Терапия

осень, 2007г.

      Белесые стены, белесый потолок. Бесцветный голос на самом краю сознания всё продолжает и продолжает бормотать что-то удивительно раздражающим голосом для такого безликого места.       — Мистер Кеннеди… — доносится наконец до слуха размеренный голос.       Леон моргает, присматриваясь к смазанному лицу перед собой — пару секунд, и пазл собирается воедино — сухое лицо доктора участливо смотрит на него. Сам мужчина сидит на должном расстоянии, как и полагается профессионалу, но тем не менее, кушетка Леона ниже стула этого самодура, поэтому Леон ощущает себя в какой-то степени уязвленным, будто бы вверх смотрит. Туда, куда ему путь давно уже заказан — теперь разве что только по полу ползать, под ногами достойных людей.       Нормальных людей.       Которые не видят каждый божий день тот кошмар, который видит он. И у которых с рук не капает густая багряная кровь, слизью оставаясь под ногами и позади них.       Леон слегка трясет головой, потягиваясь — беседа настолько затянулась, что он снова провалился в свои кошмары и размышления, которые преследовали его, как бродячая стая собак.       — Мистер… — начинает вновь доктор, но Леон вскидывает руку в предупредительном жесте. Мол, достаточно уже.       — Да, да… Неделя сложная была, прошу простить, мне бы уже пора, — издевательски извиняющееся разводит он руками в стороны, подходя к двери спиной. — Вы мне так помогли! Я обязательно напишу в докладе, как вы меня понимаете, доктор, — тянет он со спрятанной усмешкой в уголках губ, пока врач провожает его недоверчивым взглядом. Да ладно.       — Но мы даже…       — О, что вы! Не смею задерживать вашего следующего гостя, — мужчина театрально прикладывает руку к груди и выскальзывает из кабинета.       Новенькая дверь бьется о деревянную раму с приглушенным звуком, Леон задерживает дыхание, когда воздух из кабинета провожает его забивающим обаняние въедливым запахом медикаментов и железа, фыркает себе под нос, разворачивается и едва не сбивает с ног чуть дрожащего парнишку лет двадцати. Новенький, вроде. Тот отшатывается от него, как от огня, бегло смотрит, стараясь унять тремор в пальцах, и сглатывает, быстро пробираясь туда, откуда Леон успешно свалил. Сам же Кеннеди хмыкает, пряча замершие руки в карманы брюк, и направляется в противоположную сторону отсюда, прямиком на свежий воздух.       Подумать даже смешно, какая глупость.       Десять лет правительство клало большой и толстый на психическое состояние своих специальных агентов, с легкой руки посылая их в кипящие мутантами точки, чтобы выудить важные сведения об очередных планах Амбреллы, или попросту зачистить вспыхнувшее инфекцией место.       Кто-то думал о том, как себя ощущают люди, которые должны вдруг с почти девственных тренировок окунаться в творящееся там безумие? Нет. Конечно нет. И хотя правительство крепко пожимало огрубевшую руку Леона, притворно мягко кивало ему, скалясь в лучистой, но скорее хищной улыбке, сам парень прекрасно знал, что скрывается под всем этим.       Безразличие к жизням таким, как он. Расходное мясо чуть-чуть важнее, чем обычные служащие, запертые в офисах бесконечных коридорах тайных организаций, но всё же — мясо. Садись в вертолет, слушай приказ, оставляй на тренировках пот и кровь, пускай пули в расквашенные лбы бывших людей, кради важные документы, делай всё, чтобы начальник потрепал тебя по загривку, как послушную собаку, и кинул кость, а не ударил под ребра.       И вряд ли правительство вообще додумалось до того — надо же, у таких людей тоже есть психика! — если бы с полгода назад не случился один неприятный инцидент — только-только прошедший усиленные тренировки молодой агент оказался не совсем стабилен ментально, и на очередном задании вдруг подорвал себя, а заодно и весь свой отряд, в котором были также довольно закаленные, опытные, незаменимые агенты.       