See You Soon

Неделю спустя. По словам хирурга, с её анализами все в порядке, значит, можно начинать подготовку к операции. И пусть Лекса даже не сомневалась, что с ними все будет в порядке, должны же были сами по себе слова врача поднять ей настроение: хотя бы потому, что остается всего какой-то час или два до того момента, когда окружавшая её столько времени тьма наконец уйдет и останется позади. Но ничего подобного Лекса не чувствует. И эти слова ровным счетом ничего для нее не меняют. Все, чего ей сейчас хочется — это плакать. Постоянно. Круглые сутки. Каждый час и каждую минуту. В принципе, когда никого нет рядом, она этим и занимается. Было бы гораздо лучше, если бы чье-то присутствие могло ей помочь — убрать хоть грамм тяжести, что так давит на легкие и мешает ровно дышать. Но нет. Ни мама, ни Наоми, ни врачи не способны избавить от боли, которая мучает её всю последнюю неделю. Ни предвкушение долгожданной операции, ни подготовка к ней не могут повлиять ни на что. Внутри нее все остается так же. И все, что Лекса сейчас хочет — это ничего. Проще всего было бы возненавидеть Кларк за то, что та испортила ей такой счастливый момент. Отобрала и скомкала её счастье, превратила его в ничто. Но Лекса почему-то не может. Вероятно, причина в том, что она теперь вообще запуталась в том, кого ей ненавидеть: себя, Кларк или Наоми. Проблема не в том, кого винить, а в том, что и сама она — идиотка, раз подумала, что оборвать то, что началось между ними с Кларк, будет чем-то простым и приемлемым для нее. Ничего подобного. Эта боль — вовсе не из-за того, что Кларк целуется с Брэдом или с кем-то еще. Не из-за того, что та не призналась в этом и продолжила нагло врать. Она из-за того, что Кларк нет. Её просто больше нет. Злость, негодование и прочее, что Лексе хорошо знакомо, встречали Кларк в тот вечер, а вот провожали её уже далеко не эти чувства. Стоило Кларк начать уходить, как нечто, до этого момента неведомое, скрутило все внутренности под грудной клеткой Лексы и сдавило так сильно, что боль пронзила все её тело. Потому что Кларк удалялась. Насовсем. Потому что каждый её шаг в сторону калитки теперь означал одно — её больше не будет. Да, Лекса сама это организовала, но она никак не ожидала, что её решение обернется такой катастрофой. Невидимая рука, сжимающая её легкие, сердце, желудок и шею, теперь и не думает пропадать и не ослабляет хватку ни на секунду. Все потому, что Кларк больше нет в её жизни. Лекса бессильно мечется на грани того, чтобы захотеть все вернуть. Пусть Кларк делает что хочет, главное, чтобы она не пропадала. Чтобы была рядом. Хотя бы иногда. Только теперь она уверена, что Кларк пошлет её куда подальше. Еще бы. После всего, что она ей наговорила. Лексе даже нет необходимости что-то предлагать и пробовать вернуть Кларк, чтобы осознать уже, наконец, что все кончено. Все кончено, как она сама того и хотела. И это убивает. Есть один-единственный вариант, дающий шанс, хоть и сомнительный, что-то восстановить — попросить прощения. Просить прощение за все сказаное. Просить прощение за то, что она наговорила Кларк. Есть ли большее унижение, чем это? Ниже вообще есть куда падать? Но хуже всего то, что иногда, по ночам, Лекса готова и на это. И останавливает её только то, что она боится реакции. Страх этого момента пересиливает желание упасть к ногам. А может, это и не страх, а ноющие остатки гордости. В любом случае, Лекса пока держится. Да. Она все еще держится, несмотря на то, что хочет сдохнуть каждую секунду в любой час дня и ночи. Поэтому до сих пор и не отправила Кларк ни единого слова. Правда, есть еще вариант: потерять подругу, потому что та — лживая мразь (а как еще можно назвать близкого человека, который врет, пользуясь тем, что