песня бездны
5 мая 2023 г., 08:00
Пробуждение Хайтама можно назвать каким угодно, но точно не спокойным. После ночной прогулки и выпитого алкоголя тряска судна ощущалась, будто самая кошмарная пытка, и в горле страшно першило.
Он сильно растёр лицо ладонями, сводя брови к переносице. Огляделся вокруг: ничего необычного. Всё те же стены, стол и постель, на которой он располагался. Одежда неосторожно разбросана повсюду. Обувь сложилась неотёсанной горой в углу, плащ вовсе свалился со спинки стула, брюки ворохом остались на столе, а Глаз Бога, видимо, затерялся между всего этого беспорядка.
Утро бессовестно пробиралось в каюту Хайтама. Он лениво потянулся рукой к путанице из тканей, чтобы отыскать свою поясную сумку. Бессмысленное вождение ладонью по столу ничего ему не принесло — пришлось подниматься на ноги, сталкиваясь босыми ступнями с холодным полом. Да и в принципе выбираться из-под тёплого одеяла по утрам не самое приятное занятие.
Он, продолжая ёжиться от морозного ощущения на коже, быстро обследовал каюту и вычислил, что сумка упала на пол вместе с плащом. Оттуда Хайтам достал маленький прямоугольник карты и поспешил вновь укутаться в одеяло. Секретарь скрестил ноги, разворачивая на коленях свёрток бумаги. Его глаза остановились на городе Сумеру, на отправной точке. Пальцы пробежались по течению вниз, на юг, отчерчивая пройденный путь. Когда кончик указательного пальца замер на деревне Вимара, он обрисовал оставшееся расстояние до Порт-Ормоса взглядом.
Секретарь привычно заглянул в окно, однако исследование пейзажа мало что ему дало. Вокруг лишь произвольные формы гор, берега, усаженные разноцветными растениями, порой проскальзывают силуэты плесенников, но до проплывающего судна им нет никакого дела. Бутоны лотоса нилотпала закрыты — они распускаются только ночью.
Когда ты заперт в комнате, всё, что остаётся — разглядывать заоконную наружность и придавать предметам смысл. Хайтам быстро стащил со стола книгу, которой местные из деревни любезно поделились, открывая её на нужной странице.
«В древнейших народных преданиях рассказывается, что когда-то огромная колесница божества луны светила так же ярко, как солнце. В это время все жили в мире и спокойствии. Но стрелы, разорвавшие небеса, разбили драгоценные камни, украшавшие неземную колесницу, и люди больше не видели лик властелина лунных ночей. Все цветы повернулись, чтобы служить своим новым хозяевам, но только лотос нилотпала остался купаться в холодном лунном свете, вспоминая радостные песни того далёкого времени…»
Раздался настойчивый стук в дверь: один короткий удар, два повторяющихся и снова короткий. Такую систему они придумали с Фарзане, чтобы исключить вероятность потенциального испуга Хайтама несмотря на то, что он несколько раз попытался убедить её, что не испугался. Секретарь набросил на себя одежду и смело открыл дверь, зная, кто окажется за ней, наперёд.
Пока он завтракал, капитан успела рассказать ему про маршрут и их текущее местонахождение. Подобные россказни становились одним из немногих развлечений в дороге. Женщина мельком заговорила про вчерашний пир, продолжила о жителях деревни, имена которых Хайтам так и не запомнил. В её историях постоянно сменялись персонажи. Она перескакивала с темы на тему, но преимущественно лепетала о детях.
Скучающий и безразличный вид «зайца» быстро свёл разговор на нет. Фарзане тонко ощутила очевидную разницу между Хайтамом вчерашним и Хайтамом сегодняшним. Ей и самой хотелось бы позволить ему выбраться наружу, посмотреть сумерские просторы. Но важность конспирации, верно, перечёркивала все спонтанные желания.
Ну и, конечно, невтерпёж расспросить его о Кавехе. Почему вдруг сорвался с работы и поспешил его найти? Почему не оставил всё как есть, бросив архитекторское сумасбродство на волю судьбы? Однако женщина так и не нашла в себе решимость, заведомо зная, что не отыщет у Хайтама ответов — чересчур он скрытный и не любит делиться подробностями личной жизни. Был бы здесь Кавех, всё бы в одночасье встало на свои места.
