смейся, как сумасшедший (-лузер)

Три двухчасовых татуировки за день и одна пятичасовая теперь кажутся ему цветочками в сравнении с тем, что он пережил в последние месяцы. Физическая боль и усталость ничто, если в голове куча разных мыслей и лишь десять процентов из них оптимистичные, хотя и их таковыми назвать сложно. Под конец дня, когда он наконец провожает последнего клиента и нехотя разбирает столик, собирает мусор и ставит его у порога, сил хватает на прохладный в знойную жару душ и ленивый скролл новостной ленты. Он не хочет ни о чем думать и впервые засыпает без вороха гнусных мыслей, ему не снятся сны, он не ворочается и не просыпается среди ночи. А наутро, проснувшись бодрым и почти довольным, не верит своему счастью. Вся неделя расписана по часам: записи на татуировки; закупка расходников; поход в торговый центр с Хёнджином, которому внезапно понадобилась его компания; поездка на мероприятие, приглашение на которое он получил от знакомого мастера, который набивал ему его любимую татуировку на обеих икрах — растущие от ступней цветы почти до самых колен. Времени не хватает даже на себя, поэтому речи о разборе проблем не идет вовсе. Однако, на второй день он пишет Субину извинения за свое поведение, звонит Каю, приглашает Тэхёна на обед через неделю, когда загруженное расписание кончится, и его попытки наладить хотя бы это венчаются успехом. Субин говорит: — Мы сами виноваты, — и зачем-то перед ним извиняется. На вопрос о причине их вины отвечает: — Ты же понимаешь, что мы знали о том, что ты здесь, еще с первой встречи с Ёнджуном? — Догадываюсь. — Я знал, что он захочет тебя увидеть, и, честно говоря, понимал, что это ничем хорошим не кончится. И я ничего не сделал, чтобы это предотвратить. Его привычное уже чувство ответственности за все, к чему он даже не причастен, Бомгю даже не удивляет. Он старается переубедить его и сказать, что вины в таком поведении Ёнджуна нет ни на нем, ни на Кае с Тэхёном и даже на самом Ёнджуне, но из-за зарождающего спора принимает чужую позицию и просит больше не поднимать эту тему. Субин с ним соглашается. Кай просит его встретиться сразу же, как появится свободное время, и Бомгю от нетерпения даже хочет отменить встречу с Хёнджином, но тут же исправляется: пора меняться, нельзя так больше поступать. Поэтому он соглашается и говорит, что будет свободен во вторник, потому что в понедельник у него в планах только Тэхён и возможные часы самобичевания после обеда с ним. В субботу утром, за несколько часов до поездки на суточную конференцию, он, наконец, едет в торговый центр и тысячу раз жалеет о том, что вообще решил выйти из квартиры. Снаружи ужасно жарко, наступившая в городе аномальная жара кружит голову и ослабевшее от усталости тело едва держится. Он рад встретиться с Хёнджином и, несмотря на то, что их вряд ли можно было назвать больше чем приятелями, по нему скучал. — Как ты? — с виду будто не заинтересованно спрашивает Хёнджин, стоит им пересечься у входа, и Бомгю отвечает ему сначала нехотя. — Устал, но вроде нормально, — он готовится натягивать улыбку на лицо, уговаривать себя не уйти раньше времени и держать лицо, уже забывший о том, каково это — проводить с ним время. Однако Хёнджин, оказывается, интересуется искренне и сам устал не меньше, потому едва переставляет ноги и сообщает о том, что два месяца он непрерывно трудился над проектами по работе, из-за чего получил повышение по службе и хорошую репутацию в компании у клиентов и начальства. — Мог бы раньше сказать, что работал, — шутливо журит его Бомгю и бьет раскрытой ладонью по плечу. Они гуляют между вешалками с дорогущей одеждой, и он даже не смотрит на них, — Я уже обидеться успел. На деле он, естественно, об отсутствии Хёнджина в своей жизни практически не думал и даже пристыдил себя за это. — Да ладно, увиделись же все равно. Бомгю кивает и идет дальше. Сейчас, когда столько всего навалилось, он борется с желанием вылить все свои проблемы на первого встречного, но даже с Хёнджином обсуждать их не хочет — знает, что до следующей встречи пройдет еще месяца два, в которые они не перекинутся ни сообщением, и нагружать его в единственную встречу таким количеством информации о себе, о чем тот раньше и не знал, слишком нерационально. У него в планах потратить это день с пользой и интересом, поднять себе настроение и хотя бы немного расслабиться. — Как с работой? — Хёнджин не спешит выбирать себе то, за чем пришел. Он гуляет вдоль рядов, не заинтересовано ощупывает ткань блуз и проходит мимо каждой, так и не остановив свой выбор хотя бы на чем-то. — Загружено, — отвечает Бомгю. О том, что он целую неделю отлынивал и переносил все записи, он решает промолчать, — Все мечтаю набить тебе член на плече. — Ты не тронешь мою драгоценную кожу своим адским устройством. Бомгю смеется и цепляется взглядом за отдел с обувью в огромной стеклянной витрине бутика. — Это просто игла. — Звучит двусмысленно. Незамысловатые разговоры ни о чем отвлекают, но даже малейшая деталь возвращает его к старым мыслям и он тянет Хёнджина в сторону