она слепая?). Ну и, в добавок ко всему, чувство вины перед Кларк разрастется до размеров с ебаную галактику. Лекса предпочитает вообще не прибегать к такому варианту, потому что, по её мнению, в данной ситуации хуже ничего уже просто не может быть. И все, о чем она может думать, лежа на операционном столе — это только о том, как сильно сейчас ей не хватает Кларк. В эти последние полчаса хирург много чего говорил ей, но половина информации просто не была ею услышана. Единственное, что она поняла — так это то, что операция длится пятнадцать-двадцать минут, и в глаза будут закапывать какой-то препарат — кажется, анестетик. Что-то про разрезы. И… Он продолжает с ней разговаривать, пока Лекса пытается вспомнить сказанное ранее, пропуская то, что он говорит сейчас. — Да? — Да, — соглашается Лекса, непонятно на что. Но она рада и этому, потому что от разговоров они, наконец, переходят к делу. *** Лекса сидит в палате с повязками на глазах. Мама её держит за руку, то и дело повторяя, какое это счастье. Кажется, что её мама в любую секунду заплачет. Лекса тоже на грани, но она понятия не имеет, по какой именно причине сейчас бы заплакала. Кажется, что в груди уже не остается места, и, когда повязки снимут, её прорвет прям здесь, перед врачом. Этого никак нельзя допустить, поэтому все, что ей остается — только держать себя в руках. Так уж повелось, что, общаясь с мамой, Лекса только и делала, что старалась. Старалась улыбаться, когда это нужно, и при этом выглядеть естественно. Старалась отвечать то, что она ответила бы, будь она действительно счастлива. Старалась в принципе отвечать, когда ей хотелось молчать. Но желание, чтобы мама не беспокоилась, сильнее желания молчать. И сейчас Лекса старается больше, чем когда-либо. Её мама заслужила быть радостной, а не обеспокоенной. Только это ведь мама, и, как бы Лекса ни старалась, есть вещи, которые настолько велики, что их не спрятать. В любом случае она благодарна маме и за то, что та не задает вопросов. Она просто рядом, она просто говорит то, что говорит, будто бы помогая Лексе делать вид, что та рада именно так, как и должна быть. Дверь открывается, и мама крепче сжимает руку Лексы. — Ну что, как ты? — Прекрасно, — отвечает Лекса хирургу, натягивая улыбку. — Готова выслушать нудные, но очень важные рекомендации? — Конечно. — Прекрасно. Лекса, сейчас я сяду напротив и придвинусь к тебе. Я подготовил распечатку со всей необходимой информацией, но мы все равно об этом поговорим. На твоих глазах были сделаны надрезы. Они хоть и совсем маленькие, но дискомфорт будет достаточно выражен в течение двух-трех дней. Теперь перейдем к правилам первой недели. Строго-настрого запрещено трогать прооперированные глаза руками, а тем более — их тереть. Я дал твоей маме набор стерильных салфеток: если тебе потребуется промокнуть глаза от слез, то использовать для этого нужно только салфетки — никаких рук. И протирать только область вокруг глаз. Запомнила? — Да, не трогать глаза руками. Если надо протереть — есть салфетки. — Верно. Запрещено принимать горячие ванны. Ты можешь принять ванну, но не находиться в ней больше десяти минут, потому что высокие температуры сейчас вредны. Это относится к саунам и бассейнам в том числе. — Никаких горячих ванн, саун и бассейнов. — Умница. На протяжении первого месяца тебе нельзя поднимать тяжести. Никакой нагрузки. Запрещено выполнять любую тяжелую работу — это может привести к резкому повышению или скачкам внутриглазного давления, что в свою очередь может окончиться разгерметизацией раны. Это опасно еще и тем, что создает угрозу смещения хрусталика, что неизбежно приведет к повторной операции. Твоя очередь. — Никакой тяжелой работы. И не поднимать ничего, что тяжелее телефона. — Знаю, ты