О, начальство было в ярости. Лица пылали, отчеты ссыпались, как сухие листья осенью, весь их отдел стоял на ушах — кто допустил, как не досмотрели, кто виноват…       Ну, действительно. Кто?       Леон спрятал ехидный смешок, прокашлявшись и отпихнув носком ботинка пустой стаканчик из-под кофе. Брызги слегка разлетелись по полу — и кому сил не хватило донести до отходов — он немного оттянул карманы, чувствуя легкое раздражение в затылке. Ладно, он не спорит (сейчас уже нет) — нанятый после происшествия начальством штат специальных психологов был действительно полезен для тех, кому начало такой карьеры не слабо расшатало нервы. Зелёным новичкам, которые вязкие сопли глотали после первой реальной встречи с зараженными, таким, как тот парень с дрожащими руками и бегающими глазами. Они, кажется, и правда справлялись лучше с помощью мозгоправов и их нотаций. Даже выходили от них с изменившимся взглядом.       Но, да ладно вам, когда в его собственном досье вдруг прописали «Обязательное плановое посещение врача каждые две недели» с особой пометкой на отчеты после каждых таких встреч, он засмеялся. Хрипло, с издевкой, вскидывая слегка неверящие глаза на принесшую ему досье Ингрид.       — Сегодня вроде бы не первое апреля, — дернулась бровь. Ингрид и взглядом не повела, только чуть поджала губы, пожав плечами, и сложила руки на груди. — Да ладно. Я работаю тут уже десять лет, если бы я свихнулся, ты бы первая об этом узнала, Ханниган.       Женщина все так же сохраняет молчание, лишь глазами будто бы не нарочно пробегаясь по его заваленному хламом рабочему столу — ещё бы тут убираться, помилуй боже. Выполнил миссию и ушел на съемную квартиру приходить в себя, — и вздыхает, видя горлышко пустой бутылки из-под виски.       Черт. Дерьмо.       Не успевает она начать говорить, Леон вскидывает руки вверх, обезоруживающе улыбаясь.       — Мне это не мешает, ты же знаешь… я хоть раз подводил кого-то? — натыкаясь на осуждающий взгляд Ингрид, Леон почти передёргивает плечами и фыркает.       Ладно. Черт с ними.       — Избавляться от переживаний можно и нужно, но не заливая всё алкоголем, Леон, — наконец выдавливает из себя женщина, тщательно маскируя какое-либо сочувствие к агенту. — Это не помогает… не так, как должно.       О, так теперь она сама видимо заделалась внештатным психологом, что б её. Кеннеди страдальчески строит гримасу отвращения, приставляя два пальца к виску. Чуть сминает досье в руках, задумчиво пробегаясь взглядом по чернильным строчкам, и вздыхает.       Почти обреченно.       — В покое меня не оставят?       Она отрицательно мотает головой.       — Сказали, что будут применять особые методы на тех, кто не будет оказывать поддержку всех их распоряжениям. Это для твоего же блага, Леон. Правда, — твердо добавляет она, будто бы знает, с чем имеет дело.       Будто бы хотя бы раз держала в руках оружие и выпускала бесконечный свинец в неживые лица почему-то очень живых гниющих трупов.       — Ладно. Сколько раз я должен там появиться, чтобы про меня забыли?       — Ты… — Ингрид шумно выдыхает, нервно сцепляя пальцы вместе. Ей не нравилось говорить Леону то, что он воспримет с явным недовольством. — Ты довольно ценный сотрудник, один из самых опытных. Они явно дали понять, что не ограничишься разовым посещением.       — Ты что, хочешь сказать…       Но Ханниган его перебила, не давая уйти в ярый протест — она в защитном жесте отошла на пару шагов, поправила очки и кивнула.       — Тебя не хотят потерять, ты им нужен. Тебе придется ходить туда столько раз, сколько ты выходишь на миссии. Они хотят быть уверены, что ты их не подведёшь.       Глаза Леона заволокло слепой дымкой ярости, ноздри слегка раздулись, а кулаки сжались вместе с несчастным досье — сука.       