Константа под именем

      Кинро, как навозный жук, откатил в сторону большой круглый камень, загораживающий вход в их с семьёй пещеру, и встал в дефолтную сгорбленную позу дикаря, встречая утреннее горячее солнце. Он почесал свой зад, обмотанный шкурой саблезубого тигра, поискал в собственной каштановой волосне жуков на завтрак, поводил носом по воздуху округи — умел чуять ноздрями опасность, — как вдруг из недр пещеры послышался крик его лохматой горилловидной, но столь прекрасной жены. Здесь-то Кинро догнал, что унга-бунга, приехали. Либо дубиной по голове угандошит за храп на весь Камнеград, либо оприходует в «этих самых» целях, ибо женскую неудовлетворённость никто не отменял. Ну да, каменный век, и что с того. У мужлан и тогда прав не было.       Кохаку, отталкиваясь длинными руками от земли, прискакала к своему мужу и запрыгнула ему на горб с ногами, то повизгивая, то радостно прихрюкивая. Кинро свою смешную синеглазую обезьянку снял со спины одной рукой, посмотрел на её чумазое веснушчатое лицо, пока та висела перед его зелёными глазами как свежеснятая с опоссума шкурка, и тепло ей улыбнулся. Потому что его мартышка-малышка была просто прекрасна. В её волосах цвета выцветшего сена Кинро видел пшено, которого ещё не существовало. В лазурных оттенков глазках выглядывал моря и океаны, коих никогда не видал. В общем, любил один пещерный человек другого за душу и, наверное, за какую-никакую внешность — эти два человека разумных базарить пока не умели. И всё на этом.       Кохаку вытягивала из волос Кинро всякое дерьмо по типу личинусов, жуков, о, листик! Как мило! И поедала, запихивая трескучее насекомое себе меж пухлых губ и соблазнительно своему накаченному партнёру подмигивая. Кинро тяжело сглотнул вяжущую слюну в горле. То ли пить от такого аппетитного зрелища захотел, то ли на лозе повеситься. Но факт оставался фактом: эта женщина в пародии на маленькое нечёрное платье была великолепна даже в своей неотёсанности. В отличие от других семей, где мужчины пропадали целый день на охоте, а женщины были собирательницами, у них обязанности распределились… несколько наоборот. А именно: Кохаку покидала родную пещеру рано утром, вооружившись острым копьём да двумя ножами из наточенных камней — шла на забив мамонта на обед и потроллить местных бибизянок; Кинро выбирался из стен ещё до жены, порою чуть ли не с рассветом, дабы заколоть новую дикую зверушку и порадовать молодую супругу мехом опасного хищника. Далее эта красота передавалась Юдзурихе, что жила в своей фэнси пещерке и открыла там первый на Земле гуччи бутик с вывеской «Динозавры лежать+сосать». Абстракт происходящего: пока нормальные пещерные пацаны недопалеолита жили в минус первом веке до нашей эры, другие первобытные по типу той же Юдзурихи, её мамонтовидного хахаля Тайджу и их странных друзей жили где-то в 2056-м. Сенку, брат, переборщил с эволюцией, давай обратно в унга-бунгу.       Далее Кинро вычищал блондинистую копну волос Кохаку. Он делал это, спокойно перебирая пальцами, зачёсывая забавно торчащие пряди своей женщины ей за ухо. Кохаку же елозила на месте, дрыгала короткими толстостопыми ножками и всячески мешала мужу это делать, мотая головой. Но «Правила есть правила, дорогая, ой, то есть, абуга авугага», поэтому Кинро одной рукой придерживал дикарку за плечо, второй жёстко перехуяривал всякую живность в лохматой копне.       Агрессивная Кохаку укусила Кинро за кисть.       — А-а-а-а-а-а-а! — он орал так истошно, что аж мимо пролетающая птеродактилиха просрала два яйца им на крышу лофт-пещеры. Теперь у них на крыше нефиговая яичница. Динозаврик дропнул чувакам сырой завтрак, который ещё пожарится под солнышком, Кохаку придёт на запах, и семейная пара получит в навыки скилл жарить яишенку. (У Кохаки-макаки довольно большие и крепкие зубы — ими она горазда обчистить не один окорок вместе с жилками за 3 секунды. Не удивительно, что Кинро чуть не сдох от боли).       — Ауга? — Кохаку наклонила голову вбок, сообразив, что любимому больно. — Аэа-а-а? — она приложила к укусу на чужой руке ладонь и взглянула ему в глаза.       Кохаку глаза Кинро всегда очаровывали, прямо с первой встречи. Пара зелёных глаз напоминала ей её любимые лиственные леса с высоченными деревьями, на которых Кохаку всегда мечтала посидеть, скрестив ноги, надеясь, что какой-нибудь летающий пердун её не сожрёт. А ещё ей всегда казалось, что там — сверху — дышится гораздо легче.       Кинро провёл носом по контуру низкого лба девушки. Так он выражал любовь.       Кохаку, почувствовав вину, молчаливо дала мужу сладкий плод, который припрятала себе-обжоре на перекус под своей меховой накидкой. Кинро накрыл фрукт ладонями и осторожно оттолкнул его, намекая Кохаку оставить вкусность себе.       Кохаку своими крепкими зубами отгрызла от фрукта ровно половину. Вторую половину она отдала первобытному супругу, улыбаясь в 31 и смешной щелью между ними.

