из-за кровотечения. Когда Тэхён ему отвечает, он все же не удивляется, но зато радуется тому, что угадал свою реакцию. Он ищет провод от светодиодной подсветки под столом, когда слышит звук уведомления, и не сразу его открывает — ему часто пишут в инстаграме по поводу татуировок. Он открывает диалог без задней мысли, даже не глянув на отправителя, потому что все еще возится с подсветкой, и когда уже темную комнату озаряет нежно-розовое свечение, он, наконец, обращает на текст внимание. Почему-то простое «Здравствуй», такое очевидно Тэхёновское, греет душу. Эмоция, проскользнувшая лишь на секунду, его удивляет. «Ты кушал сегодня?» — зачем-то пишет он скорее по привычке, чем из искреннего интереса. В ответ Тэхён отвечает ему односложным «Да», и Бомгю его ответ удовлетворяет. «Как жаль» — пишет он. «Почему?» Бомгю сам себе пожимает плечами и отвечает: «Хотел позвать тебя на ужин», — он безбожно лжет, и Тэхён наверняка это знает. Он читает его лучше, чем Бомгю читает сам себя, хотя сейчас, наверное, уже разучился. Только Бомгю прочесть себя так и не сумел. «Пошли», — отвечает Тэхён. Бомгю трет глаза, прищуривается и приближается к центральному из трех транслирующих открытую страницу экранов монитор. Сам себе не верит, но все еще не достаточно дурак, чтобы списать все на разбушевавшееся воображение и ту жалкую надежду, права на которую у него все еще не было. «Свободен сегодня?» — он не надеется на такой скорый разговор, но Тэхён отвечает: «Да», — а следом: «Я у Субина», — затем, через три томительно долгих минуты: «Выходи через десять минут». Бомгю встает слишком резко: голова кружится и его ведет в сторону. Он хватается за обеденный столик и едва не переворачивает его под своим весом, но удерживается на ногах и оседает на пол: выходить куда-то — не лучшая идея. Его мутит и тошнит, а конечности все еще до ужаса вялые. — Неудачная попытка суицида, — вслух напоминает он себе. Чтобы больше не повторять или, быть может, чтобы довести дело до конца. Он и сам не знал, от чего это точно зависело. Его выворачивает кофе, водой и желчью. Желудку даже нечего извергать, таблетки уже рассосались, и он понимает, что его потуги над унитазом настолько бесполезны, насколько их предстоящая с Тэхёном встреча. Но он не намерен отступать. Перед зеркалом вместе с толстовкой натягивает на себя изувеченную улыбку, умывает лицо ледяной водой, чтобы припухлость спала хотя бы немного и глаза не казались столько красными, и выходит раньше времени. Вокруг — ни души. Он смотрит по сторонам, с тоской оглядывает двухэтажные кирпичные бараки и узкую улочку, по бокам которой кое-как припаркованы старые, разваливающиеся уже машины. Поднялся ветер, растормошил еле уложенные волосы и едва не снес его с ног, и тогда Бомгю окончательно понял, насколько плохая была идея выйти из дома. Он трясется, будто наркоман, и чувствует себя примерно также: выжатым от макушки до пальцев ног, но решает не подавать виду. Если он будет общаться с Тэхёном так же, как с Субином и Каем, смысла от разговора не будет. Он прикуривает, выпускает в воздух густое облако дыма. Голова кружится сильнее. Но как с Субином и Каем все еще нельзя. Нужно как раньше: с веселой улыбкой на губах, в шутливой форме и без соплей, и не как с Ёнджуном — молча, напугано и так опустошенно, что невозможно даже слова вымолвить. Весело, повторяет себе Бомгю, как мантру, свободно и шутливо. Как раньше. Он почти заставляет себя. Блондинистая макушка Тэхёна показывается вдалеке в тусклом свете иронично мигающего фонаря. Он идет по асфальту в гору и с каждым шагом Бомгю видит его все больше и ближе, и внутри борется радость и счастье наравне с тревогой и виной. Весело, думает. Поднимает руку в воздух и машет ему, чтобы было видно издалека, и Тэхён на удивление машет ему в ответ. — Можно мне тебя обнять? — просит Бомгю, тут же забывая о том, что нужно сначала думать, а потом говорить. Но