обувного. Тот даже не сопротивляется, не заинтересовано покидая обитель шелковых рубашек и брюк, среди которых не смог выцепить хоть что-то подходящее. — Какой у тебя размер? — они останавливаются у витрины с новыми моделями кроссовок, представленных в последней коллекции. — Побольше твоего, — Хёнджин смотрит на свою подошву и показывает ему. — Надеюсь, угадаю. Он втюхивает Хёнджину три разных пары на примерку и все оказываются просто идеальными и по удобству, и на вид, и решить, какие купить, оказывается пока что самой сложной задачей. Хёнджину нравятся белые, консультант склоняет его к покупке более дорогих, а сам Бомгю не может выбрать. Он берет все три: ради покупки приходится снять с личного счета немало денег, но это последнее, что его интересует. И, кажется, у него наконец поднимается настроение, так что в кафе, в котором Хёнджин забронировал им стол на вечер, он идет до неприличия довольный. — Так кому это? — Хван толкает его в плечо и улыбается как-то гаденько, с намеком, — Завел себе кого? — С чего ты взял, что я вообще по парням? — Бомгю не помнит, чтобы рассказывал ему о своей ориентации, да и посвящать его в подробности своей личной жизни — это последнее, чего бы он хотел. — Не представляю, кому еще можно купить подарок на такую сумму. — Я себе, — бессовестно врет он и ему, конечно, никто не верит. Иначе он бы сам их мерил, иначе сейчас он переобул бы стоптанные кеды и вовсю красовался в новой обуви. Хёнджин рассказывает ему о своей стажировке на высшую должность, показывает фотографии проекта, над которым он так усердно работал в последние месяцы, и совершенно не интересуется его делами. Ему бы обсудить последние сплетни и похвалиться. Бомгю совершенно забыл, как его выматывали их посиделки. — Я скоро домой, — едва выдержав его длинный рассказ, предупреждает он. Еда совершенно не лезет, он лишь допивает напиток. От горечи алкоголя голова немного кружится. — Мы так давно не виделись, а ты собираешься свалить? Неожиданное раздражение, до этого затаившееся внутри, вырывается наружу: Бомгю смотрит исподлобья, надевает на плечо сумку и достает из кошелька деньги на оплату общего счета. — Напишешь, когда наберешь достаточно новостей, чтобы поболтать о них весь день, — и не то чтобы Хёнджин говорит только о себе: он помог ему с обувью и, сам того не осознавая, на время вытащил его из ямы, в которую Бомгю так усердно себя закапывал, но это было единственным, что он сделал за всю их встречу. Он выглядит растерянным и совершенно ничего не понимающим. Ему, наверное, в радость было бы выплеснуть свои эмоции и рассказать, отчего накатила такая внезапная злость, вот только Бомгю и сам не знал. Казалось, еще минуту назад все было хорошо, и резкий перепад в настроении ввел в заблуждение даже его самого. Но вывод, который он из этого сделал, был один: он просто не хочет больше с Хёнджином видеться. От его ухода тому вряд ли станет хуже и у него достаточно друзей, чтобы он заметил уход одного-единственного Бомгю, с которым они и без того были не слишком близки, так что он выходит из заведения с чистой совестью и крупицей ненависти к себе самому. Это не первый раз, когда он срывается. То, что любой раздражитель так сильно влияет на его восприятия ситуаций и моментов, он заметил уже давно и совершенно не умел с этим бороться. Он уходил из баров, в которых успевал выступать по месяцу-двум, и покидал людей, которые были к нему добры, из-за мелочей, которые почему-то не нравились его воспаленному мозгу. И теперь, когда это снова случилось и случалось так часто в последние месяцы, он стал всерьез об этом беспокоиться. Номер телефона психотерапевта в телефоне стоял в избранных на быстром наборе. Но к врачу он, естественно, не пошел. Сразу после ухода от Хёнджина он оставил дома кроссовки, захватил с собой упакованное заранее оборудование и сел в такси до аэропорта. Там в самолет, а дальше — в другую часть страны, где провел почти сутки на конференции, делился своим опытом работы, слушал других, провел мастер-класс и успел принять одного клиента посреди ночи в комнате своего отеля. Он был его давним знакомым и уделить ему такое время не составило труда. И, стоя в аэропорту на самолет в Сеул, он вдруг обнаружил, что ему страшно. Следующая неделя, уже наступающая на пятки так неожиданно настойчиво, казалось, должна была перевернуть его жизнь с ног на голову. Уже завтра он увидит Тэхёна впервые после того инцидента, потом встретится с Каем и Субином и, скорее всего, никогда больше не увидит Ёнджуна, в подарок которому купил три пары кроссовок как компенсацию за три года своего отсутствия. Но он все равно купил бутылек идеально подходящих старшему духов в Дьюти-фри, когда вернулся в город. Как подарок в новый, его двадцать четвертый день рождения. Хотя казалось, что ему все еще двадцать один и они так же, как раньше, дружны и любимы друг другом. Будто поездка на конференцию была сегодня, а вчера — он уехал из родного города покорять столицу и работать, как он мечтал, а Ёнджун поехал следом за ним и они никогда не расставались дольше, чем на сутки.