шутишь, но ты ведь не сможешь поднимать только телефон на протяжении месяца, поэтому давай сразу проясним. Поднимай — но только то, что не потребует от тебя усилий. Например, ты можешь поднять что-то весом до десяти килограмм, а вот тягать штангу весом пятьдесят килограмм тебе запрещено. Первые десять дней воздержись от алкоголя. И на этот же период воздержись от любой косметики. — Не краситься и не пить. — Да. Первую неделю — никакой нагрузки на глаза: телевизор, компьютер, чтение. Ты можешь пользоваться интернетом, но без фанатизма. По истечении недели, на протяжении месяца тебе нельзя будет проводить целый день в интернете, смотреть телевизор или читать. Повтори. — Первую неделю нельзя сидеть в интернете, читать, смотреть телек. Через неделю можно, но не целый день. В смысле… Мне вообще нельзя сидеть в интернете? Я не могу смотреть в телефон или вроде того? — Ты можешь, но не часами. Я знаю, как молодежь от него зависима, но потерпеть неделю, я уверен, ты сможешь. Это нагрузка на глаза, а нам необходимо, насколько это возможно, её избегать. Хорошо? — Хорошо. — Ты можешь принимать душ, но голову при этом мыть, избегая попадания шампуня в глаза, и смывать его, запрокинув голову назад, словно ты в парикмахерской. Это же касается и других средств — таких, как мыло, гель для душа, любых средств для умывания. Спишь строго на спине. Хотя бы первые дни. Наклоняться тебе тоже запрещено. Ты, конечно, можешь наклониться, чтобы поднять предмет, но это должно занимать у тебя не больше нескольких секунд. Запомни: первый месяц — никаких нагрузок, включая спорт. Первый месяц — никакой грязной и пыльной работы. Лекса повторяет все услышанное. — Первый месяц тебе лучше выходить на улицу в солнечных очках, чтобы защитить глаза от ультрафиолета. Ты будешь испытывать легкую светобоязнь. Глаза будут слезиться. Тебе будет казаться, что тебе в них насыпали песок или попало что-то инородное, поэтому повторю: глаза не трогать. Через неделю или две дискомфорт пройдет. Могут быть головные боли. В первые дни — это нормально. Я тебе выписал капли, их капать обязательно. — Поняла. — Ну что, ты готова? — Готова. Лекса чувствует пальцы хирурга на своем лице. И, как бы её ни отвлекали мысли о Кларк, как бы ей ни казалось, что все происходящее стало для нее уже не таким важным, каким должно быть — стоит повязкам только пропасть с глаз, как её сердце едва не выпрыгивает из груди от совсем не привычного для нее света. Пусть все мутное, и ничего не видно, но свет… Она видит свет, и… — Так, руки! — доктор быстро обхватывает запястья Лексы. — Лекса, постой, — мама чем-то шелестит, и Лекса чувствует салфетку на своих щеках, — не плачь, детка. — Я… Я не плачу, — поспешно говорит Лекса, забирая из рук мамы салфетку. Она аккуратно прикладывает её к нижнему веку, и та сразу же пропитывается влагой. Лекса не чувствует, что плачет. Она не может этого понять. Но она чувствует, как намокает её палец, и быстро перехватывает салфетку, прикладывая её сухим краем. — Боже, — шепчет Лекса, когда видит мутные очертания мамы. Она продолжает уже быстрее, но так же аккуратно, убирать с лица слезы. — Охренеть. — Давай, девочка, вдох и выдох. Лекса делает, как ей говорит доктор. Её сердце при этом бешено колотится, а руки потеют. Но, избавляясь от слез, она начинает видеть, поэтому прилагает больше усилий, чтобы успокоиться. Хотя, стоит ей начать лучше видеть, как все тут же снова становится мутным от слез. Это замкнутый круг. Лекса закрывает глаза и мягко прижимает края салфетки под веками. Надо сейчас же успокоиться. Мама рядом тоже плачет, повторяя слова благодарности, не забывая еще и гладить плечо Лексы. Лекса рвано выдыхает и предпринимает еще одну попытку открыть глаза — так, чтобы при этом