руководство по поиску сбежавших соседей

      — Хайтам! — Недовольно кричит Кавех, пока быстро перебирает ногами, следуя за секретарём по пятам. Он нервно поправляет чемодан с принадлежностями, который то и дело стремится ускользнуть из подмышки.       — Я сказал, остановись!       Его совершенно не слышат. Вернее, слышат все, оборачиваясь вслед и провожая двух молодых людей недовольными взглядами, кроме того, к кому он, собственно, обращается.       — Ты меня слышишь? — Зло шипит Кавех себе под нос, потому что кричать не позволяет совесть. — Подожди, Хайтам!       Приходится выбирать между тем, чтобы придержать свободной рукой тяжеленный чемодан и убрать настойчивые пряди волос, растрепавшиеся во время скорого шага, с лица.       Лишь оказавшись ближе к концу причала Кавех смог задаться вопросом, почему вообще следует за соседом. Сам же хотел как можно скорее от него отделаться.       Видимо, гнаться за Хайтамом вошло в привычку.       Искать его среди толпы, на носочках высматривая взъерошенную макушку. Поворачивать голову, едва ли словив, как его имя оседает на чьих-то губах.       И как люди могли видеть в нём что-то идеальное? Весь его внешний вид, весь он, так и кричит: «Я никогда не застилаю свою постель, надеваю одно и то же несколько дней подряд, через силу чищу зубы и никогда не слышал про расчёску».       Довелось ли знать кому-то Хайтама так близко, как знает его Кавех? Эти неприметные частички его личности, которые на фоне безупречной академической успеваемости абсолютно незаметны?       Глупости. Он ведь не подпускает никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки.       — Да куда же ты… Архонты. — Кавех неровно выдыхает, стараясь отдышаться. Он сгибается пополам, грузно опуская свои вещи на землю, пока глазами бегает по местности.       Краткий экскурс по Порт-Ормосу был закончен. Остались позади таверны и забегаловки, которые приветливо впускали Кавеха по вечерам. Лавки и торговцы, активно зазывающие к себе посетителей. Подъёмы и спуски, лестничные пролёты, по которым архитектору осточертело взбираться, пытаясь нагнать Хайтама. Будь он проклят. Он и его длинные ноги.       Хайтам остановился у небольшого деревянного корабля, который терпеливо ждал своего отплытия в тупиковой части порта. Впереди виднелись лишь блекнущие в дали пики холмов, увешанные короткой травой, выжженной палящим солнцем.       На мгновение он почувствовал, как всё вокруг застыло и замерло. Деревья прекратили перешёптываться, задержав дыхание, и гулкий бой волн о причал прекратился. Как будто он остался наедине с этими фундаментальными, величественными склонами. И всё стало невероятно статично. Перестало плясать и кружиться перед глазами, да и в мыслях тоже.       Вглядываясь дальше, он различал слабое мерцание бирюзового света. И вдруг на Кавеха обрушилось осознание, какой длинный путь его ожидает.       Наблюдая за каменными гигантами, которые стали свидетелями миллионов человеческих судьб и жизней, за водной гладью, уносившей недуги и печали, уносившей чужие молитвы вглубь вековых лесов, он понял, насколько огромен мир.       Это чувство родилось у него в груди совершенно неожиданно, и Кавех бессознательно открыл глаза пошире, чтобы всмотреться в обыденность собственных будних, которая теперь выглядела для него иначе.       Он очнулся, будто нажав кнопку на проигрывателе, и жизнь вновь вернулась в привычное русло. Матрос задел его плечом, громко и натужно давая указания своему коллеге, пока они загружали лодку. Делая вдох, его ноздри обжёг спёртый горячий воздух тропиков.       Кавех взглянул перед собой и обнаружил, что Хайтам уединился с одним из моряков, что-то неслышно объясняя тому на карте. Он вновь наклонился, чтобы подобрать свои вещи, и двинулся в их сторону.       — … Уверяю, сынок, до Караван-рибата быстрее не добраться. Сколько лет хожу по этим водам. — Мужчина вгляделся в недоверчивое выражение лица Хайтама и громко хохотнул. — Во, зуб даю! — Для пущей правдивости он оттопырил верхнюю губу и схватился за золотой зуб.       Было заметно, что секретарь не купился и продолжил раздумывать над его предложением.       — В чём дело? — Поинтересовался архитектор, деловито поправляя воротник свей рубашки. Если у Хайтама намечалась выгодная сделка, ему не хотелось её сорвать.       — Да вот, предлагаю Вашему другу лодку. Говорит, вам в Караван-рибат надобно. Я в этом деле уже двадцать пять лет, знаю, где быстрее будет, поэтому, шелупонь, совет за бесплатно, по доброте душевной.       Кавех с моряками был совершенно на «вы», потому не торопился судить о человеке по манере общения. Внешний вид мужчины оставлял желать лучшего. Однако, разгуливая по причалам и портам, успев приметить, что почитатели этого дела предпочитают эстетическому наслаждению комфорт и одеваются так, чтобы «не жалко», он закрыл глаза и на это. Более того, настойчивый запах спиртного, который бил в нос, стоило приблизится к незнакомцу, лишь придавал его образу больше выразительности и стереотипной карикатурности.       — Там, куда вы направляетесь, у меня свой человек. Вижу, вам надо перебраться через залив. Люди умные, сами понимаете, что другого пути тут нет. — Мужчина наклонился ближе и закинул руку Хайтаму на плечо, от чего Кавех чуть не прыснул смехом, завидев, как тот аж застыл от невиданной наглости и поспешил эту руку убрать. — Честно скажу, тут мало кто помогает друг другу. Все за себя стоят. А я человек простой, когда возвращаюсь с маршрута, чего бы добрым путешественникам не помочь?       — С чего такая щедрость? — Прищурился Хайтам, скрестив руки на груди. Порой Кавеху казалось, что делает он это бессознательно. Но этот жест говорил о нём больше, чем слова.       — Ты глянь на меня. Сколько, по-твоему, мне лет? Пока есть возможность, помогаю таким вот юнцам, как вы. Мне не сложно, да и лишней монета в кармане не будет, признаюсь честно. Совсем же за бесценок отдаю, все в фаворе!       Удивительно, как Хайтам проглотил своё надоедливое желание уличить собеседника в неправильном использовании слова и поправить его. Нужно быть полным дураком, чтобы предположить, что он пропустил неуместность мимо ушей. Но тот молчал, пока Кавех недоумевал, в чём, собственно, проблема.       — Какая цена? — Вклинился архитектор. Очевидно, что секретарь просто привередничает, привыкший к прямо противоположному отношению. Если сопоставить факты, то становится абсолютно понятно: за такую сделку нужно хвататься руками и ногами       — Всего двести золотых, молодой человек. — Торопливо произносит мужчина, и его взгляд заинтересованно разгорается.       — Кавех… — Начинает Хайтам, верно, хочет его отговорить и упрямо настоять на том, что они как-нибудь справятся без посторонней помощи. Всегда справлялись. Но Кавеху прислушиваться совсем осточертело. Что он, в самом деле, не может уже даже обеспечить путешествие, которое, между прочим, сам и затеял?       Суждения Хайтама порой были излишне прагматичны. А предложение показалось Кавеху заманчивым. В нём разыгралось желание наконец-то внести вклад. Ведь из них двоих он старший. Ответственный. Пусть зачастую именно Кавеха нужно было вытаскивать из передряг и протягивать руку помощи в жизненных перипетиях.       Как раз это его и взбудоражило. Он решил ухватиться за возможность проявить себя и принять хоть какое-то правильное решение прежде, чем Хайтам успеет влезть и перевернуть всё таким образом, что возможности взять ситуацию под контроль так и не предоставится. Кавех просто-напросто устал от бесконечных дискуссий.       — По рукам. — Твёрдо заявляет архитектор, обозначая свою уверенность высоко поднятой головой, и скрепляет договор рукопожатием.       — Подожди… — Начал было Хайтам, как Кавех прервал его:       — Помнится, я тоже просил тебя подождать… — Приглушённым тоном ответил он, чуть склоняясь к Хайтаму, оставляя комментарий лишь для его ушей. — Что-то не нравится? Ты волен делать, что хочешь.       Кавех тут же достал мешок с монетами, сначала щедро отсыпал жменю, а после принялся скрупулёзно отсчитывать ровно двести. Он косо поглядывал на Хайтама, который лишь недовольно вздохнул, проверяя, не собирается ли тот его остановить. Однако секретарь едва ли дёрнулся, хоть и не скрывал своего неодобрения. Кавех самодовольно хмыкнул себе под нос. Давно было пора поставить соседа на место, взяв бразды правления в свои руки.       — Премного благодарен! — Незнакомец покрутил одну из монет между пальцев, тут же потянув её в рот. Он старательно сжал её между зубов, тяжело сопоставляя нечто внутри собственной головы. Должно быть, золото показалось ему таким, как нужно: ковким и мягким. Ведь в следующую секунду он одобрительно кивнул сам себе и осмотрел едва ли заметный след зубов.       — Видите ту лодку? Вон там, чуть дальше? Она вся ваша. Как прибудете на место, вас обязательно встретит мой коллега. Поверьте, вы его сразу же узнаете. — Мужчина размашисто хлопнул Кавеха по плечу, от чего тот лихо поддался вперёд.       — Спасибо Вам. — Ответил архитектор, отводя взгляд в сторону подозрительно молчаливого Хайтама. — Большое! — Специально прибавляя голосу уверенности и твёрдости, он бросил тому неоднозначный взгляд, который в глазах секретаря непременно читался как «смотри, и без тебя справился».       Пока моряк что-то сладко нашёптывал Кавеху, подбирающему свои вещи, аль-Хайтам двинулся вперёд. Конечная часть причала возвышалась над землёй, и, недолго думая, он спрыгнул, оказываясь по щиколотки в воде и совершенно не жалея собственной обуви.       Архитектор застопорился, растеряно оглядываясь по сторонам. Вблизи не наблюдалось ни лестницы, ни мостика, а справа причал сталкивался лишь со скалой. Он подобрался ближе к краю и неуверенно посмотрел вниз.       Что ж, выхода не оставалось.       Хайтам глядел на него снизу вверх, пребывая в своей излюбленной позе, и молчал. Но молчание его было насквозь пропитано нетерпеливой раздражительностью, вызванной медлительностью соседа.       Кавех присел на деревянный пол, осторожно свешивая сначала правую, потом левую ногу, и всё никак не мог решить, как лучше поступить с чемоданчиком, мельтеша из стороны в сторону. Он морально готовился прыгать, столкнуться с влажной морской прохладой, и уже предвкушал, как долго будет сохнуть обувь, как склизко и неприятно она будет тереться о босые ноги, как каждый его шаг будет сопровождаться неловким хлюпающим звуком.       Со стороны Хайтама послышался громкий цок. Взгляд Кавеха не успел ухватиться за него, как в следующую секунду его потянули за лодыжку и умело прижали к себе за талию, оставляя одну руку на ней, а другой хватаясь под коленями.       От неожиданности архитектор вцепился влажными от волнения пальцами в плечо Хайтама, что было открыто в интригующей откровенности. Его правая рука оказалась вокруг чужой шеи, и всё его тело инстинктивно прижалось к нему, а глаза сильно зажмурились. Не успел Кавех осмотреться, как его уже опустили на землю и резко прижали к груди собранные в чемодане принадлежности.       Он метался взглядом между удаляющейся фигурой Хайтама, который не удосужился даже попрощаться, и улыбчивым мужчиной, глядевшим на него довольным прищуром, будто ему было известно что-то, чего сам Кавех упорно не замечал. Эта тайна скользила едва ли заметной хитростью по радужке. Крутилась и вертелась там, стараясь вырваться наружу. Но Кавех, в очередной раз бросив лёгкое прощание, что разлетелось по ветру невнятными, скомканными буквами, устремился вслед за соседом, так и не успев её разгадать.       В следующий раз, когда он оглянулся назад, незнакомец исчез с причала. Архитектор нагнал Хайтама, который уже развязывал тугой морской узел, чтобы подготовить лодку и отчалить.       К небольшому песчаному выступу вёл лишь узкий участок суши: преимущественно мокрый песок, омываемый накатывающими волнами, и редкая спутанная трава, которая намертво вплелась в прибрежные пески. Вода волновала её, то затягивая в свои объятия, то выплёвывая на берег.       Ноги Кавеха, его открытая, абсолютно не подходящая для подобных манёвров, обувь, то и дело застревали в цепких морских лапах. Он неуклюже попытался выскрести песок, переминаясь с ноги на ногу, но почти сразу почувствовал себя проигравшим в этом неравном бою простого человека и стихии, и сдался, полностью разуваясь.       Его босые ступни оставляли на разгорячённой деревянной клади следы. Пришлось несколько раз полоскать ботинки в воде, чтобы они стали чуть более сносными.       