это срабатывает уже во второй раз за вечер, потому что Тэхён ему кивает и сам тянет руки. Бомгю истосковался по прикосновением так сильно, что едва сдерживается. Он обнимает Тэхёна, едва его касаясь, и утыкается носом в его плечо, вдыхает его запах — такой привычный, будто он не менял парфюм все это время. Руки на спине сжимаются, Тэхён притягивает его ближе к себе. — Привет, — едва слышно говорит он, — Меня зовут Кан Тэхён, мне двадцать один год. Бомгю слышит слезы в его голосе и тихо посмеивается. Почему они не могли сделать так с самого начала? — Привет, — отвечает он, ярко-искренне улыбаясь, — Меня зовут Чхве Бомгю, мне двадцать два года. — Я студент университета Языков и Культуры, изучаю Филологию, — Тэхён тоже начинает смеяться. Они, должно быть, выглядят по-настоящему смешно, стоя в центре пустой дороги под светом желтых фонарей в обнимку, не отрываясь друг от друга. — А я тату-мастер с трехлетним стажем. Не учился. — Я единственный ребенок в семье, мои родители — учителя, — продолжает Тэхён. Им бы отойти с дороги, присесть хотя бы на скамейку в закутке между домами, только шевелиться совершенно не хочется. Бомгю до боли в сердце комфортно стоять в обнимку, комкая ткань забавного леопардового кардигана и вдыхая настолько родной запах, въевшийся, кажется, в самые альвеолы. — А у меня нет семьи, — ему не грустно от этой мысли, но рука Тэхена крепче сжимается на его лопатке, будто он тот, кто чувствует из-за этого боль, должную быть у Бомгю внутри. — Мне всегда казалось, что я асексуален, но у меня есть любимый человек. Его зовут Субин, ему двадцать три, он учится на стоматолога и подрабатывает в круглосуточном магазине. У Бомгю сжимается сердце от того, что Тэхён это говорит. Субин ему этого не рассказал, он узнал такую по-настоящему значимую для него новость от Кая. В тайне, потому что Субин, почему-то, не хотел ему об этом рассказывать. А Тэхён рассказал ему, незнакомцу, с которым впервые встретился. — А я гей и я одинок, — подытожил он. Тэхён медленно отстранился и утер слезы с влажных глаз. Они блестели — Бомгю совсем забыл, как они у него блестели. Такой до одури красивый и родной незнакомец, и Бомгю хотел бы узнать его поближе и стать ему другом. Он засматривается, стараясь запомнить его изменившиеся — незнакомые, — черты, и Тэхён в эту секунду мотает головой в стороны, улыбается и отступает назад. Сзади него в самом центре дороги стоит Ёнджун и смотрит на них так пристально, будто хочет прожечь в них дыру. Его почти не видно в темноте из-за черной одежды и кепки на голове. Но в этот раз Бомгю отказывается верить своим глазам. Он ведь точно сошел с ума, да? Он коротко хмыкает и переводит на Тэхёна взгляд совершенно пустой. Потому что в голове — пусто, потому что Ёнджун не настоящий и они сейчас зайдут в какую-нибудь круглосуточную забегаловку, закажут еды и вдоволь наговорятся, познакомятся друг с другом, обсудят их жизни, вкусы и предпочтения, поговорят о Субине — он их общий знакомый, они не могут его не обсудить. И о Кае поговорят, но не о Ёнджуне, потому что того здесь нет. — Куда пойдем? — ему не удается скрыть судорожный вдох, но он тут же отгоняет от себя тревогу, трясет онемевшими руками в воздухе и разворачивается в сторону главной улицы, чтобы дойти до ближайшей лапшичной или до кафе. Он решительно идет вперед, хотя Тэхён остается стоять на месте, и уже заворачивает за угол, когда слышит стук тяжелой подошвы об асфальт позади себя. Ему сложно думать, но одно он знает наверняка: он не хочет видеть Ёнджуна. Ёнджун снова скажет ему то, чего он слышать так боится, и он упадет в этот омут повторно. Он не даст им с Тэхёном нормально познакомиться, он вытрет о него ноги — Бомгю натерпелся. Он хочет наладить жизнь и стать таким же, как раньше, или хотя бы собой в эти три года — свободным человеком, который любит себя, свою работу, покупает себе брендовые вещи и не носит их, стаптывает