Ладно бы пару раз почти в шутку посетить проклятого мозгоправа, заскочить между делом, подтрунить, может, даже над стараниями врача, но чтобы действительно — постоянно?       Прямо сейчас ему казалась очень соблазнительной мысль снять предохранитель с револьвера и приставить его к виску.       Леон знал, о чём размышлял. Если правительство и озаботилось такими вещами только сейчас, то он сам, когда после поездки в Испанию за дочерью президента нервы начали сдавать особенно сильно, нашёл себе врача, с которым хотел бы поговорить. Тогда ещё, далекие четыре года назад, он думал почти без скептицизма — люди возвращались с войны искалеченными уродами без чувств, проходили целительную терапию и — о, чудо! — могли снова вести более-менее нормальный образ жизни.       Помнится, тогда мысль пронеслась — чем он хуже? Когда солнце садилось за горизонт, а он проводил время без заданий в очередной съемной квартире, грузно развалившись на продавленной кровати — мысли заполняли черепную коробку. Въедались ржавыми жвалами, кололи зазубренными жалами, цеплялись когтистыми лапками и нашептывали всякое.       Слезившиеся глаза уже жгло от недосыпа и неспособности хотя бы на миг отключить сознание. Прикроешь веки — вместо мыслей перед глазами всполыхали уродливые картины и видения — бесконечные орды инфицированных, погибающие товарищи, миловидное лицо Ады, измазанное кровью и глядящее на него пустым взглядом, брызги от разлетевшихся мозгов на стенах, тихий голос Клэр, будто осуждающий его за тот путь, по которому он идёт.       Это становилось просто невыносимо.       И Леон верил — действительно верил, — что после терапии он сможет вздохнуть глубже. Распрямить уставшие плечи, втянуть в легкие покалывающий воздух, без примесей гнили и крови, и, наверное, даже улыбнуться. Искренне.       То разочарование, которое он испытал в первые двадцать минут первого приема, просто не передать словами.       Оно буквально вкипело в него, сроднилось, вросло в сердце и очерствило его. Доктор не был молод. Почтительный старик — это внушило Кеннеди некое доверие. К тому же, врач работал с посттравматическим синдромом и имел хорошие отзывы, а помимо прочего знал о делах Амбреллы — редкость! — потому и работал также и с правительственными агентами, если они того желали. И Леон начал… говорить было трудно, тяжело, язык заплетался при воспоминаниях о событиях 28 сентября 98 года. Ведь именно оттуда всё началось, все его кошмары, не дающие спать и свободно дышать.       Буквально всё то, что превратило его в того, кем он сейчас являлся.       Врач слушал молча. Не делая никаких замечаний и не задавая вопросов. Это ощущалось… странно.       После стольких лет молчания и забивания проблем и мыслей внутрь себя, впервые разговорившись так откровенно, Леону вдруг стало жизненно необходимо, чтобы ему задавали вопросы.       Уточняли что-то, участливо спрашивали, а кем вообще хотел стать молодой парень тогда, в таком далеком прошлом? А мужчина всё молчал, молчал, пока Кеннеди вдруг сам не остановился, слегка сжав вспотевшие ладони. Слова горьковато перекатывались на языке, а глаза вдруг стали метаться по стенам помещения, будто бы в поисках выхода. Сказал слишком много, до этого никогда такого себе не позволяя, однако робкая надежда внутри клубилась слабым отблеском — может быть, может быть такая откровенность, много лет чуждая ему, поможет.       Последующие слова доктора окончательно развеяли все несмелые надежды на лучшее. Они въелись в голову огромным ржавым болтом, глубже и яростнее проникая в подкорку мозга — гляди того, из ушей кровь хлынет. Леон тщательно замаскировал вспыхнувшую вмиг клокочущую злость, крепче сжимая руки. Его спина стала почти что каменной.       