до чего же проблемный оказался старшекурсник
12 мая 2023 г., 13:10
Хайтам больно врезался правым плечом в дверь, что разделяла нижнюю и верхнюю палубу. Та мгновенно отлетела, некстати привлекая к себе внимание. Его оружие то и дело болталось, спадала наспех повязанная на талии сумка. Он не успел толком понять, в какой части порта они оказались, пришлось на бегу схватывать обрывки пейзажа.
Экипаж в недоумении наблюдал за тем, как секретарь разгоняется, одной рукой придерживая свисающие вещи, а на другую опирается и ловко перепрыгивает борт корабля, пугая рядом стоящих людей. Портовые носильщики гневно кричат ему вслед, да и с судна раздаётся громкий свист. Но Хайтам не оборачивается. Он понимает, что дело плохо, когда, резко свернув налево, находит себя в самом конце причала.
Ему навстречу тут же кидаются наёмники Пустынников, что стоят на страже «Фундука». Прежде чем принять оборонительную позицию, они неуверенно переглядываются. Будто подорвались с места инстинктивно, подсознательно отреагировав на суматоху и возмущение, а сами так и не поняли ради чего.
Хайтам набирает скорость, целясь между двумя озадаченными, готовыми в любой момент сделать шаг назад и расступиться, стражниками. И в следующую секунду, когда, казалось бы, не удастся избежать столкновения, он съезжает правее, едва ли задевая юного наёмника. Они несколько секунд приходят в себя, крепко сжимая в руках оружие, как, вновь невербально воззвав к коллективному разуму, принимают решение броситься в погоню, спешно усыпая удаляющуюся спину Хайтама приказами.
Людей в порту необычайно много. Как назло. Некоторых удаётся обойти, но в целом они доставляют немало неприятностей, не успевая отскочить в сторону. Помимо всего прочего, на площади до невозможного шумно — даже команды Пустынников теряются во всеобщем галдеже и гомоне.
Различаются привычные жителям Сумеру и Порт-Ормоса одежды, академические мантии, рабочие тряпки, испачканные пылью и потом, голые животы наёмников, их красные, тревожные повязки, что моментально приковывают взгляд секретаря.
Те, что впереди, расслабленно озираются по сторонам, не обращая внимания на несущегося вперёд по улицам Хайтама. И в какой-то момент он правда считает это удачей. Пока до них не доносятся требовательные «Стоять!», вылетающие из надоедливых ртов их коллег.
Стража тут же реагирует на чужие крики, принимается беглым взглядом сканировать толпу на наличие девиаций и верно останавливается на секретаре. Перепутать его с кем-то другим сложно: он единственный, кто прорывается сквозь поток людей, что двигаются в совершенно ином направлении.
Глаза посторонних, обычных зевак и иностранцев, прибывших на других суднах, цепляются и клеятся к нему — это невероятно ощутимо. Как тянутся они следом, стараясь схватить нарушителя общественного порядка в плен собственного взора. Подобное обилие людей в какой-то момент начинает играть Хайтаму на руку. Это затрудняет страже доступ к нему, приходится аналогично расталкивать прохожих локтями и руками, небрежно отбрасывая их в стороны.
Пока они медленно и хаотично разгребают толпу, путь перед секретарём расчищается, давая ему сделать один мощный рывок вперёд. Позволяя набрать скорость. Однако, как только он собирается осуществить задуманное, его неосторожно, но безумно крепко — если не до синяков, то до различимых покраснений точно — хватают за предплечье и тянут куда-то в сторону.
Хайтам не успевает опомниться, как приходится поддаться чужому напору и последовать за незнакомцем. Всё, что мелькает перед глазами — непонятного цвета балахон, скрывающий фигуру непроглядной тайной. Никаких отличительных особенностей, ничего, что могло бы дать Хайтаму подсказку. Лишь чересчур хваткие пальцы, что скользнули вниз и оказались в его собственной ладони. Вернее, его ладонь прочно и уверенно застряла в другой.