кеды, разбивает коленки на скейтборде, играет на гитаре и коллекционирует пластинки. К тому же, у него запланирован переезд, а нужно ли будет переезжать, если он снова захочет напиться таблеток? Лишняя трата денег. Он идет вперед, не останавливаясь. От почти осязаемого взгляда на спине и от тяжелых шагов хочется разбежаться и спрятаться в первой открытой двери, запереться там, лишь бы не слышать и не видеть, не думать о том, что вот-вот произойдет. Когда Ёнджун его догонит, схватит за локоть и сожмет пальцы так сильно, что станет больно, а потом сам же этого испугается и отпрянет, но у Бомгю не останется духу развернуться и снова уйти, потому что в глазах напротив он увидит надежду, как в зеркале. — Нам надо поговорить, — у Ёнджуна тихий просящий голос, Бомгю передергивает. — Нам не о чем говорить, — возражает он, — Я не изменился за этот месяц. От нервов начинают чесаться покрывшиеся сыпью щека и шея, и он неосознанно трет кожу, лишь бы хоть как-то унять зуд. Ёнджун, заметивший это (замечающий все на свете с самого начала и до сих пор), слишком легко и почти нежно перехватывает его запястья и опускает их вниз. Он сплетает их пальцы, Бомгю едва держится на ногах. — Я не буду перед тобой извиняться, — Бомгю чувствует, как закипает. Ему надоели эти игры, инициатором которых он не был. Он ни разу не последовал за Ёнджуном и не позвал его по имени, звали его — писали в личные сообщения и пришли домой. Растоптали и вытерли об него ноги так показушно-демонстративно, что ему хватило одного раза, чтобы все понять. Он уже твердо решил с Ёнджуном встреч не искать, и с этой хотел уйти. — Тебе и не надо. Ёнджун звучал жалко. Не постыдно — искренне, и Бомгю почти ему верил. Но слова: «Ты — кусок дерьма», «Это все твоя вина», «Тебе никто не давал надежду» мантрой крутились в голове. Они не давали ему поверить полностью. — Я хочу поговорить с тобой, можно? — он все еще держал его запястья в своих ладонях. Бомгю все еще до одури сильно его любил. — С нами будет Тэхён, ладно? Мы оба хотим этого разговора. — Я — нет, — он вырвал руки и отошел на шаг назад. Разбитое лицо и сжатые в тонкую полоску губы не выглядели наигранными. Ёнджун, кажется, вовсе не собирался снова его оскорблять. Но разве теперь он заслуживал этого разговора? Бомгю тоже имеет право держать обиду. — Тэхён-а, идем? — он постарался расслабиться и вернулся к тому, с чего они начали: к улыбке, шутливому тону и отсутствию соплей, — Или по домам? Тэхён мялся, стоя позади Ёнджуна. Бомгю его понимал. Он не хотел ставить его в такое положение, заставлять его выбирать между ними, но оставаться тут не хотел, а упускать шанс наладить отношения с другом — подавно. Он не успел ничего ответить. Ему не дал Ёнджун: он шагнул вперед, снова взял Бомгю за руки — его прикосновения обжигали холодную кожу, как пламенем, и он сжимал пальцы так сильно, будто боялся их отпустить. — Нет. Как в тот день в кухне Кая, когда они спорили о том, в порядке ли Бомгю. Ёнджун тогда смотрел так же и его «Нет» звучало столь же безапелляционно и пресекало все попытки возразить. Только тогда у Бомгю были силы с ним спорить, а сейчас — нет. Он сдавался под его напором и ненавидел себя так сильно, что в тысячный раз пожалел о своем порыве написать Тэхёну. Или о том, что ему не спалось в его День Рождения и он вышел из дома, встретил Ёнджуна в той злосчастной кофейне, встретил там же Тэхёна. О том, что переехал жить именно в этот район, хотя денег хватало жить ближе к центру, и встретил здесь и Кая, и Субина. Он пожалел, что вообще приехал в Сеул. — Ты все мне сказал, хён, — он не чувствовал в себе смелости, но не мог показаться слабым, — Я тебя услышал. Я к тебе больше не лезу. Мое дело, если Субин и Кай меня бросят, и было бы мое, если бы Тэхён сейчас отказал мне и заблокировал меня так же, как ты. Это не твоя проблема, а моя. И я не хочу к одному разочарованию добавить