***

Он остановился на выходе из аэропорта и бессильно опустил руки по швам. У ног стоял заполненный бесполезными сувенирами белый чемодан, а вокруг туда-сюда сновали люди. Вряд ли эти безделушки найдут свое применение, потому что дарить их он не собирался, и, скорее всего, он выкинет их через пару месяцев, когда его снова настигнет компульсивное желание расхламить квартиру, но и купить их было порывом не сильно трезвым и обдуманным. Идти никуда не хочется. Табло над входом показывает начало первого ночи. Наступил долгожданный, но такой пугающий понедельник. — Тэхён-а, — несмотря на мандраж и едва заметную дрожь в голосе, он набирает его вместо того, чтобы написать, и на свое удивление получает ответ. — Привет, Бомгю, — Тэхён звучит подозрительно радостным. На фоне Бомгю слышит голос Субина. — Я в городе. Все в силе? — он все боится услышать заветное-пугающее «нет». За долю секунды накручивает себя так, что кажется, будто именно это Тэхён и сказал. Но он слышит: — Конечно! Хочешь пойти вдвоем или всем вместе? Ради своего же блага, ради спокойствия и шанса закончить встречу успешно и без скандалов, Бомгю просит встретиться наедине и обещает, что они обязательно проведут время вчетвером позже. Быть может, даже впятером, но предполагать такое вслух, когда он прекрасно понимал, что все они осведомлены об их с Ёнджуном разговоре и знают, что тот думает, он не мог. Боялся стать для них посмешищем в очередной раз. — Тогда завтра в пять? — Тэхён, однако, уже не звучал таким веселым. Он попытался это скрыть, будто совершенно забыл, что Бомгю знал его, как облупленного. «Мы ведь незнакомцы» — вспомнил он. Кивнул, вспомнил, что разговор телефонный, и сказал вслух: — Ты у Субина будешь? — на что Тэхён согласился, и он продолжил: — Тогда у моего дома, он все равно близко живет. Он обнаруживает себя все еще стоящим на самом входе, когда кто-то, проходя мимо, толкает его в плечо, и в приложении приходит уведомление о прибывшем такси, решившем почему-то не заезжать на оплачиваемую им же, Бомгю, платную парковку. Так что он бежит, доплачивает за ожидание и уже через час довольный собой и своей небывалой продуктивностью моется под прохладной водой и ложится спать. А утром, проснувшись от яркого солнца из не зашторенного окна, светящего прямо в глаза, он глотает по две из всех назначенных ему таблеток по старой привычке и долго набирается смелости перед встречей.

***

— Итак, — Тэхён стоит на расстоянии в три шага от него и будто не решается приблизиться. Бомгю старательно тянет улыбку на лицо, — Куда меня поведешь? — Секрет, — отзывается он. Они неловко жмут друг другу руки и в такси садятся на разные сидения: Бомгю спереди, Тэхён — сзади. Машина останавливается у цветастых кирпичных домов и кафе на углу, в котором готовят просто отвратительный кофе. — Серьезно? Так примитивно, — явившаяся на чужом лице улыбка заставляет его немного расслабиться. Бомгю смеется в ответ и нерешительно кладет руку на чужое плечо, пока они заходят внутрь. — Мне показалось, что будет символично. — Символично было бы посадить меня в поезд и отвезти домой. Бомгю знает, что Тэхён шутит и не говорит это из злости, и старается воспринять его слова как шутку, но получается с трудом. Приходится напоминать себе, что эта неделя — переворотная, и от него полностью зависит, какую сторону она примет. Он, по крайней мере, твердо настроен на положительную. — Я весь внимание, — Тэхён удобно устраивается в мягком кресле с высокой спинкой и забирает из рук официанта свой напиток. Приторно сладкий капучино с каким-то сиропом, тремя ложками сахара и взбитыми сливками как показатель того, насколько эта кофейня любит поиздеваться над кофе. — Сначала ты, — просит Бомгю, — Как так вышло, что один мой лучший друг встречается с другим почти четыре года, а я узнаю об этом от Кая? Смелость назвать их лучшими, как раньше, друзьями, окупается: Тэхён счастливо улыбается и немного смущенно отводит взгляд. Забавно, думает Бомгю, что раньше сложно было увидеть его таким. — Я даже забыл, кто из нас первый признался. — Ставлю на Субина. Тэхён забавно расширяет глаза и отставляет кофе на столик. Он в широкой белой футболке, оголяющей его ключицы, и шортах по колено, и Бомгю только сейчас видит, как сильно изменилось его тело. — Почему это? Думаешь, я не смог бы признаться? — Ага, — он помнит, что играть в такие игры с Каном плачевно, но его забавляет чужая притворная обида. — А вот и неправда. Вообще-то, я первый позвал его на свидание. Он рассказывает о том, как они встретились среди ночи в особенно сложный для Тэхёна день и как пошли к нему домой, а там — тихая поддержка, объятия и поцелуи, и на этом моменте он выглядит донельзя довольным и смущенным одновременно. От подробностей, что он не стесняется ему рассказать, у Бомгю приятно покалывает сердце и он ставит галочку напротив имени незнакомца Кан Тэхёна, решившего ему довериться. — Если вы морозились несколько месяцев, их нельзя засчитывать в срок отношений, — возражает Бомгю, когда Тэхён на пальцах загибает месяцы их отношений, — Я тогда с Ёнджуном три года! Он выпаливает это, сам того не заметив, и сжимает руки в кулаки. Боится своих слов, своей вспыльчивости и того, как Тэхён отреагирует на сказанные им с улыбкой на губах слова, снова страшится стать для него простым наивным клоуном. И сильно удивляется, когда Тэхён смеется в ответ и соглашается с тем, что он говорит. — Тогда у вас годовщина в июне, а у нас в сентябре почти за год до вас. Так что у нас еще будет праздник, а у вас — нет. Бомгю с