Он быстро перебирал ногами ступени, ведущие куда-то вглубь деревянной постройки. Сверху начала показываться лифтовая платформа, но спускалась она настолько медленно и неторопливо, что Хайтам успел оглянуться и запереживать. Наёмники стремительно продвигались вперёд, более не стеснённые упрямой толпой людей. Их разделяло несколько метров, и секретарь явно ощутил, как сердце на секунду стало. Ничего не стоило им ухватиться за конец развивающегося плаща, чтобы немедленно арестовать и допросить его.
Он умудряется бросить ещё один взгляд назад, чтобы оценить ситуацию и прикинуть, сколько секунд осталось в запасе, тем самым отвлекается и чуть ли не упускает возможность забраться на платформу, что спешит подняться наверх.
Его пальцы, переплетённые с чужими, начинают соскальзывать, и настойчивые руки стражи уже тянутся к нему, чтобы не позволить улизнуть прямо из-под носа. В решающую секунду ему удаётся вложить всю силу в прыжок и зацепиться свободной рукой за край лифта, оказываясь вне зоны досягаемости.
Внутри деревянного подъёмника темно. Ничего не удаётся проглядеть: ни лица, скрытого большим, широким капюшоном, ни окружающие его четыре стены. Он даже забывает перевести дыхание — настолько сумбурно и суматошно развиваются события. Знает только, что хватка на ладони становится более горячей и влажной, сжимаясь вокруг сильнее.
Внизу совсем не слышно возмущений и проклятий, посылаемых наёмниками вслед ещё секунду назад. Приглушённый свет напольных фонарей позволяет мягко адаптироваться к наружности, которую доводится лицезреть Хайтаму, как только платформа оказывается наверху. Его тут же влекут, призывая встать на ноги, и всё так же молчаливо ведут за собой. Обычно Хайтам потребовал бы немедленно остановиться, но сейчас, намертво прижимая слабо завязанную поясную сумку к себе, ему не удаётся сразу же сориентироваться. Остаётся быть ведомым, всецело доверяясь какому-то проходимцу.
Лишь теперь становится ощутимо, как сильно и безбожно горят от бега лёгкие. Не спеша следуя по тропе, что петляет дальше, куда-то выше и светлее, Хайтам невольно бросает взгляд вниз, понемногу приходя в себя. Он видит недоумевающих Пустынников, что столпились около входа на подъёмник и чешут свои безмозглые затылки, решая, как поступить.
Слабая усмешка расцветает на его губах, очевидно посвящённая благополучному стечению обстоятельств и невероятной удаче — удрать от них целым и невредимым то ещё везение. Его ноги слабо держат, а чтобы подняться в гору приходится с нажимом наступать и делать упор на колени. Но в данной ситуации грех жаловаться.
Он на мгновение забывает, просто упускает из виду неожиданную подмогу, что за весь путь не проронила ни слова, да и руку держит так стабильно и правильно, что подобная условность невольно игнорируется.
Вместе они выходят на небольшую площадь: рядом на скамейке какая-то студентка Академии глухо бормочет себе под нос нечто про «Союз», гремят двери закрывающихся магазинов и ларьков, молодой человек с безобразным беспорядком на голове быстро лепечет про последнюю моду в стрижках, завивки и окрашивания; перед главным, самым большим, зданием можно приметить много иностранцев — преимущественно торговцы из Ли Юэ, — из дальнего угла, где скопились курильницы и благовония, а из-за прилавка скучающе выглядывает молодая девушка, доносилось несинхронное мяуканье. Они остановились как раз аккурат той самой стойки, а приказчица за ней вмиг оживилась.
— Господин Кавех, Вы уже вернулись! — Залепетала она, ровняя спину и приглаживая волосы.
Хайтам был настолько погружён в свои мысли, да и всё тело его безумно ломила, штормила и волновала серия физических усилий, которая потребовалась, чтобы избежать проблем, что сперва даже пропустил мимо ушей. Но когда голос, — такой знакомый и привычный, что порой секретарь воспринимал его как свой собственный, как само собой разумеющееся, вечно вертящееся где-то рядом, поблизости, — коснулся его слуха, он опешил, поспешив вырвать руку из ладони Кавеха.