еще. — Перестань, — то, чего Бомгю ждал — зарождающееся раздражение в человеке напротив, сжимающиеся сильнее пальцы и его нахмуренные брови. Так Ёнджун выглядел живее и будто бы по-настоящему. — Я не понимаю, зачем нам с тобой разговаривать, — он дернул на себя одну руку, но лишь пошатнулся на месте. Его ужасно мутило и хотелось присесть, перед глазами медленно собирались черные точки и гудело в ушах, — Отпусти меня, мне плохо. Ёнджун ему не верил. Очевидно, не верил — Бомгю сам себе бы верить не стал. — Поговори со мной. Ты же сам хочешь все наладить, разве нет? — Ты думаешь, мы сможем что-то наладить? — он улыбнулся, потому что его наивность показалась ему действительно смешной. Перед глазами неумолимо быстро темнело, — Я сейчас упаду, отпусти меня. Он не видел лица Ёнджуна и не слышал его голос. Ноги окончательно подкосились, и он вдруг почувствовал себя невесомым. Он позволил глазам закрыться и в последнюю секунду успел подумать о том, что теперь, наконец, уснет — иначе к чему весь этот разговор? Первым, что он почувствовал, оказался звук. Осязаемый гудящий звук в ушах, от которого сдавливало виски. В месте, в котором он находился, что-то ярко светило ему прямо в глаза. Он зажмурился и заерзал. Мягкий матрас под его телом прогнулся. В воздухе пахло чем-то свежим, дул кондиционер — совсем не как у него дома. Может, он у Субина? Он еле открыл глаза и тут же снова зажмурился: светило солнце прямо из окна у изголовья кровати. Резкое чувство дежавю настигло вместе с ощущением чьей-то ладони на его лодыжке и со звуком открывающейся двери. В ногах сидел Тэхён. Потерянный, расстроенный и совершенно опустошенный судя по его взгляду, направленному в никуда, по неопрятной домашней одежде, по растрепанным волосам. Должно быть, он пробыл тут всю ночь и, судя по тому, что солнце уже висело высоко в небе, сейчас было не меньше двенадцати дня. — Доброе утро, — голос хрипел и он прокашлялся. Тэхён встрепенулся, обеспокоенно повернулся к нему и неосознанно сжал ладонь на его лодыжке сильнее, но тут же себя одернул. Бомгю почему-то захотелось улыбнуться. — Ты как? Ты упал в обморок. Бомгю кивнул и вытянул большой палец вверх. Горло нещадно драло, как если бы его тошнило всю ночь, но, судя по всему, его уложили в постель и больше не трогали. Под одеялом оказалось сильно душно, а от светящего в глаза солнца он с трудом открывал глаза. Он отвернулся, оглядел комнату: просторная и светлая, с рабочим столом, шкафом, кроватью, на которой он лежал, и вешалкой, полностью завешанной черной одеждой. Должно быть, он был у Ёнджуна. — Ты переволновался или что-то серьезнее? Бомгю всегда поражала манера Тэхёна переживать, даже когда волнению места быть не должно. Он, честно признаться, не волновался бы так, будь на его месте, но Тэхён все еще оставался собой, и его взгляд, жесты и попытки осторожно поинтересоваться его состоянием и его причиной не вызывали ничего, кроме трепетного тепла где-то внутри. Он не осмелился сказать правду, поэтому выпалил первое, что пришло в голову: — Не ел ничего и переволновался, вот и упал, — он спрятал глаза от солнца в подушке и исподлобья продолжил наблюдать за Тэхёном, застывшим в одном положении на краю кровати, — Сейчас все хорошо, спасибо. Тэхён кивнул и хотел что-то сказать, но его перебила снова открытая дверь. На ее пороге ожидаемо стоял Ёнджун. Такой домашний, в серых спортивках, в обтягивающей безрукавке и в очках на переносице, с растрепанными черными волосами — до невозможного красивый и слишком родной, чтобы Бомгю смог его проигнорировать. Но он все еще прекрасно все помнил — с обмороком и сном память у него, к сожалению, не отшибло. Но теперь, когда в голове прояснилось, он позволил себе предположить: а что, если он искренне хотел поговорить? Без оскорблений, ругани и истерик, без злости, как в первый раз? Наверное, Бомгю его понимал. — Тэхён-а, выйдешь? — он избегал смотреть Бомгю