легкостью складывает два плюс два в голове, но отказывается верить в полученные факты: Тэхён знает о Ёнджуне все и они обсуждают то, что с ними происходит. Они обсуждают Бомгю, и сейчас он не отрицает, что они все еще могли бы быть вместе. Значило ли это то, что у него не все потеряно? Он горит этой мыслью, но на деле будет рад даже тому, что они просто смогут общаться хоть чуточку также, как раньше. — Не быть мне свидетелем на вашей свадьбе, — он старательно отводит себя от подобных размышлений и, кажется, делает это весьма успешно. — Да чтобы ты свидетелем? Я тебе только рис кидать доверю. — Я вообще-то достаточно ответственный взрослый, Кан Тэхён! Тэхён в ответ смеется, отпивает уже остывший напиток и наклоняется ближе, чтобы сказать ему в самое ухо: — Ответственно проебываешь жизнь? Нет ни злости, ни разочарования, ни обиды. Тэхён вроде становится немного серьезнее, но, одновременно с тем, все еще расслаблен и кажется совершенно не планирует уходить. Он протягивает ему свою ладонь, и Бомгю сложно не вложить в нее свою. — Я просто хочу, чтобы ты знал, — начинает Тэхён, сжимая в своих пальцах его, — Я не злюсь на тебя. До этого злился и очень сильно, а теперь я рад, что ты со мной. И я тебя не жалею. Я всегда готов тебя поддержать и выслушать, мне обидно за то, что ты переживаешь такие тяжелые времена и не сильно с ними справляешься, но я не стану тебя жалеть, хорошо? — Хорошо, — кивает Бомгю. Он, на самом деле, очень хочет, чтобы его пожалели. Только далеко на этой жалости не уйдешь. — И еще, — Тэхён расцепляет их пальцы и снова откидывается на спинку кресла, — Больше не водись с плохими людьми. Еще бы немного, и ты потерял бы нас до того, как ушел. Бомгю понимает, о чем он говорит, и признать то, что он прав, оказывается слишком просто. Он и в самом деле водился не с теми людьми. Совершал отвратительные поступки и до своего побега не раз предавал самых близких ему людей, и от того ему потом было до ужаса стыдно. Только это было в прошлом, а от прошлого убежать сложно. Конечно, его дружба с теми, кто причинил им столько вреда, не прошла бесследно ни для кого из них и оставила в памяти яркие отпечатки, и он был бесконечно за это виноват, но, раз даже Тэхён готов был его простить, это означало маленькую победу над старым Бомгю. — Это было одной из причин моего ухода, — признался он. Тэхён выглядел так, будто уже знал это, — Мне стыдно перед тобой. — Не стыдись, все прошло. Я уже переболел, теперь твоя очередь. Бомгю кивнул, а улыбка сама собой полезла на лицо. До боли в груди приятно было осознавать, что не все оказалось потеряно и шанс укреплялся и рос с каждой минутой, проведенной в компании Тэхёна и отвратительного американо из робусты со льдом.

***

— Правая нога на красный, — Кай изогнулся и потянулся к спиннеру, чтобы прокрутить стрелку и продиктовать Бомгю его указание, и почти упал на смятом листе твистера, но устоял на ногах. Он выглядел смешно, раскрасневшийся от физической активности, смеха и алкоголя, и Бомгю даже не пытался сдерживаться. Он передвинул ногу на нужный цвет и уперся подбородком в чужое плечо, отчего Кай снова пошатнулся, но устоял на одной ноге. — Хё-он! — закричал он, но Субин не отозвался. Они с Тэхёном ушли на кухню минут десять назад, и с тех пор музыка, кажется, стала играть немного громче, а свет в уже потемневшей из-за севшего солнца комнате так и не включился. — Не мешай им делать маленьких Кантэ и Чхвесу! — от легкого опьянения все вокруг ощущалось немного ярче: розовая светодиодная полоска под потолком, музыка, долбящая по ушам, и веселье от выпитого. — Ну не на моей же кухне! Они все еще стояли в неустойчивых позах на скользком полотне твистера и сами управляли своей игрой, потому что упавший в самом начале Тэхён утащил с собой их ведущего и, кажется, не планировал возвращать его еще долго. у Бомгю слегка кружилась голова из-за того, что приходилось стоять макушкой вниз. — Может ну его? — попробовал он, но Кай остался непреклонен: — Мы доиграем и я выиграю, — он запыхтел и потянулся к спиннеру. Бомгю увидел в этом замечательную возможность, чтобы боднуть его лбом в плечо и заглушить возмущения распластавшегося на полу тела своим смехом. — Только попробуй начать кривляться! — Кай не умел угрожать, а Бомгю не умел оставаться серьезным, когда дело касалось игр, так что он не удержался от высунутого наружу языка и неразборчивого лепета, передразнивающего Кая. Хюнин, впрочем, тоже сильной адекватностью и на трезвую голову не отличался, а теперь, после почти литра вишневого сидра и вовсе потерял остатки здравого смысла. В лицо Бомгю полетела подушка, за ней — игрушечный дельфин, за дельфином уже в самого Кая полетел пингвин, и последняя яркая подушка попала в лицо недовольного Субина за спиной Кая. — Еще слово, и я вас выгоню, — зачем-то пригрозил он. Кай смешно округлил глаза и раскрыл рот, Бомгю поспешил ему помочь: вернул его нижнюю челюсть ладонью на подбородке, наклонился вперед и, приняв самое скептическое выражение лица, на которое был способен, проконстатировал: — Мы у Кая дома, — и не сдержал смех, когда из-за спины Субина вырулил довольный потрепанный Тэхён и прошел мимо них к дивану. — А еще, — он откинулся головой на спинку и посмотрел на них вверх ногами, — Ему за нами убираться тут, так что иди сюда, — и похлопал по месту рядом рукой. Остаток вечера они провели в компании сидра, твистера, дженги и друг друга. Ёнджун, пообещавший присоединиться к ним ближе к полуночи, не явился и к утру, так что эту попытку Бомгю оставил наполовину успешной.