её снова не прорвало. Она смотрит на маму, и через мгновение та опять становится мутной. Невозможно. — Все хорошо, — успокаивает её врач. — Дай себе время. Мисс Вудс, как будете готовы ехать, подойдите ко мне, а пока я вас оставлю. *** Все, что Лекса делала по дороге домой — это плакала. И если бы дорога домой заняла на час больше, то она точно смогла бы затопить салон машины. Глупо было думать, что восстановление зрения не вызовет у нее каких-либо эмоций. Нет. Её переполняет целая гамма чувств, которые она не смогла бы охарактеризовать ни как радость, ни как счастье. Это нечто другое — гораздо более мощное. В добавок к этому… Кларк. Снова Кларк. Лекса, может быть, ужасный друг и ужасная дочь, потому что в такой важный для себя момент безумно хочет видеть лишь единственного человека — Кларк. Она не понимает, почему так. Почему Кларк занимает так много места. Почему она выходит на передний план в сверхважных событиях. Что может быть важнее, чем обрести зрение? Желание увидеть Кларк эмоционально затмевает сам факт того, что Лекса снова может видеть. Факт того, что она снова может… да буквально все, что угодно. Кларк. Лекса входит в дом и останавливается. Она снимает очки и начинает рассматривать все перед собой, включая маму. Они стоят в тишине пару минут, пока Лекса не замечает, как её мама с облегчением выдыхает. Словно только сейчас к ней приходит понимание, что закончилось что-то плохое и дальше будет все нормально. Лекса хоть и понимает, что это так, но легче ей все же не становится. Наоборот. Она чувствует растущий страх и напряжение. Это так странно. Внутри все вибрирует, и она на грани того, чтобы снова разреветься. Страшно не только плакать, но и просто смотреть. Словно таким образом она может злоупотребить своим зрением, и оно сломается. И она закрывает глаза, будто бы желая сэкономить его, чтобы ничего не закончилось. Она пытается посмотреть вдаль и обнаруживает, что так видит лучше, чем вблизи. Мама, например, немного размытая, а вот лестница — приемлемо четкая. — Глаза болят? — Нет. Думаю, что пока действует анестезия. — Приготовлю нам обед. Ты поднимешься к себе? — Да. Я думаю, что… да. Лекса обнимает маму и направляется в сторону лестницы. Она идет медленно, рассматривая по дороге все предметы вокруг себя. Поднимаясь, она ускоряется, потому что есть то, что она очень хочет увидеть. В первую очередь — это саму себя. Она входит в ванную и замирает перед зеркалом. Глаза красноватые, но… это её глаза. Такие, какими должны быть. И её лицо — такое, каким и должно быть. Лекса приближается к зеркалу, и теперь все становится размытым. Лекса не может вспомнить, говорил ли что-то доктор по этому поводу. Этого не сохранилось в её памяти. Зато она помнит, что зрение будет восстанавливаться первые дни, поскольку за несколько часов все не может стать сразу же идеальным. Лекса идет к себе в комнату. Она закрывает за собой дверь и рассматривает все вокруг себя. Все по-старому. Она достает из заднего кармана телефон и садится на кровать. Первое, что она делает — это отрубает помощника. После чего коротко выдыхает. Она обещала позвонить Наоми, но чувствует, что не хочет. Лекса вообще не знает, хочет ли её видеть. Это очень странно — Наоми перестала быть человеком, которому хочется позвонить и позвать, чтобы разделить с ней радость. Конечно, они общались все это время, но что-то изменилось. И объяснения этому у Лексы пока нет. Просто что-то изменилось, и это уже не меняется в обратную сторону. Но она должна, потому что они друзья. Лекса набирает Наоми. Они договариваются о совместной ночевке: Лекса вспоминает, что ей необходимо теперь контролировать сон, а она не уверена, что вообще сможет заснуть в таком положении. Если же ей это и удастся, то она