Вы не виноваты в том, что всё так произошло. Знайте, такое испытывают многие, кто прошел войну или теракты — ваши эмоции и мысли совершенно нормальны и обычны для подобного, чувство вины является защитным механизмом…       Бормотал и бормотал что-то ставший в мгновение омерзительным профессионал.       Мысли обычны. Кошмарны обычны. Каждый проходил через такое, да?       Каждый вояка хладнокровно раскраивал мягкие сгнившие черепа, должно быть, уже мертвых людей и собственных знакомых. Совершенно точно каждый видел нечеловеческих мутантов с миллионом глаз, методично скармливая горячий свинец в каждую пару из них, чтобы точно добить, абсолютно каждый чертов служивый проходил через то, как его товарищей вдруг задели — подумаешь! — вскользь порезом — а через тридцать минут ты уже должен свернуть бывшему напарнику шею, ради своего благополучия, позабыв о том, как вы были дружны несколько лет подряд.       Мысли роились в голове Леона возбужденным роем рассвирепевших шершней, жалили то там, то тут, а слова врача давно уже перестали доходить до него — на лице маской застыла приклеенная усмешка, а внутри оглушающим набатом билось только одно — ещё хоть раз сюда ногой, и я повешусь.       Такое обесценивание со стороны врача было просто… чудовищным.       Сравнивать войну, пускай отвратительную, ужасную, но привычную для человечества с тем, через что проходил специальный агент каждую свою вылазку? С ебаным адом похлеще книжонки Данте раз в десять, и сравнивать так играюще, словно он был очередным спятившим рядовым — это просто не могло спокойно улечься в его голове и раскаляло мысли.       Сам этот факт просто не позволял Леону хоть как-нибудь адекватно воспринимать дальнейший лепет мужчины о каких-то заданиях для психики и прочем бреде, вроде групповой терапии, и поэтому он просто молча встал, чем слегка ошарашил всё ещё говорившего специалиста, улыбнулся одной своей из самых очаровательных улыбок и слегка склонился.       — О, я думаю, вы настоящий Иисус, док. Вы меня излечили, — торжественно произнес Кеннеди. Врач только бровью дернул.       А после он размашистым шагом вышел из опротивевшего кабинета и больше никогда туда не возвращался, зарёкшись даже думать о подобном.       Потом уже, спустя какое-то количество времени, он вдруг обнаружил себя самого, сидящего у какой-то развалины, некогда бывшей красивым зданием — он скатился взмокшей спиной по шершавой стенке, слепо смотря на откровенно дрожащие пальцы, а память словно отшибло, ослепило, что от светошумовой — что происходит?.. Пыль забилась в легкие, заставляя кашлять, сгибаться и отхаркивать легкие, а руки всё тряслись, как в припадке, и почему-то были неественно-красного цвета.       Леон тупо моргнул пару раз, тряхнул звеневшей головой и всё вспомнил — очередная зачистка. Он потерял половину отряда, подорвал лабораторию и едва выполз на божий свет, ослепленный болью, облепленный грязью и стягивающей кожу кровью.       Рядом с шумным выдохом привалился чудом выживший напарник, яростно дёргая заклинившие замки на шлеме и стягивая его с себя. Леон успел заметить оторванный палец на левой руке мужчины и малодушно отвернул голову, не позволяя чувству вины топить его, как новорожденного котенка.       — Да ладно вам, капитан. — добродушно протянул агент, подметив реакцию ответственного за операцию Леона. — Выбрались, и хер с ним. Помянем павших?       Раздался мягкий щелчок пластика, и в воздухе, смешиваясь с щебнем и жарой, поплыл горьковатый запах алкоголя. Леон чуть качнулся, возвращая уставшие глаза к человеку и зажатой фляге меж его целых пальцев — под ложечкой засосало, противно, тянуще. Когда-то он пообещал самому себе, что в жизни не то, что не тронет, а в целом даже не взглянет на алкоголь, как на средство для расслабления. После проблем в семье из-за этого даже думать о чём-то таком было… тяжело.       