— Сара, добрый вечер. — Архитектор скинул капюшон, немедленно сбрасывая с себя эту ужасную накидку, которая была ему противна. Он повесил её на собственном предплечье, вскользь кидая какой-то неоднозначно ровный взгляд назад, на Хайтама, и вновь обратился к девушке, облокачиваясь локтями на стойку регистрации. — Я же говорил, что не против перейти на «ты».
Работница мгновенно покраснела, а глаза Хайтама непроизвольно закатились. Он мог поспорить, что Кавех смотрит на неё этим своим взглядом из-подо лба: мягко очерчивает черты чужого лица, останавливается на глазах, на кончике носа и напоследок цепляет губы. Таким, после которого другим делалось жарко и неуютно, и готовность выполнить всё, что он попросит, повышалась в разы. Не то чтобы Хайтам обращал на это внимание, разумеется.
— Подскажи, — продолжил молодой человек, вырисовывая кончиками пальцев какие-то неизвестные фигуры на стойке в опасной близости от девичьей ладони, — ничего, если мой друг останется у меня на ночь?
Она вмиг встрепенулась, будто наконец-то вспомнила, что находится на работе, и открыла рот, чтобы возразить или зачитать один из своих идиотских регламентов, но Кавех не дал ей продолжить:
— Не нужно всяких формальностей, он исчезнет завтрашним утром. Пусть это станет нашим маленьким секретом. — Архитектор приподнял брови, глядя на неё всё тем же невинным, выжидающим взглядом. Совершенно не оставляя ей шанса на отказ.
Хайтам мог поспорить: будь на его месте девушка, Сара бы вмиг запротестовала, не позволяя эдакому «другу» даже порога переступить. Не то, что номера Кавеха, а всего постоялого двора. Она замялась, но всё же оценивающе взглянула в сторону Хайтама. Там, на месте фигуристой, хорошо слаженной и объективно не обделённой красотой женщины, находился всего лишь грузный, тучный, с отчётливо выраженным рельефом мышц, проглядывающимся благодаря скрещенным на груди рукам, с узким прищуром недовольных глаз, глядящих куда-то вбок, Хайтам.
— Только до завтрашнего утра. — Сдалась она. — И, прошу, не дайте отцу узнать. — Вдогонку взмолилась Сара, уже жалея, что поддалась очарованию архитектора и пошла на уступки.
— Обещаю, вы нас даже не заметите. — Счастливо улыбнулся Кавех, мигом выравниваясь и поправляя потрёпанную накидку на руке. — Приятного вечера, Сара.
— И… И Вам, господин Кавех. — Голос девушки дрогнул, и она принялась осторожно покашливать, чтобы он пробился и перестал подводить её. Ей наверняка хотелось сказать ему что-то ещё, однако она так и не решилась, лишь безнадёжно выдохнув сама себе.
«Больно смотреть» — подумалось секретарю, пока он направлялся вслед за Кавехом ко главному входу.
Что необычно нравилось ему в наёмниках, так это то, что они отличаются особенной нелюбовью к сверхурочным. Часам, заданиям — не важно. Потеряли след нарушителей? Ну и Бездна с ним, наплевать. Хайтам не мог их винить. Сам жутко ненавидел перерабатывать и если выдавалась возможность схалтурить, то непременно ей пользовался.
Лишь сейчас, догоняя торопливые и широкие шаги архитектора, ему удалось наконец-то сложить в голове общую картину произошедшего.
И почему вся ситуация показалась ему совершенно обычной?
Никакого ощущения чего-то из ряда вон выходящего. Как будто не было побега с корабля, стремительной погони по портовым улицам меж зарубежных торговцев, уличных лавок и косых взглядов. Как будто это не Кавех неожиданно схватил его за руку, на которой до сих пор теплились воспоминания его пальцев, расцветающие под рукавами Хайтама покраснениями и однозначными отметинами.
Как будто он не погнался за Кавехом чёрт знает куда, оставив позади комфорт собственного дома и обязанности секретаря.