точно перевернется. Или нет? Может, её подсознание поможет ей, и даже во сне она будет понимать, что делать этого нельзя. В любом случае, Наоми предложила свою помощь, а Лекса согласилась. Она заходит в инстаграм. Целое испытание — найти страницу Кларк, и она подключает голосовой ввод текста, потому что не может различить буквы. Она вошла на страничку Кларк и теперь лишь смотрит поверх телефона, не решаясь опустить взгляд к фотографиям. Вдох. Выдох. Лекса опускает взгляд. Перед ней — маленькие размытые квадратики. Ничего не видно. Лекса еще раз переводит дыхание и открывает первую фотографию. Это селфи. Точнее, она понимает, что это селфи, но для нее сейчас это просто нечеткое пятно. Лекса отдаляет телефон, вытягивая руку, и вроде бы изображение становится четче, но все равно ничего не разглядеть. Она опускается ниже, к комментариям, но там сплошные черные полосы вместо текста. Дерьмо. Она конечно же не найдет страницу Брэда, чтобы посмотреть на то фото, а если и найдет, то не прочитает комментарии. Лекса проводит пальцем по экрану, а точнее — по мутному лицу Кларк. Это, возможно, вообще даже не страница Кларк. Эта страница вполне может быть чьей-то чужой — любого человека, первого из предложенных в поиске. И сейчас она гладит размытое лицо неизвестно кого. Чёрт возьми. К горлу подступает ком, она ложится на кровать и закрывает глаза, возвращаясь в привычную темноту. Она будет так лежать, пока глаза не восстановятся, и она не сможет читать чёртовы буквы. Она не помнит, как заснула, но просыпается, подпрыгивая на кровати. Первое, что она делает — это быстро анализирует, в какой позе спала, и где были её руки — все нормально. Она чувствует резь в глазах и не может понять, как её пальцы еще не оказались на веках: очень уж хочется их потереть, чтобы избавиться от чего-то инородного. Она садится и смотрит по сторонам. Берет телефон и глядит на крупные цифры часов. Сейчас сами цифры гораздо четче, и Лекса понимает, что проспала два часа. За два часа зрение улучшилось. Она снова смотрит по сторонам, поглощая все, чего касается её взгляд. Так. Теперь надо вернуться к телефону. И там по-прежнему ничего не разглядеть. Она находит настройки и пытается понять, как увеличить размер текста. Но, копаясь там десять минут, все же не находит того, что ей нужно. Скоро придет Наоми, и она сможет попросить у нее. *** Лекса старается быть максимально дружелюбной, позволяя Наоми трогать себя и рассматривать свои глаза. Словно та может в них что-то найти. Но Наоми лишь приговаривает: «обалдеть», продолжая её разглядывать, в то время как Лекса видит перед собой размытое лицо подруги. — Потрясающе, — заключает та. — Глаза красные, но в целом… в целом — это действительно круто. Болят? — Да. — Сильно? — Наоми садится рядом. — Ну… Так. Терпимо. Слушай, ты не посмотришь телефон? Мне нужно, чтобы там было все крупнее. Я пока вблизи плохо вижу. — Да. Давай. Лекса наблюдает, как Наоми копается в её телефоне. Она рассматривает её профиль, её волосы, шею, плечи, руки. Лекса следит за её пальцами, прыгающими по экрану, но в конечном итоге глаза устают, и дискомфорт становится трудно терпимым. Лекса ложится и прикрывает глаза. Яркая вспышка эмоционального возбуждения прошла, и теперь… теперь Лекса не знает, что именно она чувствует. Она рада, конечно рада, но… её все еще не покидает ощущение, что она не использовала свое зрение должным образом. Словно, чтобы быть до конца удовлетворенной, ей надо увидеть Кларк. Кларк. Снова Кларк. Лекса тяжело вздыхает. Да уж. Теперь она точно знает, почему многие поступки влюбленных неадекватны, нерациональны и глупы. Лекса знает, как правильно расставлять приоритеты. Она в курсе, как должно быть. Но это все уже не имеет к ней никакого отношения.