Он хотел было помочь Хайтаму и сообщить, что он готов приниматься за дело, как обнаружил того уже погрузившим их немногочисленные пожитки в лодку и молчаливо выжидающим, пока Кавех закончит со своими очень важными делами.       Тучи сгущались над ними прямо пропорционально истекающему терпению Хайтама. Кавех всегда волновался, очень тонко ощущая, как каждый вздох, каждый шаг, который он осмеливается делать, будоражит его соседа. Он чувствовал себя нелепо, подлавливая собственные мысли на такой чепухе. Не может же кого-то раздражать то, что он двигается?       Тем не менее, он постарался забраться внутрь лодки чрезвычайно осторожно, чтобы ненароком не пошатнуть её, что физически не представлялось возможным, или не задеть и без того напряжённого Хайтама.       Трудно определить, откуда взялось это чувство, но Кавеха будто прошибло током, и гнетущая атмосфера осела на его плечах, потянув их вниз и сдавив его лёгкие. То ли дело было в Хайтаме, то ли в воздухе, что приобрёл особый запах. Тот, который, верно, предсказывает наступающую бурю.       Их незаметно окутало влажностью, и Кавех оглянулся по сторонам. Листья деревьев сникли и безвольно повисли. Птицы, без видимой на то причины, подорвались со своих мест и устремились в сторону Сумеру, оставляя Кавеха и Хайтама совсем одних. Архитектор ощутил, как напряжение, усугубившееся их молчанием, стало почти что осязаемым. Нить, которая связывала двух людей, опасно натянулась, грозившись вот-вот порваться.       Он разомкнул губы и сделал короткий вдох, чтобы что-нибудь сказать. Но вовремя остановился, испугавшись, что любое слово лишь навредит.       Хайтам сидел к нему лицом и широко расставил ноги, носками ботинок упираясь в обратную сторону поперечной доски, на которой устроился Кавех. Он поудобнее ухватился за вёсла и отвёл руки назад. Наклонился вперёд, опуская лопасти вёсел ровно наполовину, и очертил широкий круг, возвращаясь в исходное положение.       — Если хочешь… — Неуверенно начал Кавех. — Я могу грести.       Он подтянул колени ближе и весь ощутимо сжался, чтобы дать Хайтаму больше пространства. Сидеть с ним вот так, лицом к лицу, после всего, что они друг другу наговорили ещё дома, в Сумеру, было невероятно неловко.       Несмотря на это, его чувства поутихли, уступая место чему-то привычному, граничащему с радостным наслаждением от мысли, что он больше не один. Но находиться рядом с другим человеком не означало перестать быть одиноким. Одиночество, напротив, ощущалось ярче всего, когда он был окружён посторонними.       Ощущалось в громких компаниях однокурсников, которые то и дело заливисто смеялись и веселились на общих собраниях. Среди младшекурсников, которым он неоднократно помогал с проектами. Они тянулись к нему, стараясь быть ближе, стараясь стать его другом. Однако тем самым лишь укореняли в нём уверенность в собственной ненужности, непринадлежности другому человеку.       Наверное, всё дело в привычке. Он привык, прирос к Хайтаму настолько, что его компания перестала казаться чужой и неуютной. Всё его существо стремилось вернуть обыденность и будничность, ставшую необходимой.       Кавех знал: им обоим не помешало бы научиться вовремя прятать язык за зубами. Однако, раз за разом вступая в споры, он не мог отыскать внутри себя этот рычажок, мелкий переключатель, который мгновенно остановит поток чувств, превращаемых ртом в слова. Резкие и совсем неправдивые.       Тем не менее, никто в этом безграничном мире не умел переступать черту так, как это делал Хайтам. Пусть он был немногословен, у него весьма умело получалось оставлять последнее слово за собой, а ещё лучше получалось замолкать в самый неподходящий момент. Когда грудную клетку всё ещё распирает от недосказанности и гнусного желания побольнее ужалить. Когда чувств настолько много, что они не успевают формироваться в предложения, и мысли теряются на фоне друг друга, превращаясь в бескрайний поток претензий.       На самом деле многие из них были продуктом несдержанности и эмоций. Но можно ли смолчать, когда задели за живое? Как иначе Хайтам узнает о том, что у Кавеха на душе, если не от самого Кавеха? Есть ли более верный способ донести до другого человека свою мысль?       