Внутри не то чтобы просторно. Скорее это обычный длинный коридор с набором однотипных мелких дверей, каждая из которых является входом в чей-то номер. В конце коридора только комнатообразная площадь да тупиковая стена: никаких вторых этажей, спиральных лестниц или подъёмов; по бокам выглядывают обрывки диванов или кресел — сложно понять, — книжные шкафы и столики с тумбами, напоминающие подобие зоны отдыха или читального зала.
Кавех тормозит напротив второй двери слева, и Хайтам останавливается ровно за ним. Из соседней комнаты слышатся чужие голоса, отчётливо прослеживается зарождающийся спор между мужчиной и женщиной, но слова разобрать не удаётся — чересчур бегло и приглушённо они перечат друг другу.
Архитектор хлопает себя по бёдрам, ныряя и выныривая из карманов по несколько раз. Накидка, которую он использовал для конспирации, ездит туда-сюда и явно ему мешает. Хайтам терпеливо наблюдает за слабой попыткой молодого человека, наверное, отыскать ключи, которые он на скорую руку прицепил к собственному поясу и благополучно об этом забыл. В результате бега они съехали назад и сейчас мозолят секретарю глаза, выглядывая из-под длинных свободных концов рубашки, что переплетены между собой на пояснице и связаны, образовывая общий конец.
Хайтам стоит настолько близко, что всё, что ему требуется — протянуть руку вперёд, кончиками пальцев убирая свисающий элемент одежды чуть в сторону, чтобы подобраться к поясу. Он отодвигает его своим запястьем, кладёт ту же руку на талию Кавеха, который дёргается от неожиданности и замирает.
Одной рукой старается расцепить металлическое кольцо, на котором повисает сразу несколько ключей — явно от комнаты и от других помещений, доступных только постояльцам двора, а другой твёрдо сжимает бок архитектора, чтобы не вертелся.
Сквозь открытую часть рубашки, чересчур откровенную и, на вкус Хайтама, совершенно неподобающую статусу её владельца, проглядываются обнажённые участки его спины. Секретарь подмечает, как Кавех тут же напрягается, чуть сводит лопатки вместе, и ровный пробор его позвоночника оттеняется в блёклом свете настенных торшеров коридора.
Дыхание Хайтама путается у Кавеха в волосах, остаётся на коже нежным касанием, и хватит одного-единственного шага, чтобы прижаться к нему сзади вплотную — настолько близко он стоит. Ну, или так только кажется архитектору.
Хайтаму наконец-то удаётся отцепить ключи, и он, не убирая руки с талии, бренчит ими возле лица Кавеха.
— Не это ищешь? — Интересуется Хайтам, а молодой человек перед ним лишь тихо цокает языком, тут же резко сбрасывая его ладонь с себя, и отворяет двери номера.
Когда они оказываются внутри, Кавех даже не останавливается — проходит вглубь главной комнаты, по пути цепляет накидку на крючок, а после принимается трогать какие-то кружки-тарелки на столе, сгружая их в раковину.
— Что ты тут забыл? — В его голосе такое стойкое, густое безразличие. И Хайтам, наблюдающий, как бойко и весело он общается с Сарой, подумавший, что всё действительно в порядке и небольшая смена обстановки положительно повлияла на его соседа, в конечном итоге догадывается, что это был всего лишь фарс.
Секретарь минует прихожую и, по всей видимости, оказывается в основном помещении. Слева располагаются неприметные кухонные тумбы, дерево которых слегка обветшало и испортилось с годами.
Холодильник, раковина, плита — всё, что нужно для удовлетворения базовых потребностей. На столешницах хаотично брошены, казалось бы, все комплекты предоставленной посуды.
Справа находится совсем маленький двухместный диван. Туда с трудом поместится даже подросток, не то, что взрослый мужчина. Напротив дивана, у самой стенки, одноместная кровать. Криво валяется подушка и одеяло не заправлено. В общем, полный бардак.
Между предметами интерьера всё устлано листами. Заметками, росчерками, чертежами, набросками, цветовыми палитрами. Карандаши и ручки, какие-то маркеры. На бумаге часто проскальзывают следы от кофе и других, одним Архонтам известно каких, жидкостей.