в глаза, зато позволял беззастенчиво рассматривать себя. Наверное, подумал Бомгю, у них может быть второй-третий шанс? Может быть, теперь, когда они все повзрослели, когда он не уступал место болезни в своей голове так, как раньше, и когда не от кого было бежать, они могли бы попробовать по-настоящему любить друг друга, как он когда-то мечтал? Как ночами под мостом, на кухне Хюнина, в его комнате тайком от родителей и под чутким и мягким крылом его матери, ухаживающей и любящей его, Бомгю, как собственного ребенка? Но теперь по-другому: по-взрослому, как у нормальных людей, которые не зависят от чужих людей и чужих мнений. Без его безразличных родителей, у которых на уме лишь собственная репутация, и с полноценным лечением того, от чего всю свою жизнь Бомгю бежал. — Ты соврал, да? — он знал, что Ёнджун ему не поверит. Может, они и не виделись слишком давно, но он всегда умел читать Бомгю гораздо лучше, чем кто-либо другой. — Соврал, — подтвердил он. Нужно попытаться все наладить, думал он. Отношения не могут начинаться со лжи, даже если они останутся друзьями или просто приятелями, не сумев выстроить что-то крепкое и родственное, как он всегда мечтал. Но рассказывать Ёнджуну о том, насколько он жалкий, было откровенно страшно. — Что ты сделал? — его голос звучал мягко противовес отточенным и резким движениям. Он собирал книги со стола, расставлял их на полке и совсем не смотрел на Бомгю. — Тебе это не понравится, — Бомгю закусил губу и сильнее укутался в теплое одеяло, хотя уже до ужаса вспотел. лежа на боку в ворохе подушек, так сильно пахнущих Ёнджуном, он терял голову и был готов отключить разум, лишь бы насладиться моментом подольше, — Ты скажешь, что я жалкий или привлекаю внимание. — А варианта, в котором я о тебе переживаю, нет? — Ёнджун облокотился на столешницу и сгорбился, опустил голову к идеально белой поверхности рабочего стола. У Бомгю от его слов сперло дыхание. — Есть, если мне можно так думать. Ёнджун выдохнул сквозь зубы и сжал в пальцах лежащий под ладонью белый лист. Злой не то на себя, не то на Бомгю. — Я не запрещаю тебе так думать, Бомгю, — выдохнул он, — И был неправ. И я поступил ужасно с тобой, когда пришел и наговорил столько всего. «Я тоже поступил с тобой ужасно», хотел признаться Бомгю, но промолчал. Он так боялся разрушить момент лишним словом, но не грубить и язвить было сложно — как бы он не был виноват, Ёнджун прав: он не должен был говорить тех слов. — Я хочу перед тобой извиниться. И нормально поговорить. Мы можем? — он разделял предложения на слова и говорил так, будто они даются ему с большим трудом. Бомгю говорить тоже оказалось сложно. — Если ты посмотришь на меня. Ёнджун выпрямился и, скомкав лист, развернулся. В его глазах стояли слезы. Бомгю нестерпимо сильно хотелось подойти к нему и обнять, сжать в ослабевших руках его тело и простоять так дольше, чем вчера ночью с Тэхёном в центре проезжей части, если бы только он решился хотя бы пошевелиться. Он не любил сложные разговоры, но прекрасно понимал, что без них — никак. В прошлый раз Ёнджун позволил ему не объясняться и беспрекословно принял его назад, проводил с ним время, будто ничего не случилось, и любил так искренне-нежно, будто Бомгю не был эгоистом, живущим ради себя одного. Это не плохо, повторял про себя Бомгю, пока не идет в ущерб другим. В квартире стояла почти мертвецкая тишина. Бомгю не знал, живет ли Ёнджун один или с Тэхёном, или это и не квартира вовсе, а лишь комната в общежитии, потому еще больше боялся. Он мог вспылить, мог заставить вспылить Ёнджуна, они могли даже подраться — придет ли их кто-то разнять? — Давай начнем с самого начала, хорошо? — чужое лицо в секунду смягчилось. Он сел за компьютерное кресло и уперся локтями в расставленные в стороны колени, прикрыл ладонями, сложенными в замок, рот, и, наконец, посмотрел ему в глаза, — Ты расскажешь, почему ушел? Оба раза. Бомгю