***

Ему нравилось, как в одно утро жизнь перевернулась с ног на голову. Как он и думал, потребовалась ровно неделя, чтобы все стало иначе: теперь вне сеансов у него дома постоянно торчал Кай, сестры которого отказались предоставлять им квартиру еще раз, потому что им пришлось помогать в уборке, а Субин и Тэхён через день брали его с собой на рампу, которую успели облюбовать. Бомгю думал, что уже разучился кататься на скейте, но ноги помнили, да и играть им на гитаре в свете уходящего солнца вместо сложных трюков тоже оказалось достаточно весело. Ему постоянно казалось, что все не могло так быстро наладится, но потом он вспоминал злосчастный март, в середине которого он перевернул лист календаря и отпраздновал свой день рождения в гордом одиночестве. Он вспоминает безразличие Ёнджуна, злость Тэхёна и какое-то одинокое чувство одновременного разочарования и радости от их встречи. Вспомнил первую ночь с Каем и Субином, их последующие прогулки, очередные приступы, новый месяц одиночества и вторую встречу с Тэхёном, после которой — снова Ёнджун и снова одиночество. Длящееся месяцами горчащее чувство боли, сжимающего сердце, опустошение и свою очередную безрезультатную попытку все закончить и уйти от проблем слишком легким способом, обернувшимся для него новыми проблемами. Из-за того, что от однообразия дни мешались и летели, он совершенно не заметил, как наступил август и как он снова все наладил. Теперь, когда у него снова были друзья, о которых он болезненно скучал, он казался себе нескончаемо счастливым. Психотерапевт, до которого он все же дозвонился, назначил ему более щадящее лечение и посоветовал снова посетить психолога и сделать их встречи регулярными. Бомгю его послушался. До этого не заботящийся о своем психическом здоровье, сейчас он был готов сделать все, лишь бы и дальше ощущать себя живым и довольным жизнью. Ему было для кого стараться, и упускать это казалось равносильным смерти грехом. Но встреча с Ёнджуном так и не наступала. Он не опускал руки, боролся за себя, за свое моральное равновесие, часто выходил из дома и все так же много работал, но теперь не из желания избавиться от гнусных мыслей. Работа, наконец, снова начала приносить ему удовольствие, и даже клиенты, казалось, замечали это: они снова активно с ним общались, по-прежнему дружески обращались к нему и говорили о том, что Бомгю, кажется, расцвел. Так оно и было, но для того, чтобы полностью прийти в себя, ему физически не хватало рядом всего одного человека. Раньше он скучал по его образу, сейчас — по присутствию рядом. Руки чесались обнять его, тело жаждало физического контакта, и больше не хотелось его просто как друга. Он мечтал, что однажды они снова останутся на кухне вдвоем и что Ёнджун ему признается: «Я воровал у мамы лаки для ногтей, чтобы научиться красить их тебе». Ёнджун к нему не шел. Бомгю решил, что сейчас, когда так отчаянно сильно хотелось его увидеть, он имеет право снова побыть немного эгоистичным. Он курил на заваленном хламом открытом балконе, когда наконец решился. Рука, держащая телефон, немного дрожала: он переводил взгляд от включенного дисплея к улице под ним и ненамеренно медлил. Просто было немного страшно. Но желание взяло вверх, и он открыл старый давно молчащий диалог. Ёнджун убрал его из черного списка. Он едва решился отправить простое приветствие, как оно тут же оказалось прочитанным. Что писать дальше он так и не придумал, но Ёнджун не торопился заводить диалог. Взгляд упал на собственное отражение в тусклом экране, и он засмотрелся на тонкий крестик под глазом. Кажется, именно благодаря ему он придумал оправдание своему сообщению. «Хочешь татуировку?» — написал он. Он понимал, что оправдание — глупое, но все еще помнил, под каким предлогом написал ему Ёнджун и счел, что имеет право повторить за ним. «Ты свой ценник видел?» — без приветствия ответил тот. Бомгю усмехнулся. Забавно, что ценник — то, чем он решил отмахнуться. «Тебе бесплатно» — написал он. Ёнджун сразу же начал писать ответ. «В честь чего это?» В честь моей нескончаемой тебе любви и желания тебя увидеть, подумал он, но все еще считал себя достаточно трезво мыслящим человеком, чтобы написать это. «Я нарисовал красивый эскиз и мне кажется, что он идеально тебе подойдет». Готового эскиза для Ёнджуна у него не было, но каково же было его удивление, когда Ёнджун ответил: «Окей, когда?». Он сказал, что можно прямо сейчас. И кинулся в квартиру с непотушенной сигаретой, отыскал скетчбук в завалах книг и безделушек на