— А ты? — Вдруг отозвался Хайтам, явно не желая отвечать на вопрос.
Признаться честно, он не сумел отыскать внутри себя ответ. Любое его слово казалось глупым и странным, будто было невпопад, неуместным, далеким от истины. Он мгновенно перевёл тему, приготовив себя к самым страшным последствиям этого разговора.
— Если ты проделал весь этот путь, только чтобы снова ткнуть меня носом в мою несостоятельность, во все мои недочёты и ещё бесконечное количество вещей, которые у меня не получаются, то можешь выметаться. — По ощущениям у Кавеха не осталось сил даже на злость. Он монотонно выговаривает такие привычные и заезженные фразы, проходится по комнате, как будто не знает за что ухватиться, подбирает грязную посуду и вновь ставит её обратно, осматривается, задерживается глазами везде, лишь бы не в той стороне, где разместился Хайтам.
— Мне больше нечего добавить. — Выдаёт Хайтам, а архитектор резко вскидывает голову вверх, делая глубокий вдох, чтобы что-то сказать, но тут же опускает плечи. Ответь он сейчас соседу, они лишь вернутся к началу, к тому, с чего начинали. Продолжат этот тошнотворный круговорот претензий и паясничества.
От бессилия Кавех упёрся ладонями в кухонную столешницу. Его лопатки встопорщились, голова тяжело повисла, и шея ушла далеко вперёд. Ему хотелось отругать Хайтама за то, что помчался вслед, за то, что влип в неприятности. Казалось, будто, куда бы они ни ступили, переполох и балаган последует за ними по пятам.
Он звучно растёр собственное лицо, забираясь пальцами в волосы, чтобы взбодриться. Уже очень долго ему не удавалось хорошо выспаться — счёт шёл не на недели и даже не на месяцы. Лишь сейчас, когда архитектор молчаливо обернулся и, не жалея собственных работ, наступая пыльными подошвами прямо на чертежи и макеты, принялся снимать постельное бельё, Хайтаму удалось словить, насколько болезненно-бледным и серым он стал.
— Ляжешь на кровати. Только поменяю простынь. — Почти неслышно оповестил Кавех.
Секретарь расположился на диване, подпирая щёку рукой, пока сосед вальсировал меж помещениями. Усталость одолела Хайтама, а однотипные передвижения Кавеха туда-сюда, за которыми следовали его глаза, вгоняли его в дрёму.
Он то забудет наволочку, то схватит ту, что не подходит по размеру, вернётся, чтобы поменять, а потом двинется за пододеяльником. Несколько раз переложит гору уже использованного постельного белья, сгрузит этот ворох тканей на пол, после на подоконник. В общем, непременно совершит множество лишних и ненужных телодвижений.
Вся суета, эта вынужденная беготня сквозь безликость человеческих толп, навалилась на секретаря, заставив его с тяжестью поднимать веки. Он вдруг почувствовал себя так уютно и правильно, что компактность дивана, на котором он сидел, совсем перестала его волновать. Казалось, ещё немного, и он точно провалится в сон, окружённый едва слышными, чуткими шагами Кавеха по комнате, его недовольным бурчанием себе под нос и шорохом постельного белья.
— Эй, Хайтам! — Он вдруг дёрнулся от неожиданно громкого голоса архитектора прямо над собой и мгновенно выровнял спину, несколько раз хлопая глазами. — Ванная комната справа, иди первый.
Кавех не дождался ответа, тут же отвернулся, принимаясь подбирать с пола свои эти бумажки. Он делал это так бережно, будто пару минут назад не наступал прямо на них, втаптывая следы ботинок с совершенным безразличием.
Хайтам хотел было уйти, оставляя поясную сумку и меч на диване, как замялся в проходе и задержался взглядом на соседе. Он, разумеется, подметил это. Оттого его движения стали более расхлябанными и неловкими: пальцы отказывались слушаться, некоторые листы прилипли к полу так сильно и прочно, что рвались, стоило Кавеху зацепиться за угол, некоторые лишь скользили, не позволяя за себя ухватиться. Казалось бы, архитектор давно должен был громко выругаться, послать всё в Бездну десяток раз и обессиленно взвыть, но он лишь выпрямлялся время от времени, устало разминая свободной рукой поясницу, и принимался за дело вновь.