***

      Первый наскальный рисунок. Кинро водил длинными пальцами по каменной стене пещеры, размазывая багровый пигмент. Он, как мог, криво-косо вырисовывал силуэт любимой женщины. Зрение у него паршивое, черты лица её он едва ли видел, но в том, что личико у его лохматушки очаровательное, сомнений не было.       Немного кругленькая, сердцевидная голова — Кинро помнил её пухлые красные щёки, когда покусали комары. Две большущие точки, отпечатанные большими пальцами, — как её синие-пресиние распахнутые глаза. Треугольное платье из шкур нерасторопных ленивцев — с прибавкой небольших геометрических фигур, потому что Кинро просто обожал её формы. И толстые привлекательные ляжки, кончающиеся сильными икрами. Кинро любил её всю, но не мог сказать этого, а потому он решил изобразить. Неумело, немного паршивенько, но зато с душой!       А Кохаку, в свою очередь, не могла своему суженому ответить на такие старания. А если бы могла, то первым делом она бы спросила: «Чё за херня, Пикассо?», а вторым делом: «Это чё за сексапильная тёлка на нашей стене, Кинро, бля?!».

***

      — Убуга унгагага аву-у! А-аг!       — Бу-у-у-унг…       Кинро вышел на улицу с маленькой типа-лопаточкой — каменной плоской подошвой, присобаченной к деревянной палке, — от которой у мужика всегда сто заноз в одном пальце. Вся местность их времени была в серых и коричневых тонах, потому что земля и камни преобладали. Но конкретно Кинро-Кохаковская территория была коричневой не совсем из-за эпохи… Их ручная кися, точнее, 4-метровый короткоручка-Рекс, пометил свою землю, нагадил на Кинрово каменное кресло и просто обосрал всё, что видел, огромным дерьмовым шаром. А ведь это супруга настаивала на том, чтобы завести питомца. А ничё, что он жрёт в 200 раз больше, чем вся их семья из 12 человек вместе взятая? А ничё, что Рексик в период палеолитного голодомора сожрал их 9-го ребёнка? Ну да ладно. Первобытные времена суровы. (Рекс же его потом выплюнул, потому что пиздюк пованивал).       Рекс и Кинро чуть не заглотнул. Благо Кохаку вовремя примчалась на этот подозрительный «gulp gulp gulp» и дала домашнему динозавру пиздов своей любимой дубинкой, которой обычно лупила мужа, если он приносил домой три позорные ягодки вместо 10-тонного куска мяса. Тогда-то Кинро и влюбился в свою храбрую жёнушку во второй раз… Её торчащие в разные стороны локоны… Ах… Кохаку и Кинро огрела дубиной за компанию. А нечего втыкать, уважаемый.       Кинро ещё долго валялся на сырой земле с высунутым, как у дохлого опоссума, языком. Зато первобытный красавчик видел перед глазами розовые пузырьки и блёстки… Вот насколько его маленькая дикарка была восхитительна!       А убирали за Рексом, когда повзрослели, их дети. Их всё равно 10 штук. Да и характером они пошли в бесстрашную маман. Кинро своими детьми и женой очень сильно гордится.

***

      Кохаку беременна 11-м ребёнком. Настали, потому, бессонные ночи для Кинро. На своём древнекаменном пузатая женщина требовала то жареную ногу страуса, то ягод с самых верхних ветвей какого-нибудь мегаебучего дерева. А Кинро что? А он ничего. Бегал и приносил всё как миленький и в краткий срок, Glovo отдыхает. Причём если любящий правила Кинро уставал и начинал малость халявить, Кохаку каким-то невероятным образом узнавала, что ягодки эти ни хрена не с верхних ярусов дерева, и обижалась. И потом что? Правильно, Кинро огребал дубиной.       А во времена, когда бедняжке Кохаку было совсем невмоготу от боли, Кинро крепко сжимал её ладонь, всячески поддерживал, облизывал слёзы, но Кохаку сжимала его ладонь сильнее. Хруст безе, отражаемый от стен пещеры. Кинро в любом сеттинге ломает палец.       Все 10 детей и муж объелся груш столпились около каменной возвышенности, на которой Кохаку лежала как Ленин. Они окружили окружённую, но не сломленную хранительницу древнего очага. Кинро, что научился делать огонь, держал горящую палку, накрыв ладошку своей женщины своей большой ладонью. В её золотых волосах красовался гигантский раскинувшийся розовыми лепестками цветок, найденный Кинро вместе с дочерями. Кинро волосы любимой, всё же, напоминали не пшено и совсем не сухое сено — они напоминали ему золото, коего он не видел никогда. Иногда девушка переставала кривиться от боли, но кричала так сильно и во всё горло, что огонь на самодельном факеле дикаря колыхался. На отражающей танцующее пламя стене двигались тёмные силуэты семьи эпохи палеолита. Кинро — как глава семьи, — Кохаку — как самая база из баз, основа семьи — и их дети. Наскальные рисунки их тоже будто бы пританцовывали, пока стройный, но в одном месте округлый силуэт Кохаку кривился от боли, и Кинро, еле составляя слова из слогов, обещал, что построит ей такую штуку, благодаря которой они смогут забраться высоко на дерево, дышать там свежим воздухом и глядеть далеко за уже не пыльный горизонт. И они там, в зелёной кроне, будут сидеть вместе: они и их 11 маленьких смешных детишек в шкурах маленьких зверьков.       Малыш появляется на свет спустя часовые страдания Кохаку. Мечте Кохаку не будет суждено сбыться.