полке и принялся рисовать, потому что старший написал: «Буду через полчаса» — и вышел из сети. Это первый раз, когда он, вдохновленный, радостный и сильно волнующийся от предстоящей встречи, нарисовал эскиз так быстро и остался им доволен. Ёнджун приходит через двадцать девять минут: Бомгю сверяется со временем и открывает ему дверь ровно на тридцатую. У него отросшие черные волосы, округлившееся с их последней встречи лицо и слабая улыбка на губах. Бомгю не верит своим глазам. — Показывай, — он звучит до того спокойно и расслабленно, будто между ними не происходило ничего плохого и все как раньше оставалось так же хорошо и гладко. Как Бомгю мечтал несколькими днями ранее: после признания — Сеул, и расставание максимум на сутки. Он сам заводит Бомгю внутрь его же квартиры, подталкивая в спину, разувается, вешает куртку на единственную вешалку на всю пустую прихожую и усаживается на заранее заправленный матрас-кровать. Бомгю протягивает ему эскиз, который он едва успел дорисовать, в одной руке, а в другой — пачку сигарет и зажигалку. Пепельницу он подставляет к ногам и сам садится напротив, совсем близко и почти неосознанно. — Ты всегда красиво рисовал, — на грани слышимости произносит Ёнджун. Бомгю кажется, что все — в его голове, и что сердце вот-вот выскочит из груди. А еще он почти наверняка выглядит как по уши влюбленный дурачок, палясь на такого близкого старшего снизу вверх. — Спасибо, — откликается он. Держать себя до того сложно, что приходится занять руки висящей на ремне цепочкой, лишь бы не протянуть их к человеку напротив. Его поза, расслабленность, его поведение — все не вяжется с тем, что происходит в голове Бомгю, и он рассматривает его расставленные в стороны колени, из-за низости матраса стоящие напротив его груди, его пальцы, сжимающие сигарету, его руку с вырванным из скетчбука эскизом, его легкую улыбку и растрепанные волосы. Его всего, и оторвать взгляд сложно, но еще сложнее — не заправить волнистую прядь за ухо и удержаться от того, чтобы сделать затяжку прямо из Ёнджуновых пальцев, лишь бы мимолетно уловить хотя бы слабое касание. Он не находит ничего лучше, чем спросить: — Ты же ненавидишь татуировки? — и Ёнджун тут же кивает ему. Он затягивается, смахивает пепел в пепельницу у скрещенных ног Бомгю и выдыхает густой дым в сторону. — Если они на тебе так смотрятся, представляешь, как на мне будут? Бомгю запоздало понимает, что это комплимент, и осознает себя улыбающимся, словно дурак, когда Ёнджун щелкает его по носу и откладывает эскиз в сторону рядом с собой. — Только давай завтра, я сегодня не выдержу, — он наигранно дует губы, — Устал, как черт. «Зачем ты тогда приехал?» — хочет спросить Бомгю. Однако сейчас он с трудом держит зрительный контакт, не говоря уже о том, чтобы сказать хоть слово. Ёнджун смотрит на него в ответ, затягивается, глядя в глаза, тушит окурок и сдвигает пепельницу в сторону. Тянет к нему руку и кончиками пальцев проводит по щеке. Бомгю неосознанно подается на прикосновение и закрывает глаза. Бешено стучит в висках пульс, глушит все внутренние протесты о неправильности происходящего и предостережения о том, что после этого Ёнджун бросит его так же, как однажды поступил он сам. Сейчас сил хватает лишь думать о том, как сильно он скучал по запаху табака на мягких пальцах и теплой улыбке. Он мог бы счесть ее за искреннюю. — Иди ко мне, — шепчет Ёнджун. Бомгю повинуется, ведомый его голосом и собственным желанием. Он подползает вперед, забирается на чужие колени и обхватывает бедрами его талию. Плавится, как шоколад на солнце. Теряется в мыслях, эмоциях и ощущениях. — Что ты собираешься сделать? — он едва может слышать свой голос, но ответ Ёнджуна слышит так, будто он шепчет прямо в ухо: — Я собираюсь провести с тобой ночь, а утром получить от тебя татуировку и вкусный кофе. В той кофейне он реально отвратительный. Тэхён, догадывается Бомгю. Ему сказал Тэхён. О словах, сказанных до фразы о кофе, он старается не думать, чтобы взращенная в нем надежда не порвала кожу от того, какой огромной она, поселенная внутри, становилась. — И ты не станешь уходить после этого? — Это в твоем стиле. Ёнджун смеется и оттягивает его нижнюю губу большим пальцем. Бомгю нравится, что он переводит это в шутку. Он бы и сам так сделал, не будь в нем столько ненависти к себе за свои поступки. Он решается на то, что боялся озвучить перед остальными: — Я обещаю, что больше никогда не сбегу, — шепотом, потому что страшно обещать то, что он может не выполнить. Но в нем