кивнул прежде чем понял, что и сам не знает причину. Он не пытался разобраться в своих внезапных порывах все бросить ни разу за эти годы, просто на подсознательном уровне понимал, что дело не в маниакальном желании, а в нем — в том, что творилось вокруг и как угнетало все, чего он касался, на что смотрел и что слушал. Все, кроме друзей, но те не могли быть с ним вечно и ему приходилось возвращаться в школу, в которой их компания прослыла фриками и вечно выслушивала словесные нападки, и к другой компании своих приятелей, с которыми он коротал ночи у круглосуточного магазина с банкой дешевого пива и сигарет, лишь бы не возвращаться домой. С ними ему приходилось вести себя иначе, не показывать себя настоящего и строить из себя подобного им, повторять за ними оскорбления вслед прохожим подросткам — и девушкам, и парням, — и взрослым людям. Лишь бы принимали и лишь бы не оказаться на их месте. С ними он снимал юбки, которые Ёнджун так часто хвалил, прятал длинные волосы под панамы и кепки, чтобы избавиться от нападок хотя бы тут, у круглосуточного. Утром они стояли по иную сторону баррикад. Но утром он был в школе, а в школе — Тэхён и Кай, и Субин с Ёнджуном на перерывах, потому что на их небольшой город построили лишь одно здание с разными корпусами для младших, средних и старших. Было много чего, и вычленить что-то одно из кипы причин казалось неправильным и недостаточным. Поэтому он рассказал обо всем вместе. Рассказал и о родителях: — Отец меня ненавидел, — говорил он, пока Ёнджун внимательно слушал его, не меняя позы, — Он при вас таким хорошим был. Без вас я — никчемный кусок дерьма, — он скривился и увидел, как Ёнджун виновато опустил голову, — А мать меня не замечала. Они ненавидели, что я болею, и ненавидели ходить со мной по врачам. Не следили, принимаю ли я лекарства, и сразу после приема прогоняли меня от себя подальше. Он знал, что Ёнджун не был в курсе всех этих подробностей, поэтому неоднократно удивлялся, почему Бомгю так не хотел им звонить, когда жил в его доме. Он старался быть тактичным и после первого нервного «Не хочу» больше не спрашивал, но они часто говорили об этом с родительницей, когда думали, что Бомгю их не слышал. — Получается, всё вместе? — уточнил он. Он будто сопоставлял в голове факты и ставил галочки на воображаемом списке пунктов, по котором мог бы его простить. Их разговор был больше похож на допрос, но иначе и быть не могло. — Да, — отозвался Бомгю, — В первый раз я еще не знал, каково это, и боялся. Во второй раз я понимал, что делаю. Как будто, знаешь… — он замялся. Сложно было сказать Ёнджуну о том, что ради себя он так легко их бросил, — Я не знаю. — Ты когда-нибудь жалел? — наверное впервые за все то время с момента их встречи Бомгю был так несказанно рад оправдать надежды, так ярко звучащие в чужом голосе. Он кивнул и стыдливо уткнулся носом в подушку. — Всегда. Я постоянно смотрел ваши фотографии и все время читал ваши посты, — признался он, — А во второй раз пожалел сразу же, как сел в автобус. Но мне стало стыдно возвращаться. Ты бы меня не простил. — Это было бы лучше, чем так, как сейчас. Бомгю кивнул. Он чувствовал, как дрожат его руки, сжимающие одеяло у лица, и как становятся влажными глаза. — Я думал, что если не выйду, мы больше никогда не увидимся. Так сильно себя ненавидел. Ну, можешь позлорадствовать, — он улыбнулся совершенно неискренне, — Я думал о тебе все время. С самого первого дня. Ёнджун как-то горько и совсем не по-злорадски растянул уголки губ в улыбке и ребром ладоней вытер постоянно слезящиеся глаза. — Ты мог вернуться в любой момент. Мы всегда тебя ждали. — Вы меня ненавидели. Солнце скрылось за цветастой крышей стоящего напротив дома и Бомгю только сейчас понял, что они где-то рядом с той отвратной кофейней. Неудивительно, что Ёнджун в нее ходит. Говорить оказалось невыносимо сложно. Не столько из-за того, что приходилось признаваться