Он знался Хайтаму совершенно другим. Когда Кавех злится, у него становится такое надменное и обиженное выражение лица. Он всем видом демонстрирует, что не желает говорить, хоть сам и напрашивается на выяснение отношений. Показывает, что обида ещё теплится и ворочается на сердце.
Он привык к другому Кавеху: к тому, что с ним ни за что не согласится, не смолчит, не проглотит, втихую продолжая заниматься своими делами; к тому, что обязательно пристанет с расспросами, любит поспорить и доказать собственную правоту. А безразличный и тихий, со всем согласный Кавех, который сделает всё, что угодно, лишь бы от разговора с Хайтамом отделаться, ему не нравится. Он его, если совсем честно, пиздец как пугает.
Слова вертятся у секретаря на языке. Ему хочется сказать. Хоть что-то. Просто, чтобы тишина и какая-то молчаливая пропасть между ними перестала давить на рёбра и в геометрической прогрессии удалять их друг от друга. Сказать что-нибудь — правда, что угодно — кажется очень верным и правильным.
Но Хайтам совсем не находит подходящих фраз, чтобы выразить это чувство словами. Его голова абсолютно пуста, хоть и крутится, ёрзает ощущение чрезвычайной важности этих слов. У него так и не получается придать им форму, оставляя это непонятное и бесформенное чесаться в груди.
Когда он возвращается из душа, находит Кавеха, устроившегося на диване, даже не раздевшись. Улёгся, ровно выставив возле изголовья свою обувь. Уткнулся носом в самый стык, укрываясь короткой простынёй и подтягивая её настолько, что торчат босые пятки, и лоб едва ли выглядывает из-за края.
Хайтам останавливается и прислушивается. Боится сделать лишний вдох. Кавех же не произносит ни звука. Застыл, словно вовсе умер. Жизнь в нём выдаёт размеренное дыхание, что слабо бьётся о мебель.
Секретарь маленькими шагами, чересчур осторожными и медленными, так, чтобы совсем незаметно подобраться ближе, ступает к краю дивана и опускается на корточки. Он шатко балансирует на согнутых ногах, вглядываясь в спящий силуэт своего соседа.
Вдруг становится интересно, что же творится в его голове. С чего поспешил отправиться в пустыню, усложняя жизнь не только Хайтаму, но и самому себе? Да ещё и проекты свои умудрился прихватить — а ведь вылетел из дома так, что, казалось, и плаща не успел забрать.
Ох, до чего же проблемный оказался старшекурсник.
Хайтам неожиданно для себя самого усмехнулся, тут же осёкшись, чтобы нечаянно не потревожить и без того беспокойный сон своего соседа. Воспоминания об их учёбе в Академии пронеслись в голове, оставляя на сердце ощущение, будто было это давно и совсем не с ними.
Сейчас, вглядываясь в спрятанные безобразной тряпкой черты Кавеха, он чётко и уверенно осознал, что прежних студентов Академии, тех потерянных во времени образов, что пылятся в фотоальбомах и на стендах, остаются забытыми именами в архивах, на дипломных работах и исследовательских проектах, больше не существует.
Прошло слишком много лет, чтобы позволить им существовать, пусть даже жизнь их ограничивается закромами собственной головы да памятью тех, кому довелось с ними учиться.
Хайтам одёрнул себя, заставив подняться на ноги. Когда он оставил плащ на вешалке и вернулся, чтобы забраться под одеяло, ощущая свежесть чистого постельного белья — по-настоящему нового и, как для гостиницы, совсем недурного, — хрипучий и будто бы осипший голос Кавеха прорезался сквозь тишину:
— Чтобы завтра утром тебя здесь не было. — Отголоски этой фразы остались уколом в сердце Хайтама, и он замер, боясь пошевелиться. — Я обещал Саре.