столько решимости и столько пережитой боли от себя самого, что теперь это намерение — не сбегать, не бросать и сдержать данное Ёнджуну обещание, — плотно заседает в голове. — Я обещаю, что сделаю все, чтобы ты остался. Ёнджун смотрит на него с обожанием. Как на фарфоровую куклу. Как раньше, но без жалости и страха. Он приближается, прикрывает глаза и, наконец, целует. Изголодавшийся по его поцелуям Бомгю, кажется, сходит с ума. Тело пробирает дрожь, ноги не слушаются и слабеют: ему трудно держаться ровно, когда Ёнджун целует его так аккуратно и нежно, словно сам мечтал об этом поцелуе много времени. Бомгю хочется в это верить и он себе позволяет. Он чувствует обвивающие его талию руки, чувствует чужой напор и слышит тяжелое дыхание, но не видит: не решается открыть глаза, чтобы окончательно не сойти с ума. Улыбка против воли лезет на лицо. — Не думаю, что смогу сбежать из собственного дома, — он старается удержать свой рассудок разговорами, потому что крышу сносит даже от легких касаний. Когда он открывает глаза и видит перед собой Ёнджуна, понимает, что не одному ему сейчас так хорошо. — Ты способный мальчик, Гю. Не то от прозвища, не то от ползущих под ткань свободой футболки рук возбуждение накрывает с головой. Ёнджун не делает практически ничего, чтобы возбудить его, но само осознание того, что он сейчас рядом, сносит крышу. Бомгю ерзает, от давления судорожно выдыхает и сам припадает к приоткрытым губам в новом поцелуе. В пальцах сжимает и оттягивает волосы, приподнимается выше, чтобы дать стянуть с себя футболку, и упоенно целует напористей, не стесняясь своей жадности. Ёнджуну приходится запрокинуть голову, и одной рукой опереться на матрас позади, чтобы не упасть назад. — Я скучал, — Бомгю уже не боится потеряться в нем. Бомгю боится, что это — сон, но все такое реальное, что просто не может им быть. — Я тоже, — и слова Ёнджуна вкупе с его улыбкой и блестящими глазами реальны. И то, как он сжимает кожу на боках, как откидывается на спину и позволяет Бомгю упасть сверху, как держит его, усаживает на свои бедра и вторит его судорожному вздоху — реально. Бомгю расстегивает пуговицы на его рубашке, отрывается от поцелуя и помогает высвободить руки из рукавов. Не может удержаться от восхищенного «вау», когда видит его оголенное тело и больше не рвущие кожу ребра, когда проводит по ним ладонями и ловит довольный полустон. Под задницей — ощутимая выпуклость, и он намеренно давит и ерзает, пока Ёнджун не ловит его бедра ладонями и не переворачивает его на спину. Он разводит его колени, ложится между ними и снова целует. Ничего здравого в голове не остается. Бомгю плавится от его прикосновений и поцелуев, от языка в своем рту и о того, как почти до боли сильно он возбужден, и Ёнджун будто намеренно отстраняется и дразнит укусами в шею и скулу. Пальцы скользят по поджавшемуся от щекотки животу и сжимают ощутимое возбуждение. Бомгю не сдерживает стона. — Ёнджун, — зовет он, не узнавая своего голоса, — Ёнджун, подожди. Тот поднимает голову и смотрит прямо в глаза. В неоновой розовой подсветке он выглядит еще прекраснее, чем обычно. — Что? — он тяжело дышит, рукой продолжает сжимать кожу на его талии и, пока Бомгю собирается с мыслями и пытается прийти в себя, перемещает ладони к пряжке ремня. — Мы не торопимся? — он сам не знает, что несет. У него стоит до боли и хочется большего, особенно теперь, когда он практически полностью в Ёнджуновых руках. Но легкий страх в подсознании мешает ему и навязчивая мысль о том, что это — последний связывающий их момент, — не выходит из головы. — Мы можем остановиться, — предлагает он. Бомгю кивает и сам себя ненавидит, когда Ёнджун отстраняется. — Как-то это неправильно, что мы так сразу… — он пытается оправдаться, но не понимает, перед кем: перед собой или перед Ёнджуном, — Это ничего? Мы же можем продолжить потом, да? Он тяжело дышит, не может унять своего сердцебиения и дрожи в руках, но и продолжать боится. Сейчас он чувствует себя как никогда отчаявшимся от страха, что Ёнджун и правда может уйти от него. — Все в порядке, эй, — Бомгю не сразу понимает, что на глаза наворачиваются слезы. А от того, как нежно Ёнджун стирает их с уголков глаз, плачет, кажется, в два раза сильнее. Растроганный и испуганный, он одновременно радуется тому, что чувствует все настолько ярко, и вместе с тем страшится сам себя. — Прости, — просит он, почему-то именно сейчас чувствуя необходимость это сделать, — Я не хотел убегать от тебя, прости. В Ёнджуне — сплошное