Но сейчас, оказавшись в чужой стране, вновь потеряв тех, кого кровью клялся вытащить живыми, разбитый, осунувшийся, с пустотой за душой и ревущими демонами в груди — казалось, сейчас не будет ничего такого в том, чтобы пару раз глотнуть и дать себе расслабиться в ожидании эвакуации.       Всего… раз. Ибо всё это становилось просто… невыносимым бременем. И хотя он знал, что делает работу во благо всего мира и спасения обычных людей, в последние года его слепая вера в справедливость начала неумолимо гаснуть, всё чаще заставляя сомневаться в каждом своём действии.       Под когда-то яркими голубыми глазами пролегли темно-синие круги, навсегда отпечатавшие хроническую усталость и вынужденное отчуждение. Кеннеди сухо сглотнул и, помедлив, кивнул, принимая из рук нагретую флягу, и запрокинул её себе в горло. По стенке потекли горячие, обжигающие струйки влаги.       Гремучая змея, скользнувшая в глотку вслед за жидкостью, свернулась у него в середине груди, властно треща хвостом и распугивая всех уродливых, лохматых демонов. Она по-хозяйнически обвилась вокруг саднящего сердца, мягко баюкая его самого и утешая негромкой мелодией трещотки — голова приятно поплыла, разум слегка расслабился, и тревожные мысли начали течь из ушей прочь.       — …говорю, штука хороша, в голову дает будь здоров, помогает ещё лучше…       Слышался где-то на самом краю сознания тихий голос выжившего, а Леон только нашёл силы залить остатки крепкого алкоголя в себя до конца и совершенно неожиданно — улыбнуться. Смазано, криво, но сколько времени он уже не улыбался. Пьянящий напиток казался без малого раем: чистым и светлым, дарующим покой.       Наверное, именно в тот момент Леон и встрял слишком крепко во всё это.       Найдя в алкоголе ласковое утешение, получше мягких рук так редко навещавшей его и исчезающей Ады, поддерживающих друзей, и — уж точно — это утешение было в сто крат лучше, чем предлагали вертлявые мозгоправы со своими всепонимающими лживыми взглядами.       Кеннеди сумел не сойти с ума и не пустить пулю в висок сначала всем вокруг, а потом себе, только благодаря тому, что спустя восемь лет безумной работы нашел действительно действенный способ избавиться — пускай и на время — от визгливо стонущих инфицированных перед глазами и в голове, от криков, запаха паленого мяса, крови, бесконечных рапортов, непрерывно ложащихся в мертвую шеренгу товарищей и подчинённых.       Алкоголь вдруг из заклятого врага стал его лучшим другом, понимающим и принимающим всё, и Леон почти что ненавидел себя за это.       До того момента, пока снова не оказывался в ласковых объятиях ядовитой змеи, дарующей желанное — забытье.       Именно поэтому он так яростно отреагировал на вмешательство в его личный устоявшийся мирок Ханниган, с её этой обязанностью снова посещать психотерапевта — официальной обязанностью, от которой не сбежать, не скрыться.       Какой же херов бред.       Куда деться? Леону пришлось принять это, как и множество других подножек от начальства. Он даже сначала верил, что сумеет доказать бестолковому врачу то, насколько сильно здоров и крепок душевно, что он эти сеансы в гробу видал и вообще, ему нужно идти готовиться к новой операции (запереться в квартире, вскрывая свежую бутылку виски), но доктор о схождении на попятную даже не заикался. И выбешивал этим до мозга костей.       Лишь смотрел участливо, даже носа не морщил от запаха свежего перегара, не перебивающегося ничем — даже душем и дорогим одеколоном; всё кивал, или вовсе молчал, пока положенный час сеанса не истекал.       Он, конечно, порой пытался вывести Кеннеди на разговор: пару раз Леон заваливался к нему в кабинет прямиком с задания, потный, злой и отчаявшийся — падал в кресло, поджимал губы и выжигал взглядом. Ему было удобнее сразу после трудной вылазки отмучиться, написать отчёт и исчезнуть из агентства на пару дней, чтобы забыться в собственной боли и роме.       