Но Кавеха здесь не было. В скромной каюте смиренно находился лишь Хайтам, что с каждым днём становился тучнее и серее. Точно растение какое-то, оставшееся без солнца и воды. Фарзане стало так безмерно тоскливо и жалостливо, что для себя она непременно решила подарить Хайтаму, пусть маленький, но шанс.
На скорую руку распрощавшись с секретарём, который, казалось, даже обрадовался её скорейшему уходу, она поторопилась осуществить свой план. Скрыть личность Хайтама с его видными внешними данными и, как минимум, ростом стало непростой задачей. В экипаже числилась парочка высоких мужчин, однако всё упиралось в то, что матросы знали друг друга как собственные пять пальцев. Вычислить незнакомца среди «своих» не составило бы труда.
Но отступать нельзя.
Она неосторожно сложила в руках одежду, которую смогла раздобыть, и спустя некоторое время вновь объявилась на пороге нужной каюты, вручив Хайтаму грязные тряпки, насквозь пропахшие сыростью, морем и рыбой. Кое-где заляпанные чёрт пойми чем и отчётливо выдающие запах пота, они предсказуемо не вызвали в Хайтаме восторга.
— Это что? — Он брезгливо осмотрел груду одежд вместе с какими-то невнятными обрывками бумаг, что находились сверху.
— Это, мой дорогой друг, — Фарзане лихо толкнула дверь ногой, не оставляя Хайтаму выбора, кроме как впустить её внутрь, — твой билет на палубу! Раздевайся.
Хайтаму представилось страшное. Не так уж сильно он хотел выбраться из каюты, в которой, в целом, было довольно сносно, чтобы…
— Переодевайся, имею в виду. За матроса, конечно, не сойдёшь, но хоть выделяться не будешь так сильно. — Видимо заприметив моментный испуг на лице Хайтама, поправила себя капитан, фирменно гоготнув.
Секретарь недоверчиво проанализировал обстановку. Надевать чьи-то грязные вещи в условиях антисанитарии не показалось ему хорошей идеей. Чего только стоили гальюны…
Но быть на борту означало непременно отбросить, напрочь уничтожить, все понятия о нормальной жизни. О комфорте, статусе и предпочтениях.
Хайтам вдруг осознал, насколько привилегированным оказалось его положение на судне. Фарзане, которая и без того оказала ему огромную услугу, продолжала день за днём заботиться о нём, будто о маленьком мальчике: приносила еду в каюту, пока все остальные питались в тесном рабочем кругу, перехватывали остатки и устраивали целые гонки, чтобы раздобыть порцию побольше; да и «гальюн» давался ему персональный, в то время как другие справляли нужду прямо у всех на виду.
Отхожее место парусного корабля представляло собой сиденье с отверстием внизу и находилось на верхнем участке палубы. Место было далеко не безопасным для человека, ведь от морской стихии его отделяли лишь тонкие поручни или натянутые канаты. Нередко моряков смывала в море накатившая волна, поэтому матросы не любили гальюны и, не желая лишний раз рисковать жизнью, некоторые из них предпочитали сходить куда-нибудь за пушку или затаиться в темном углу трюма.
Потому Хайтам, сделав над собой усилие, принял её доброту и обречённо начал снимать с себя одежду. Краем глаза уловил, что Фарзане так и не сдвинулась с места, по-хозяйски облокотившись на дверной косяк.
— Может отвернётесь? — Произнёс Хайтам, обнажив низ своего живота и замерев в такой позе.
— Архонты, да чего я там не видела? — Цокнула языком капитан, но желание пассажира уважила, захлопывая двери с обратной стороны.
Идти по узенькому коридору, потолок которого почти что упирался Хайтаму в макушку, было непривычно. Он, свыкнувшийся мерить шагами лишь скомканные квадратные метры своей каюты, чувствовал себя неуютно на свободе. Одно дело тайком улизнуть с корабля посреди ночи, пока все остальные поглощены ощущением праздника, и совсем другое — открыто заявиться на палубе в самый разгар смены.