в сокровенном, сколько из-за собственной неопределенности. Он сам не знал ответов на вопросы, потому что никогда о них не думал, и теперь будто пришел на прием к психологу, необходимый, чтобы все это проработать. Впрочем, любой серьезный разговор с Ёнджуном всегда именно так и ощущался. Будто его выворачивали наизнанку, заставляя говорить то, чего он сам о себе не подозревал. — Мы всегда тебя любили, Гю. Сокращение собственного имени из уст Ёнджуна подействовало на Бомгю, как успокоительное. Он расслаблялся, хотя смотреть на напряженную фигуру напротив ему не нравилось, но одно только прозвище так ярко и громко говорило о тающем между ними льде, что он снова позволил себе надеяться. — Почему ты не подошел ко мне в кофейне? — осмелев, спросил Бомгю. Он помнил, как больно ему в тот день было — он шел по пустому городу от одиночества в свой двадцать второй день рождения, не ожидая увидеть ничего нового, но, стоило колокольчику над дверью звякнуть, весь его с трудом устаканившийся мир в секунду перевернулся с ног на голову. Ёнджун пожал плечами и как-то стыдливо перевел взгляд к окну над головой Бомгю. — Побоялся тебя ударить. Причина, оказавшаяся такой простой и очевидной, почему-то его рассмешила. Он откинул одеяло в сторону, позволив себе засмеяться. Ему нужно было подойти и нужно было ударить, ему нужно было врезать так сильно, чтобы он еще долго ходил в маске и прикрывал лицо отросшей челкой, и, может быть, тогда бы все сложилось совершенно иначе. — Тэхён сделал это за тебя, — заверил он и по инерции почесал вправленную переносицу, — Он хорошо мне по лицу надавал. — Я знаю, — Ёнджун тоже улыбнулся. Они приходили к пониманию и былой гармонии маленькими шажочками, оба, кажется, готовые друг другу помочь. Бомгю Ёнджуну открывался: честно рассказывал про то, что с ним происходило, как он снова начал лечение, как сильно он скучал и с какими людьми знакомился, даже если было боязно. Он говорил и говорил, а Ёнджун спрашивал все подряд: про то, как он пришел к татуировке, как научился, как переехал в Сеул и как его угораздило в собственный день рождения гулять по огромному городу совсем одному. Как он смог не сорваться и самостоятельно не побить его за такое откровенное игнорирование, потому что: — Я бы на твоем месте сорвался. — Я знаю, — Бомгю позволял себе смеяться и не чувствовал никакой неловкости от того, что Ёнджун смеется в ответ. Однако, всему хорошему свойственно кончаться. Так было всегда и Бомгю был готов к этому с первой улыбки, поэтому совершенно не удивился, когда Ёнджун снова стал серьезным и, устало откинувшись на спинку стула, кивнул на его ноги. — Откуда это? — Бомгю не сразу понял, о чем он говорит, а потом проследил за его взглядом. Ёнджун говорил про шрамы под коленями, сейчас прикрытые его домашними спортивными штанами. Очевидно, он их видел. — Ты же знаешь ответ. — Давно в последний раз был? Бомгю пожал плечами и поправил ставшую вдруг неудобной штанину. Шрамов не было видно и они его никогда не беспокоили, но сейчас под чужим пристальным взглядом они казались ему чем-то постыдным и неправильным. Тянущиеся от лодыжек к коленями рисунки цветов и травы — как на цветочном поле, — не доставали до белесых отметин и совершенно их не прятали. — Всего один раз делал. Через месяц, когда уехал с первого места, — для него они не были обыденностью, но говорить о них было просто. Самым сложным казалось абстрагироваться от Ёнджуна и представить, что он говорит с врачом или далеким товарищем, про которого он не будет думать еще на год-другой и у них будет время обо все забыть. — А обморок? Люди не падают на всю ночь от голода и нервов. — Почему ты так хочешь об этом знать? Ёнджун скривился и отвернулся. Он нервно барабанил пальцами по собственному колену и старательно не смотрел ему в глаза. То чесал нос, то мочку уха, то поправлял немного сползшую лямку безрукавки. Как признаки не то