Доктор, видимо, не понимал сложившейся тактики мужчины, а потому думал, что, наверное, сеансы приносят хоть какую-то пользу, раз агент мчится к нему в кабинет сразу после выполненной работы. А потому пускался в вопросы и какие-то свои предположения, ища во взгляде Кеннеди хотя бы каплю заинтересованности.       Смешно.       Леону даже дышать трудно было в этом белом стерильном кабинете, начисто выдраенном и вылизанном, где пахло оглушительно — как под землей в бесконечных лабиринтах лабораторий. Ассоциации были настолько велики, что иногда его плечи сотрясала мелкая дрожь и он едва мог держать себя в руках. Всего лишь час потерпеть, и можно будет исчезнуть в забвении.       Забыть о страхах и боли. О несбывшихся надеждах.       И так каждые две недели, уже долгие полгода. Казалось, это время тянулось целую вечность. Но начальство и думать не думало отменять приказ о сеансах для всех. Видимо, наметило положительные изменения, только Леону было до абсурдности трудно в это поверить. Неужели у всех его сослуживцев настолько разная психика, что кому-то — упаси боже — может помочь болтовня со стерильным чопорным почти что гражданским? Который нихера не смыслил в том, чем они, приходящие за помощью, занимаются, потому что никогда такого не видел даже в самом кошмарном сне.       Леону было некомфортно задуматься о таком, почти что больно, а потому он просто отмахивался, снова язвительно шутил перед доктором, молчал, хмыкал под нос и ускользал из кабинета, давно перестав даже изредка прислушиваться к любым словам изо рта мозгоправа.       Похер.       Ведь дома его уже давно ждало куда гораздо понимающее и приносящие упокоение средство. А если бы ещё и Ада по-кошачьи развалилась на его диване, как всегда пришедшая из ниоткуда и неожиданно, вечер мог бы быть одним из лучших в месяце.       Хотя про Аду это он погорячился, конечно… Женщина довольно редко появлялась в его съемной кровати, то ли график у нее был плотный (он действительно так успокаивал себя), то ли ей просто было чуждо проводить больше времени с ним. И хотя отношения у них с той встречи в Испании после шести лет молчания стали более… тесными, она всё равно никогда не задерживалась у него надолго.       Леон до сих пор точно не знал в каких отношениях они находились. Пару раз попытался выяснить между делом и в лоб, но в каждый из них, Вонг быстро переводила фокус разговора на нечто другое, или чуть закатывала подведенные глаза, намекая, что не в настроении что либо выяснять.       Парень даже — кто бы поверил! — искренне злился на такое: в его устоявшемся понимании мира, если двое взрослых людей, не единожды проведя вместе целые ночи, а порой и ранние утра, абсолютно точно должны были бы говорить о чем-то большем, чем звонок в дверь в два часа после полуночи, удовлетворение низменных потребностей и такое же внезапное исчезновение.       Леон тщетно пытался звать её на свидания — настоящие, с дорогим рестораном и букетами, он вначале даже краснел в цветочном, пытаясь описать неловкому флористу то, что хочет подарить такой шикарной женщине, но Ада почти непринужденно растягивала полные губы в улыбке, качала головой, говоря о том, что слишком занята работой, дабы тратить время на такие развлечения. Сердце Кеннеди в такие моменты очень сильно било по грудной клетке, оглушая тем, насколько больно может отзываться пренебрежение.       Если для Ады было совершенно нормальным появляться спустя месяц отсутствия, понежиться в его всё ещё любящих объятиях, а на утро оставить коротенькую записку, то Леону спустя два года таких взаимоотношений это становилось… трудно.       Потому что… потому что в глубине его зачерствевшего от адской работы сердца всё ещё мягко тлели надежды и мечты. К тому же, он всегда был добродушным и простым в этом плане человеком — сходить с любимой женщиной посмотреть на закаты, свозить её в горы, к океану, подарить что-то, сделать нечто большее, чем просто изредка переспать. Но изменить давно сложившийся характер человека не было под силу никому, а, кажется, характер Ады не смогла бы поменять даже она сама.       