Хайтам постоянно одёргивал короткие одежды, бессознательно пытаясь прикрыться. Фарзане раздобыла ему платок, который он повязал, скрывая нижнюю часть лица. Но, по правде говоря, это лишь добавило его образу ненужного акцента.
— Глядите! — Наружность встретила его оглушительным криком, грохотом инструментов и переполохом бросившихся к левому борту матросов. Хайтам и сам резко повернул голову, поддаваясь всеобщему интересу.
Медленный ход судна позволял задержаться взглядом на громадном механизме, что, казалось, за бесчисленное количество лет успел слиться с горным массивом, стать его неотъемлемой частью.
Было сложно ухватиться за что-то одно: облака плыли мимо, позволяя солнцу прятаться за собой; огромная конструкция, напоминающая гиперболизированную версию стражей руин, неподвижно облокотилась на склон позади себя, однако непременно создавалось впечатление, будто ещё чуть-чуть, и она оживёт, начнёт разминать свои ржавые конечности, покрытые мхом и усыпанные повторяющимися символами неизвестной письменности.
Глянув вперёд, можно было завидеть обрубки корней двух деревьев, — главных опознавательных знаков Порт-Ормоса, — что, подобно тому самому механизму, въелись в остатки горных пород.
— Да что б тебя, Рафик! — Грозно выругался пожилой матрос, пробираясь сквозь толпу других зевак. То, как рьяно поддались моряки на возглас молодого корабельного инженера, поражённого до этого невиданным устройством, немного позабавило Хайтама.
Но корабль не терпит промедлений. Это вечный двигатель, обслуживать который приходится без остановки. Фарзане поддержала недовольство опытного боцмана — наблюдательного, до невозможности ворчливого и хмурого старика, что следил на судне за порядком и ухаживал за ним. Отличительной его чертой, помимо спутанной седой бороды, являлась маленькая золотая серёжка да крупная сигара, зажатая между жёстких, плохо разгибающихся пальцев всякий раз, когда выдавалась возможность. Вмиг её звонкий голос сделался твёрдым и устрашающим:
— За работу, лентяи! Чего рты поразевали? Ни разу не видели, что ли, эту махину?
Под приказной тон капитана все принялись галопом возвращаться к своим рабочим местам. Каждый был при деле: паруса то поднимались, то опускались, часто раздавались негодующие возгласы матросов, свободные передвижения которых ограничивали уборщики — те всё время мешались под ногами и сталкивались с особо торопливыми спинами, — мужчины и женщины болтались на мачте, завязывая и развязывая морские узлы.
Их лица, красные и опалённые солнцем, с сухими, потрескавшимися губами, резались сильными потоками ветра, разбушевавшегося на высоте. Здесь, на верхней палубе, качка казалась несущественной. И ощущение от хода корабля было иное. Отличалось от момента, когда только поднимаешься на судно или сбегаешь в ночи.
Теперь, пока на поверхности кипит жизнь и никто не обращает на тебя внимания, занятые приказами и редкими переговорами, можно стать невидимым. Превратиться в призрачного наблюдателя, что взглядом следует за рабочими по пятам и молчаливо подмечает нечто своё: как мускулистые руки трясущимися пальцами хватаются за пеньковый или джутовый канат, размеренно ступает ближе к капитанскому мостику купор, отвечающий за состояние бочек для воды, продуктов, пороха, да и за все производные, например, ремонт этих самых бочек, сдачу в портовые магазины пустых тар.
Хайтам скромно пробрался в самый незаметный уголок. Ему вдруг подумалось, что здесь, на этом корабле, существует своя маленькая жизнь. Она абсолютно не похожа на ту, что осталась позади. Здесь нет места комфорту, привычному пониманию таких вещей, как «дом» и «семья». В некотором смысле эти экипажи — самые одинокие люди во всём Тейвате. Но в то же время они полностью свободны. Сейчас это, может быть, не ощущается, ведь вокруг виднеются человеческие следы: прибрежные дома, маленькие поселения, лагери Пустынников, рыболовные сети, даже этот механизм — явно люди постарались. Но вот в открытом море… Совсем другое дело.