неловкости, не то раздражения. — Расскажи, — тихо попросил он. Если бы в комнате не было так мертвецки тихо, Бомгю бы его не услышал. Он замялся. Весь вчерашний день — слишком безрассудный, чтобы так спокойно рассказать о нем человеку, которого любишь. Бомгю Ёнджуна до боли в груди любил. Но, если он не скажет, разве у них получится хоть что-то? — Таблетки. Переборщил, — он перевернулся на спину и уставился в потолок, лишь бы не видеть Ёнджуна. Не показывать ему, как ему стыдно за свою слабость и безрассудность, за «Неудачную попытку суицида», о которой так просто перед ним не пошутишь. — Зачем? Из-за меня? Бомгю пожал плечами. Может, и из-за Ёнджуна, а может из-за собственной тупости и желания пойти по легкому пути, в котором не нужно разбираться в себе и переваривать все то, что ему сказали, в чем, на самом-то деле, были совершенно правы. — Часто ты так? Бомгю отрицательно мотнул головой и умолчал, что попытки — не часто. Что мысли — попеременно с мыслями о нем, о Ёнджуне, которые он позже старается заблокировать и сделать вид, будто совсем о нем не думает. — А до того, как ты уехал? В первый раз? Ему хотелось и смеяться, и плакать. Он знал, что разговор будет не из простых, но не догадывался, что они зайдут так далеко. Он не хотел, чтобы Ёнджун ковырял булавкой его старые раны, а хотел лишь спокойствия. Забыть об этом еще на время и, может быть, даже на продолжительное, если только он не оттолкнет Ёнджуна своими замашками. — Я не суицидник, — попытался заверить он. Ёнджун может и не повелся, но виду не подал, — Мне просто было сложно. Ёнджун закивал, провел раскрытой ладонью по щеке и поднялся со своего места. С их разговора прошло, должно быть, часа два — они многое обсудили, но Бомгю не чувствовал никакого удовлетворения. Он понимал, что глупо желать сразу после упасть в теплые объятия и уснуть в одной кровати, всю ночь делиться снами и поцелуями, но он ожидал хотя бы чего-то. Рукопожатия, ладони на плече, каких-то слов или количества галочек, которые Ёнджун поставил в своем воображаемом списке его, Бомгю, хороших дел. Но не произошло совершенно ничего, кроме: — Лучше себя чувствуешь? — он в ответ кивнул, — Одежду кинешь на кровати, мне надо по делам. Дверь за Ёнджуном хлопнула. Он ушел в душ, потом, видимо, собирался уходить. Не хотел проводить, не спрашивал, сможет ли он добраться до дома, хотя до него пешком идти не меньше двух часов, и не предложил остаться на кофе. Совершенно ничего, кроме небрежной просьбы переодеться. Бомгю не стал ждать, когда Ёнджун выйдет из душа, и молча ушел из квартиры. Тэхёна внутри не было — либо тут не жил, либо куда-то ушел. Дверь Бомгю закрывать не стал. Он шел по нагретой солнцем улице среди дня по людной улице в черной толстовке и джинсах, мог лишь смотреть по сторонам и стараться ни о чем не думать. И без того ужасно жаркое лето стало еще жарче к концу, от духоты снова начинала кружиться голова, но деваться было некуда. Он не брал с собой телефон и не надел под толстовку футболку, не взял с собой денег на такси, не взял карту — совершенно ничего. И как только собрался кормить Тэхёна вчерашним вечером? Было бы неловко, если бы он обнаружил пропажу кошелька по завершении ночного ужина. Он прокручивал разговор в голове «От» и «До», снова и снова повторяя свои ответы на чужие вопросы и только сейчас осознавая, что Ёнджун про себя ему ничего не рассказал. Ни про учебу, ни про работу, ни про дом и даже про свою маму, которой Бомгю так искренне дорожил. Она была ему ближе собственной, и сейчас, когда он упустил возможность поинтересоваться о ней, он жалел. Ему стоило меньше говорить о себе. Вечерело, когда Бомгю, наконец, добрался до дома. Солнце уже садилось, а он плелся по забитому машинами мосту и все смотрел по сторонам. Без наушников и телефона идти оказалось скучно. У него целых три записи на следующий день, а Ёнджун даже не дал ему свой номер телефона.