И всё же, люди обладают удивительным даром становиться глухими, когда им это необходимо. Намеренно ли Хайтам игнорировал его слова или это получалось само собой — величайшая загадка человечества. Но в моменте, в той самой секунде, когда предмет спора давно забыт и потерян в бесконечности нарушенных принципов и несовпадении мировоззрений, об этом нет времени думать.       В нём, в этом решающем моменте, Кавеху хочется напомнить о каждой несправедливости, которую он стерпел со стороны соседа, о каждом обидном слове, которое он никак не может содрать, стереть из памяти.       Он, конечно, обязательно сделает решающий, важный выдох, и на мгновение заземлится. И тогда осознание бесполезности их перепалки наверняка к нему придёт. Просто терпеть одно и то же порой не остаётся сил. И хочется встряхнуть, сильно взявшись за плечи, этого бестолкового Хайтама, чтобы очнулся, чтобы услышал.       Чтобы слова, которые он так сильно ценит, в которые так сильно верит, наконец-то приобрели смысл и для него.       Чтобы оказался — хоть раз — на месте Кавеха. И понял. Принял. Со всеми неудачами, излишней доверчивостью, о которой Кавех, конечно же, осведомлён. Принял, что иногда у него совершенно не получается поступить иначе, и он оказывается обманутым не специально. Не назло.       Ему и самому бы хотелось перестать встревать в неприятности. Честное слово. Однако если это означало превратиться в Хайтама, который вечно ставит чужие намерения под сомнение, в жизни не поверит никому, кроме себя, и оградиться от человеческих лиц и фигур, то к чёрту всё это.       Легче пережить очередное невезение, чем перестать верить в людей.       Да, мир полон бесчестия и лжи. Желания нажиться на чужой необразованности или, ещё хуже, на чужом несчастье. Но, пока остаются люди, которые способны в другого человека поверить, довериться ему, Кавех продолжит за них бороться. Оберегать, нежно лелея, их мечты и стремления, всеми возможными способами сохранить это светлое чувство, что внутри их сердец тихо бьётся.       Пусть самому влетит.       Это ведь всё… Так не важно.       Из размышлений архитектора резко выхватила большая холодная капля, свалившаяся ему прямо на щёку. От неожиданности он встрепенулся, как другая такая же хлопнула его по плечу. Их двойняшка приземлилась на лоб, потом ещё несколько раз капли прыгнули по макушке и бровям. И каждая из них догоняла своих сестёр всё быстрее и быстрее.       Кавех поднял глаза вверх, тут же вжимая шею и принимаясь растирать глаз от того, что крупная дождевая капля приняла волевое решение очутиться именно в его открытом глазу.       Он перевёл взгляд на Хайтама. Секретарь продолжал их тихий путь, будто ему совсем нипочём. Его стоический вид заставлял Кавеха задуматься, не робот ли тот. Но, хвала Архонтам, сосед пока не начал искриться электричеством, разбрасывая молнии в разные стороны, поэтому данная гипотеза откладывалась на неопределённый срок.       Он так же смотрел перед собой, как и в момент отплытия, и, если бы не вечерний холод, который окутывал их, да потемневшее небо, было бы сложно догадаться, что они вообще двигались.       Их компактная лодка уверенно приближалась к чаще Апам. Казалось, пространство ненавязчиво и незаметно сжимается вокруг них. Затягивает их в беспросветную мглу, озаряемую едва ли уловимым мерцанием.       Кавех терпеливо молчал, уткнувшись острыми локтями в собственные колени и обернув ладони вокруг плеч. Подбородок уныло уткнулся в твёрдый стык его скрещённых запястий, и глаза пронырливо выглядывали из-под чёлки, то и дело задевая ровные, невыразительные черты лица Хайтама.       О чём он думал? Ох, он определённо был задумчив, и порой казалось, будто внутри его головы проносится сразу тысяча мыслей, беспорядочно шныряя от стенки до стенки этой безграничной черепной коробки.       Взгляд Хайтама столкнулся с его. Кавех понял это по тому, как сердце на секунду кольнуло. Ему казалось, что, приглядевшись, он обязательно раскроет тайну, которую его сосед так тщательно охраняет, прячет за грудной клеткой.       