Закрывая глаза, легко представить, как сквозь клетчатые ванты пробивается рассвет. Корабль подпрыгивает, раскачивается, и всё, что нарушает утреннюю тишину — бой волн о деревянный борт судна.
На самом деле, совсем не одежды отличали его от «своего». То была вопиющая безучастность. Мужчины и женщины, будто под чарами, выполняли свои обязанности. Казалось, они синхронизируются с судном, чувствуют его сердце, как бежит по артериям кровь, подстраивают собственные биоритмы под жажду жизни, что таится глубоко в морских просторах. Им не терпелось вырваться в Южное море, оттого так слаженно и самозабвенно, почти что идентично, они брались за дело. Хайтам наблюдал не за людьми, простыми матросами, а за частичками одного целого — какого-то живого организма, что моментно распался на атомы, готовый в любую секунду собраться воедино.
Секретарь по привычке потянулся к музыкальному плееру, но вовремя опомнился. Его решено было оставить в каюте. Слух и щёки ласкал бойкий ветер. Посвистывания проносились мимо, волнуя кусок ткани, завязанный у Хайтама на лице, оборванные концы футболки и широкие штаны. Кое-где, сквозь дырки, при самом лучшем раскладе образовавшиеся в результате поношенности, а не, к примеру, цепких крысиных зубов или насекомых, он аналогично проскальзывал, осторожно и невесомо касаясь кожи.
Солнце жарило нещадно. Хайтам всё вглядывался в размеренно приближающиеся силуэты деревьев. Он надеялся, что где-то там, в тихом пристанище зарубежных кораблей, на перекрёстке человеческих путей, по торговым улицам и переулкам бродит Кавех. Проделать такой путь и не успеть его нагнать казалось настоящим сумасшествием. Но по всем математическим расчётам ему ни за что не опередить оживлённый ход корабля.
Вдруг до слуха донеслось тонкое, мелодичное звучание. Сначала показалось, что кому-то вздумалось начать насвистывать. Он поспешно оглянулся по сторонам: ожидаемо, никто не осмелился этого сделать. Даже совсем юный матрос Рафик лишь быстро нашёптывал какие-то слова, упрямо рассматривая личные списки и задания. Среди моряков давно ходит сказание, что бесцельный свист на борту привлекает шторм. Поэтому подобное, если замечалось, мгновенно пресекалось. Но мотив, напоминающий эфемерное прикосновение ветра, никуда не делся.
— Так поёт Бездна. — Раздалось прямо позади Хайтама. Он и не заметил, как тот самый боцман, который некоторое время назад отругал молодого корабельного инженера, подкрался к нему со спины, поджигая собственную сигару.
Секретарь резко повернул голову, глянув через плечо. Старик стоял ровно, держа одну руку позади, и прищуром вглядывался вдаль. На мизинце его второй руки, меж пальцев которой располагался свёрток табака, висел специальный каттер — заржавелое, испорченное морской водой, устройство для обрезания запечатанного кончика сигары. Тем не менее, сами лезвия казались ухоженными и острыми. Такое приспособление зажимаешь большим и средним пальцем — клац! — и появляется возможность прикурить.
Мужчина наполнил рот дымом, глубоко вдохнул, видимо, осуществляя какой-то свой ритуал, и наконец-то выдохнул, соизволив пояснить:
— Там, на высоте, ветер необычайно сильный. — Он кивнул в сторону механизма, и Хайтам невольно последовал за его взглядом. — Звук, он ведь, как и свет, сам по себе не существует. Это мы, точнее, наш слух, делаем его особенным. Позволяем ему существовать. Также и с проблемами, малец. Не забивай себе голову надуманной ерундой.