беспокойство, трогающее его так сильно, что слезы идут уже сами по себе. Он, кажется, беспокоится совершенно искренне, но его лицо расплывается перед глазами от слез, и сам Бомгю плавится от того, что его резко притягивают ближе и обнимают так крепко, будто он — тот, кто Ёнджуну по-настоящему нужен. — Прости, прости меня, я никогда больше не убегу, — просит он. Голос дрожит, говорить трудно, и мысли разбегаются. Тяжело даже обнимать в ответ: руки не слушаются и от резкой слабости слегка темнеет перед глазами. — Посмотри на меня, — просит Ёнджун. У Бомгю не хватает смелости поднять на него глаза. — Останься со мной. Ёнджун остается с ним на последующие минуты, пока сердце колотится с бешеной скоростью и мысли разбегаются, а он чувствует себя настолько виноватым, что сложно даже показать свое лицо, и резкое осознание, что все, произошедшее до этого момента — не настоящее и неправильное, — настигает его. Неправильные разговоры и попытки примириться, неправильная первая встреча спустя столько лет и неправильное желание просто оказаться рядом. Правильное: наконец ощутить свою вину, до этого скрываемую им от себя же; раскаяться и осознать, что Ёнджун — не только физическая близость и его компания, по которой он скучал. Ёнджун — самый родной для него человек, с которым ему не хватало разговоров под мостом и на кухне Кая, с которым не хватало поддержки, которую он получал, хотя и бросил его, и объятий со спины, когда нет сил даже на душ. Ёнджун — это теплое и близкое настолько, что никогда не получится полностью простить себя за то, что бросил и оставил одного, за то, что хватало смелости оттягивать момент их встречи до последнего. Ёнджун не холодный, не злой и не ненавидящий, и наверняка чувствовал не меньше в их встречи. И не хотел оскорблять его и ненавидеть. Ёнджун плакал перед ним, а Бомгю все жалел себя, и лишь сейчас в полной мере он понимает, что натворил. Ведь Ёнджун тоже чувствует к нему что-то настолько сильное и теплое, и тоже имеет право на слабость. И ему тоже дозволено сейчас расплакаться, чтобы Бомгю мог его поддержать. Но Ёнджун стойко держит себя, обнимает его, целует в макушку, гладит по обнаженной спине и укачивает, как ребенка. Он говорит: — Ну-ну, успокаивайся, я здесь, — и зарывается носом в его шею, — Давай, успокаивайся. Я не уйду от тебя и не дам уйти тебе, хорошо? Бомгю может только закивать и попытаться остановить слезы, чтобы суметь сказать хоть слово. — Ты скучал по мне? — спрашивает он сквозь икоту, — Ты ненавидел меня? Тебе же можно меня ненавидеть. Но Ёнджун тихо смеется в его шею, обдавая кожу горячим прерывистым дыханием, и отстраняется. Он смотрит в глаза и держит его голову за подбородок, чтобы не оставить Бомгю шанса отвести взгляд. — Я очень по тебе скучал. И я тебя ненавидел, — подтверждает он. В уголках его глаз собираются слезы, но на губах — улыбка, — И я хотел забыть тебя, будто никогда не знал. А потом снова полюбил, и снова возненавидел. А потом стал ненавидеть себя. Бомгю только порывается возразить: тебе не за что себя ненавидеть! Но Ёнджун опережает его: — Знаешь, за что? — он кивает, — За то, что не видел, что с тобой творится. Я думал, что ты счастлив, ты же всегда улыбался! И не потрудился настоять и узнать, что с тобой. Позволил себе ненавидеть тебя и не хотел разбираться в ситуации. Слезы высыхают, но не от того, что он успокаивается. Просто сейчас, когда Ёнджун все это говорит, он понимает: именно старшему нужна его поддержка, а не наоборот. Ему стоит побыть сильным хотя бы сейчас и хоть раз ради другого человека. — Я не хочу, чтобы ты думал, что причина моего побега в болезни, — он решается, наконец, рассказать правду, но Ёнджун его перебивает: — Я знаю, — он кивает и улыбается как-то разбито, — Я знаю обо всем, что было. Даже если это не было компульсивным желанием сбежать, я даже не представляю, как все это на тебя давило. — У нас есть шанс? Сложно построить что-то на том фундаменте, что они построили. Сначала — крепкая дружба, почти детская и наивная влюбленность, а потом одно предательство за другим, лишившее Бомгю чужого доверия. Он до сих пор не до конца уверен в том, что у них есть шанс хотя бы на общение. Но Ёнджун пресекает его попытки очередной отчаянной ненависти к себе: — Ты — мой шанс, — и, как бы сопливо это не звучало, Бомгю до одури нравится.

***

У Ёнджуна — три новые пары кроссовок как подарок в прошедшие дни рождения, первая и единственная татуировка на боку под ребрами, а у Бомгю — Ёнджун, и он просто нескончаемо счастлив.