Да и, если быть предельно честным, эта их маленькая игра в гляделки, когда смотришь в упор до последнего, надеясь, что противник первым отведёт взгляд, смутившись, ему до жути нравилась.       Правда, зачастую в проигравших оказывался именно Кавех. Хайтам просто-напросто не умел смущаться.       Ему не знакомы были многие чувства, и чувство стыда было одним из них. Этот ограниченный, скомканный набор. Будто сброшенный до заводских настроек человек, не имеющий за плечами никакого жизненного опыта, мыслящий исключительно в рамках установленных критериев. Эмоциональный спектр которого скачет от «правильно» до «неправильно».       Кавех, зачастую судивший людей по себе, никак не мог уложить его существование внутри своей головы.       Знакомы ли Хайтаму эмпатия и печаль? Было ли ему больно, когда он ударялся мизинцем об острый угол стола? Умел ли он испытывать смешанные чувства, знал ли, что такое замешательство? Не по определению из очередной своей книжки, а взаправду, на практике ощутив это состояние.       Мог ли он понять себя всецело и полностью, или иногда внутри него проскальзывали сомнения в собственной правоте? Умел ли он скорбеть и разочаровываться? Искренне смеяться, как ребёнок?       Умел ли Хайтам… Любить?       Влюблялся ли он когда-нибудь? Если да, то в кого? Мечтал ли о какой-нибудь сокурснице с потока, провожая её взглядом?       Архитектор старался отыскать ответы на все свои вопросы, рассматривая неровности его кожи, мелко пробивающуюся щетину, хоть — он знал наверняка — Хайтам был почти что лишён надобности бриться по утрам.       Он часто смаргивал дождь, который так и норовил пробраться к нему в глаза, точно защищая соседа и стараясь оставить его секреты не разгаданными.       Зачастую Кавех забывал, что Хайтам всего лишь человек. Такой же, как и он сам. И не мог представить, какое несчастье должно приключиться с кем-то, чтобы от души не осталось ни следа, а оболочка плотно обгладывала кости, создавая видимость и подобие жизни.       Он погряз в размышлениях о Хайтаме настолько глубоко, что, вглядываясь будто бы сквозь него, а не в само его лицо, едва ли успел словить, как нечто в нём поменялось. Его глаза расширились, а губы дрогнули, и всё его тело ощутимо напряглось.       Кавех подорвался, точно откликаясь на его поведение, будто их тела были связаны между собой, и изменение состояния одного объекта константно приводило к аналогичной реакции объекта номер два.       Архитектор осмотрелся вокруг, вторя движению глаз Хайтама, и не сразу смог заметить, что лодка продолжает наращивать темп, несмотря на то что руки Хайтама замерли, так и не сумев завершить гребок. Он притаился в ответ, быстро мотая головой из стороны в сторону, пытаясь понять, в чём же дело.       Вроде, ничего необычного. Их путешествие по-прежнему сопровождается шумом дождя. Капли стучат по толще воды, по деревяным бортам лодки, по плечам и по кончику носа. Одежда насквозь промокла, и двигаться совсем не хотелось. Поднимая руки, рубашка прилипчиво тянулась следом, сковывая любой жест. Отросшие волосы Кавеха, что зачастую спадали на лицо даже ниже уровня глаз, сейчас полностью облепили его щеки и лоб. Убирать их не получалось. Пряди непременно норовили попасть в глаза и уши, неприятно щекотали изнанку ноздрей и путались в пальцах рук.       Он инстинктивно прижал чемодан с принадлежностями ближе, будто бы подсознательно чувствуя приближение беды.       Гулкий звон водяного потока становился лишь громче, вызывая внутри тягучий дискомфорт. Отзываясь редким покалыванием на кончиках пальцев, которое зачастую бывает, когда волнуешься.       Осмелев, он глянул вперёд, за плечи Хайтама. И вмиг почувствовал себя поразительно маленьким. Ничтожным существом, попавшим в ловушку стихии. Стволы деревьев, те, что подальше, казались не такими устрашающими, нежели те, что окружали их невероятно компактную груду досок, не более.       Чтобы достать глазами их верхушки, требовалось полностью запрокинуть голову назад, сильно сжимая шею. Прижимаясь затылком к сгибу плеч. За серой дождевой пеленой почти невозможно было что-либо рассмотреть. Единственное, что отчётливо выбивалось из монотонной картины, — этот бирюзовый столб света, мерцание которого Кавех заприметил ещё до отправления.       