Поэтому ему оставалось довольствоваться редкими встречами, прекрасной наготой стройного тела и тихим дыханием рядом с собой. Он всё еще трепетно прижимал её к себе, когда она засыпала, долго лежал, до рези в глазах вглядываясь в темноту потолка, ощущая под боком теплоту кожи, а в душе — разверзающуюся пустоту, и ужас при мысли о холодной кровати утром.       Потому что пока она была рядом, разгоряченно извивалась ли под ним или просто устало лежала рядом — демоны в груди на время смолкали.       И он мог заснуть почти без кошмаров. Просто сжимая мягкое предплечье, утыкаясь носом в чужую макушку и расслабляясь. Ада была своенравной и жестокой, но она без вопросов и осуждений принимала его работу и все его действия, потому что сама делала то же самое. Она даже принимала его зависимость от алкоголя — ни разу нотаций не прочла, пару раз помогала похмелиться или вынести кучи бутылок из квартиры, оставив на тумбочке пачку аспирина.       Но тем не менее, она всё ещё не могла дать ему то, в чём отчаянно нуждалось его израненное сердце и душа. Она не могла дать ему искреннюю заботу, утешение и любовь, потому что ей самой было это чуждо и инородно. Любые слова о чувствах были для неё как будто ядом, самым смертельным на свете, а потому она чаще всего просто молчала и слегка улыбалась — будто была не от мира сего.       И Леон просто смирился. Если ничего не получится изменить, он просто попробует насладиться тем, что у него есть. Молодой влюбленный неудачник полицейский из ночи двадцать восьмого сентября даже подумать не мог, что сможет проводить жаркие ночи с возлюбленной. Так почему же нынешнему Леону так горько и недостаточно внутри от таких мыслей?       Жаль, изменить хотя бы что-то казалось практически невозможным.       Леон наконец вышагнул из серого приземленного здания, покинув узкие коридоры, и жадно втянул свежий воздух. Он почти смирился с тем, что ему придется посещать томительные приемы всё оставшееся время его работы на правительство. Как смирился и со многим другим в своей жизни. Кажется, слово «смирение» стало девизом его девизом до могильной плиты.       Кеннеди невесело хмыкнул, осматривая прилегающую территорию, и думая, чем занять остаток сегодняшнего дня. Время близилось к вечеру, закат мягко красил здания в алые оттенки, а на душе было как-то паршиво.       Слишком о многом сегодня он думал. И чего это, право, будто бы ещё можно было что-то поменять.        Его устоявшийся план был прост до предела — прогуляться до ближайшего супермаркета, найти не совсем отвратительное пойло, взять что-то из снеков и заказать такси до дома, потому что идти на своих двоих три квартала как-то не улыбалось.       Он почти уже сделал шаг вниз с лестницы, когда слух прорезал глухой звук мотоциклетного мотора — из-за поворота резко вынырнул черный Харлей, кажется, недавней модели, и через пару мгновений остановился прямо на стоянке перед правительственным зданием. Водитель стянул шлем с головы, и темные медные волосы засветились на солнце. Девушка потянулась, оправляя привычную, красную, кожаную куртку и слабо улыбнулась — кажется, своим мыслям, потому что всё еще не замечала застывшего на ступенях Леона.       Знакомое тоскливое чувство потянуло под ребрами, а ветер донес приглушенный запах вишневых духов. Совсем неощутимо закололо в затылке, словно напоминая о чем-то. Они с Клэр довольно редко виделись, особенно в последнее время. Ещё реже, чем с Адой, и не сказать, что это она была виновницей таких обстоятельств.       