Тяжело было сказать, что именно выдало в Хайтаме волнение и переживания. Ему ещё в детстве удалось подметить, как тонко и остро старики чувствуют человеческое настроение. Может то была мудрость, приобретённая лишь с годами? Та, которую не отыскать в учебниках и трудах, спрятанных в запретной секции. Та, которую обрести возможно исключительно набив собственные шишки, разбив в кровь колени и ладони, споткнувшись и упав тысячу раз, но обязательно поднявшись на ноги вновь.
Хайтам прикрыл глаза, оказываясь спиной к матросу. Отчего-то этот звук вовсе не казался ему плохим. Он пронизывал каждую клетку его тела, разбегался по коже, оставляя отпечаток, неявный след своего присутствия. Проникал глубже, путаясь в грудной клетке, под рёбрами и в животе. Будто неведомая сила медленно растекалась по внутренностям, скапливалась в кончиках пальцев электрическим разрядом. Мелодии аккомпанировало монотонное звучание. Словно и впрямь некий музыкант удобно устроился на вершине забытого временем Колосса и принялся наигрывать на пунги свою песню.
— Почему Вы зовёте это «песней Бездны»? — Вдруг поинтересовался секретарь.
Старик лишь хмыкнул:
— Если ходишь по Сумерскому каналу и проплываешь бездновского выродка, а медленному течению сопутствует эта самая мелодия — жди беды.
Хайтам, разумеется, слабо верил в россказни и бредни моряков. На всё у них находилась подходящая легенда, суеверие, но достоверных фактов никогда не оказывалось. Пожилой мужчина обошёл его, тяжело хлопнул по плечу и задумчиво побрёл вперёд.
За долгими раздумьями и их беседой Хайтам и не заметил, как небо окрасилось в цвет лепестков сумерских роз. Он вытянул руку вперёд, в сторону солнца, и сравнял указательный палец с его нижним очертанием. Мизинец так и не коснулся горизонта, поэтому он живо подставил вторую ладонь, что аналогично глядела на него. Секретарь принялся считать пальцы. Восемь из них едва ли уместились между солнцем и неровностью суши. Чуть меньше двух часов отделяло их от заката. И примерно столько же оставалось до прибытия в Порт-Ормос.
Внутри секретаря что-то неприятно зачесалось. Точно внезапная тревога охватила его полностью. Или, может быть, то было предвкушение скорой встречи со своим сожителем, что являлся воплощением самого страшного стихийного бедствия? Хайтам на скорую руку перебрал в голове возможные сценарии и варианты и для себя определил: Кавех будет похуже любого торнадо или цунами.
Решив, что с него хватит пребывания на свежем воздухе, бредовых моряцких легенд, этого горного свиста — баллады безымянного заклинателя змей, — он постарался вернуться на нижнюю палубу незамеченным. Каюта неожиданно показалась ему самым уютным местом во всём Тейвате. Тут было в меру прохладно — кусачий вечерний холод не пронизывал до костей, — и никто не старался влезть в тишину давней историей или словить его взглядом.