***

Ночь проходит очень беспокойно, и Лексе кажется, что она просыпалась раз пятьдесят. Она просыпалась от движения собственной руки, просыпалась от движений Наоми, спящей рядом. Она просыпалась просто так — словно для того, чтобы убедиться, что все еще лежит на спине и не трогает глаза. Первый раз она взглянула на часы в телефоне в шесть утра, после чего смотрела на него при каждом пробуждении. И вовсе не для того, чтобы уточнить время, а для того, чтобы проверить зрение. Несмотря на то, что Наоми по её просьбе увеличила масштаб, видимость не стала лучше. Буквы сливались, и, что бы Лекса ни делала — это не помогало ей разглядеть ничего. В очередной раз проснувшись, она смотрит в угол экрана — десять пятнадцать. Она долго моргает, чтобы стряхнуть с себя сонную пелену, и, снова возвращая взгляд к телефону, отмечает: цифры, хоть и крупнее, чем положено, теперь четкие. Она видит цифры. Она видит буквы, указывающие на день недели. Сердце Лексы начинает биться быстрее. Она снова разглядывает экран и все, что там есть. Она бросает быстрый взгляд на спящую подругу, словно делает что-то такое, за чем не хочет быть застуканной. На самом деле так и есть. Лекса так сильно нервничает, что испытывает острую необходимость остаться наедине с собой. Боже мой. Она ведь уже видела Кларк. Она знает, как та выглядит. Почему в таком случае это так волнует её? Тупой вопрос. Тупой, тупой. Она знает, почему её это так волнует. Она безумно хотела увидеть Кларк. Ту Кларк, которую встретила этим летом. Ту Кларк, с которой шутила, которую трогала, которую обнимала и целовала. Лекса смотрит на кончик дрожащего пальца, которым тыкает в значок инстаграма. Она перестает даже дышать, пока тот нажимает на буквы, вводя имя и фамилию. Первая страничка из предлагаемых — не страничка Кларк. Лекса заходит и видит фотографию, размытый силуэт которой вчера… гладила. Просто охрененно. Телефон в её руке дрожит, когда она нажимает на иконку нужной ей страницы. Нажимает и проваливается в профиль. Закрытый профиль. Блять. Нет. Лекса просто заблокирована. Еще лучше. Фух. Так. Ну, а чего она ожидала? То, что тебя везде заблокируют, когда ты грубым образом прерываешь с человеком любые отношения — этого следовало бы ожидать. Лекса быстро заходит в ватсап. Она не знает, была ли у Кларк аватарка. На первый взгляд непонятно, но быть заблокированной в месенджере гораздо логичнее, чем в инстаграме, где нечего делать слепому человеку. Лекса тяжело выдыхает. Ладно. Ничего страшного. Она могла бы найти страницу Брэда. Это ведь реально и без страницы Кларк? Этим она и займется. Забавно, что Брэда Лекса находит через Наоми. Лекса находит и фотографию, о которой говорила Наоми. Кларк на ней почти не видно — она высоко поднимает голову, отталкивая при этом руками Брэда, который тянется языком к её щеке. Лекса читает подпись: «Моя школьная любовь все так же капризна». Лекса снова смотрит на фотографию. Она не видит лица Кларк, но видит её шею, её волосы… Её пальцы, которые упираются в лицо Брэда, сминая его кожу. Дебилу понятно, что фотка сделана по приколу. Он даже близко её не лижет. Да и подписи, о которой говорила Наоми, здесь нет. Лекса очень ревнует Кларк, но, по правде говоря, та подпись, которую она видит, не вызывает у нее никаких негативных эмоций. Лекса опускается ниже, к комментариям. Griffin1Clarke: Да, она все еще не любит чужие слюни на своих щеках. BradSteiger96: Но ты все же остаешься в городе ради меня. Я знал. Это настоящая ❤️ Griffin1Clarke: Всегда ❤️ PitPester441: Братан, глазам больно. Miranda24С: Ходят слухи, что есть слюни, которые Кларк все-же любит) Chloe934: Да, мои. При встрече отправлю фотоотчет слюнявой Кларк 👅 BradSteiger96: Ага. Отвечаю, если ты к ней потянешься со своим языком, то будешь такая же помятая и в синяках, как и я. А с моим лицом, между прочим, так обращаться нельзя. SamanthaJoonsLoY: Вы просто не знаете, куда надо им тянуться 😏 Griffin1Clarke: Держите свои языки от меня подальше 🙅🏻‍♀️ Chloe934: Теперь это дело принципа, Кларк. Делаем ставки 💸 Miranda24С: Ставлю сотку, что твоего языка там и близко не будет. Chloe934: Давай 200. Я могу быть обаятельной и настойчивой 💋👄👅 Miranda24С: По рукам 💅🏻 MаyaPlay3: Ставлю сотку, что вас и близко возле её лица не будет. Вы не видели её девушку 🤭 Chloe934: Девушку? А ты кто вообще? Miranda24С: Ты как всегда узнаешь все самая последняя 😂 Она с Вудс. Той самой, которая тебе чуть голову мячом не расплющила, и от твоей головы вмятина осталась на шкафчике. Ты же сама отписалась под фоткой, которую выложила Кларк. Ты чего, подруга?) Chloe934: Да, я охуела, но просто от того, что они общаются. Но… с чего вы взяли, что они вместе? Гриффин, я пропустила твой каминг-аут? Вот так и теряют близких друзей. Griffin1Clarke: Люблю тебя 💝 Chloe934: Пошла ты, Кларк, в 🍑 Miranda24С: Ха-ха. Так спор в силе?))) Уверена, что кидает предметы она все так же сильно. Но сейчас она слепая, тебе нечего бояться) Chloe934: В смысле слепая? Я думала, это пиздеж. Я читала чат с выпускного (да, я все еще там сижу). Марго не подтвердила эту инфу, хотя она её видела. Miranda24С: Не. Отвечаю. Инфа стопроцентная 👩🏻‍🦯 Griffin1Clarke: Как насчет того, чтобы заткнуться? Miranda24С: 🤐 PitPester441: Интересный факт. Слепой, принимающий ЛСД, может видеть галлюцинации. Chloe934: Пит, заткнись) Лекса тупо пялится в экран телефона достаточно долго — пока её глаза не начинают болеть. Здесь нет ничего. Ничего, что могло бы её задеть. Кларк выложила их фотографию? Лекса думала, что та несерьезно. Лекса думала, что… А что, собственно, она думала? Где-то там, на странице Кларк, их фотография, и она даже догадывается, какая. Там наверняка и нога Кларк из кинотеатра, потому что теперь совсем не похоже на то, что Кларк шутила. И Кларк не отрицает, что они вместе, хотя между собой они это не обсуждали. Кларк вообще ничего не отрицает. Наоми… Наоми ведь не могла врать? Это ведь. Это ведь был бы какой-то абсурд. Друзья не ведут себя так. Это… да это просто невозможно. Врать о чем-то подобном… Наверняка этому есть какое-то объяснение. Должно быть объяснение тому, почему Наоми вырвала именно эту фразу, хотя очевидно, что это всего лишь тупые шутки. Очевидно Лексе. Но очевидно ли это Наоми? Вряд ли. А может… Блять. Лекса запуталась. Лекса скучает. Она так сильно скучает, так сильно хочет увидеть Кларк… И самое малое, что она может сделать в данной ситуации — это разобраться с правдой. Она не может просто отмахнуться от этого и слепо верить своей школьной подруге. Да, намеренная ложь Наоми маловероятна, но ведь может же быть так, что та просто видит все не так, как есть на самом деле. В конце концов, может, Наоми тупо спутала Кларк с кем-то? Боже. Этот расклад уничтожит Лексу. Любой расклад, где Кларк была честна, уничтожит Лексу. Но она не может и дальше отмахиваться от этого, оберегая и защищая себя. Не от Кларк. Перед глазами все становится мутным. Она кладет телефон на кровать и прикрывает глаза.