Просто… после недавнего (почти полтора года прошло, право слово) расхождения во взглядах, Леону было трудно заставить себя просто спросить как у неё дела или поинтересоваться жизнью. Он знал, что она держала на него обиду, и не был уверен, как это исправить (а может, просто легче было вовсе не думать ещё и об этом, чтобы окончательно с ума не сойти?) и потому молчал.       — Клэр? — неуверенно окликнул он её в настоящем, спускаясь чуть ниже.       Девушка вскинула голову от руля, оставив попытки с чем-то там разобраться. Голубые глаза чуть неверяще оглядели мужчину, а губы следом за взглядом вытянулись в букву «О». Она была явно удивлена и не готова так его встретить.       — Леон?.. Какими судьбами?       — А ты? — Кеннеди уже спустился вниз, останавливаясь около неостывшего мотоцикла и запуская руки обратно в карманы. На недоуменно поднятую бровь он поспешил объяснить, — Ну, я имею в виду, это ведь не твоё место работы… просто странно встретить тебя здесь.       — А, — Рэдфилд заметно расслабилась, соскочила с мотоцикла и беспечно оставила шлем висеть на ручке руля. Если она была напряжена, но мастерски это скрывала. — Я тут всё же по работе, начальник попросил отвезти кое-какие бумаги.       — Вот оно как… — кивнул головой Леон, сам не зная, зачем.       Тягучая неловкость повисла между двумя людьми — хоть бери и на хлеб мажь, как мед. Клэр стушевалась, быстро поправляя лямку сумки на плече — та явно была забита какими-то бумагами — и ожидающе переступила с ноги на ногу, пока язык парня будто намертво прирос к нёбу.       Ладони слегка вспотели, а в голове дымкой заклубилась тревога — если раньше мысли о Клэр и об их недопонимании получалось попеременно успешно игнорировать, то встретив её в реальности, чувство вины вернулось и усилилось в сто крат. Ему было тревожно и больно за их подпорченные собственноручно отношения, но что Леон умел хуже всего — так это выстраивать здоровую связь с людьми.       Тем не менее, в голове звенело — потерять отношения с ней навсегда он не был готов. Слишком многое они разделили вместе, слишком большой путь шли рядом, считай рука об руку, чтобы этого лишиться. И если раньше получалось трусливо прятаться и не думать об исправлении чего либо, сейчас будто сама судьба сжалилась и подкинула случайную возможность это изменить. Будто бы бессовестно подслушав, о чём были мысли, мучительно истязавшие Леона.       Когда Кеннеди спустя минуту молчания разомкнул рот, дабы наконец сказать что-то, то Клэр уже была готова ускользнуть в провал двери здания — видимо надеялась, что он так и останется стоять окаменелой статуей, и говорить, тщательно маскируя натянутость, не придется вовсе.       — Клэр, я бы хотел… — начал тихо Леон, замечая нервно дернувшиеся плечи подруги. — Я бы хотел поговорить с тобой. Если ты не против, — добавил он почти сразу, когда девушка вопросительно посмотрела на него. — Извини, у нас не получилось тогда нормально всё обсудить, я бы очень хотел…       Ну да, так очень сильно хотел, что бегал за ней все эти полтора года, рассыпаясь в извинениях, а не избегал любого контакта, как огня. Только у Криса интересовался, как она живет, на большее то не способен.       Рэдфилд тем временем остановилась на месте, оставив свои попытки к побегу. В защитном жесте прижала к груди сумку и с легким вызовом во взгляде посмотрела на него. Язвительность так и плескалась темными волнами в её светлых голубых глазах, и Леон был почти готов получить резкий, справедливый отказ, когда она слегка расслабила напряженные плечи и склонила голову вбок.       Пару длинных прядей из неизменного хвостика упали на сосредоточенное лицо, мужчина неосознанно проследил их взглядом и сглотнул.       — Если дождешься меня, через минут сорок мы могли бы куда-то пойти и поговорить. Только не азиатская кухня, я терпеть её не могу.       Клэр Рэдфилд была милосердной.       Иногда Леону казалось, что даже слишком, чтобы это было правдой.