***
Казалось, прошла лишь секунда, как глаза Хайтама распахнулись, и сам он встрепенулся на ровном месте. Он нашёл себя на собственной постели. Интерьер комнаты быстро показался знакомым. Однако момент того, как его одолела дрёма, заставив оказаться в горизонтальном положении и взбаламутить без того неаккуратно заправленную кровать, остался для него загадкой. Хайтам подорвался, смутно рассматривая наружность. Корабль не двигался. Сквозь маленькое отверстие проглядывались тонкие столбы причала. Попытался вмиг собрать сонные мысли в кучу. Если судно едва ли пришвартовалось, требовалось как можно скорее его покинуть. До того, как портовые инспекторы примутся за осмотр. Не успел он отпрянуть от окна, как за дверью послышалась ругань: — Что вы себе позволяете?! — Голос явно принадлежал капитану. Она сыпала ругательствами, не стесняясь в выражениях, бойко шагала, отстукивая каблуками по ветхим половым доскам, и всеми силами старалась остановить кого-то неизвестного. Доносились звуки открывающихся дверей, что сильно бились о стены. Они с каждой секундой становились всё ближе и ближе, аккомпанируя отчаянным попыткам Фарзане выпросить ордер на обыск или хотя бы удостоверение. Её поведение лишь укрепляло уверенность инспекторов в том, что на нижней палубе творится что-то неладное. По шагам и требовательному тону, по размеренному стуку дверей, было невозможно отгадать, когда двери его каюты отворятся сами собой. Секретарь успел поддеть цепочку, позволяя ей свободно раскачиваться в петле, а сам скорее прижался к стенке, затаив дыхание. — Это переходит все границы! Я требую, чтобы вы немедленно остановились. — Пригрозила капитан, и сердце Хайтама вдруг пропустило удар. Настолько близко и отчётливо он уловил сказанное ею. — Открывай. — Отдался приказ кому-то безликому. Предположительно инспекторов было несколько. Всё тело секретаря мгновенно напряглось. За дверью воцарилось затишье. Проскользнула призрачная доля секунды, пока солдаты, скорее всего, становились по обе стороны от двери, пресекая любую попытку возмущённой женщины помешать им выполнить задуманное. Он спустился взглядом в сторону дверной ручки. Ожидание показалось ему томным и трепетным. Такое чувство испытываешь в детстве, когда играешь в прятки, и «вода» оказывается в опасной близости от твоего укрытия. Ты можешь видеть его силуэт, как тянется вперёд рука, как плывут в приглушённом свете тени. И всё, что тебе остаётся — лишь вжаться в стену позади, отсчитывая миллисекунды до того, как окажешься пойманным с поличным. В следующий момент дверь резко отворяется, устремляясь в сторону Хайтама, а тот с готовностью блокирует её ход. Цепляется правой ладонью за ручку и с силой толкает обратно, попадая в лицо одному из солдат. Он собственноручно тянет двери назад, проскальзывая в проход. На ходу подсчитывает количество противников — их ровно двое. Одного удалось убрать благодаря элементу неожиданности. Другой стоит поодаль, поэтому Хайтам делает скорый шаг вперёд, пока тот ещё находится в состоянии аффекта, разглядывая своего раненного товарища. Он ловко отбрасывает руку солдата, которая подсознательно тянется к оружию, хватает его за грудки, крепко сжимая в пальцах одежду, а другой рукой ударяет тому в челюсть, в правильной пропорции соотнеся силу удара, его траекторию — обязательно снизу вверх, — точность и резкость. Тот сразу же падает, точно замертво, отчего Фарзане громко охает. Слегка опомнившись, первый солдат делает слабую попытку подняться на ноги, но этот процесс оказывается чересчур долгим и неуклюжим. Хайтам успевает оказаться сверху него, завести одну руку за шею инспектора, а другой схватиться за первую, применяя на бедном раскрасневшемся бойце удушающий приём. Он сдавливает шею мужчины предплечьем, перекрывая тому трахею. Вскоре кислорода становится критически мало. Тот старается ухватить воздух, беспомощно открывая и закрывая рот, но так и не может сделать вдох. Хайтам не считает секунды. Он может отчётливо видеть, как солдат в скором времени теряет сознание, глухо ударяясь затылком о пол. Когда он поднимается с колен и ровняется с капитаном, в её глазах проскальзывает немой ужас. Однако он быстро сменяется гневом. — Ты что тут устроил? — Начала отчитывать его Фарзане, выговаривая слова шипящим шёпотом, будто охраняет чужой чуткий сон, а не становится свидетелем преступления. — Прошу прощения. — Коротко отзывается Хайтам, но женщина не верит ни единому его слову. На лице же написано, что совершенно не жаль. Он срывается с места, хватая в каюте оставленные вещи, быстро обводит комнатушку взглядом, пытается убедиться, что ничего не забыл. Позади себя оставляет лишь бардак: скомканное одеяло, разбросанные подушки, помятую простынь, сгустки грязных одежд на столе — и что за идиотская привычка класть вещи на стол? — Выбросите их за борт, — Рекомендует Хайтам, говоря то ли об одежде, то ли об инспекторах, и, не растеряв скорости, проскальзывает мимо капитана. — И спасибо Вам огромное, я Ваш должник.