Он, будто источник инопланетной жизни, будто самый необыкновенный, чудный росток, прорезался сквозь недра корней, которые наверняка когда-то были одним из этих величественных деревьев.       Ветер разбушевался и взволновал опадающую листву. А Кавех всё никак не мог оторвать взгляд от этого света, принципиально нарушающего все законы физики.       Чем ближе они становились к нему, тем более волшебным становилось всё вокруг. Вот прошмыгнула мимо маленькая производная этого невероятного явления, верно напоминая архитектору светлячка. Вторая, похожая, старалась не отставать и бодро крутанулась вокруг него. Как будто вела с ним немой диалог, пыталась обратить на себя его внимание.       Кавех на мгновение забыл о тревожном чувстве, которое взрастила в нём непривычная Хайтаму взволнованность, и дрожащими от холода губами улыбнулся «светлячку» в ответ. Он вытянул руку, зачарованный до сих пор невиданной магией, и попытался прикоснуться к нему. Но тот проворно ускользнул из-под пальцев, продолжив играть в догонялки.       Его шея непроизвольно вытянулась, когда глаза попытались отыскать других «светлячков». И от увиденного, губы сами собой разомкнулись, испуская едва ли слышный выдох.       Ничего красивее Кавех в жизни не видел.       — Гляди, Хайтам… — Прошептал он, сам того не осознавая, и реальность на секунду остановилась, замерла под его внимательным взором.       Не посмев даже моргнуть, он упрямо вглядывался вперёд. Загадочный источник света начал ритмично пульсировать, порождая всё больше и больше «светлячков». Их брюшки разлетались в разные стороны, а темп ускорялся, от чего Кавех затаил дыхание.       В следующий миг каждая академическая истина, которую он знал с малых лет, перестала иметь для него смысл. Он почувствовал, как вместе со взбушевавшемся ветром, что сильно волновал края его плаща и не жалея трепал его рубашку, дождевые капли застыли в воздухе. И, будто бы по щелчку пальцев, изменили свой ход, устремляясь ввысь.       Хайтам забылся, уставившись на соседа, пожалуй, так же зачаровано, как тот вглядывался в невероятное природное явление. Но, признаться честно, Хайтаму до этого природного явления не было никакого дела.       Его непроизвольно потянуло вперёд, к Кавеху, и он покрепче ухватился за вёсла, будто стараясь заземлиться. Будто это сможет придать ему уверенности в правильности собственных действий.       На деле, он совершенно не осознавал себя в пространстве. Взгляд с прицельной точностью прикован к восторгу, пляшущему на чужом лице. Вернее, на лице напротив.       Он пропускает мимо ушей разъярённый шум воды, то, как устремляются в небеса появившиеся из ниоткуда водные потоки, а с губ Кавеха мягко, едва ли слышно, слетает его имя.       Секретарь не осознаёт, насколько близко поддался вперёд, пока черты лица Кавеха не начинают расплываться перед глазами, и уже не удаётся сфокусироваться на чём-то одном. Архитекторские губы чуть приоткрываются, а глаза вновь находят глаза Хайтама.       Всё в этом моменте, в этом месте, в этом мире кажется им нереальным. Почти что сон.       Его тянет навстречу, и Кавеху кажется, что его душа бессознательно тянется ближе к Хайтаму. Сама по себе. Незамеченным для него остаётся и то, что он насквозь промок. Его рубашка плотно облегает тело, просвечиваясь и раскрываясь в совершенно неподобающем для представительного архитектора виде.       Кажется, динамика живёт во всём, кроме них самих и кроме времени, которое противоречиво влаге, непрерывно обрамляющей их щёки и губы, застыло.       Между их носами остаётся всего пара сантиметров. И ничего внутри их голов не подсказывает им, что стоит остановиться, пока не случилось нечто непоправимое. Там пусто, в этих светлых, заумных головах. Есть лишь чарующая магия момента, секунды, остановившиеся лишь для них двоих, и затуманенные взгляды напротив.       Вдруг дно их лодки с пугающим звуком цепляется о камень и жалобно трещит. Путешественников нехило подбрасывает, тут же возвращая в реальность. Выражения их лиц становятся обеспокоенными и растерянными. То ли от неожиданности, то ли от осознания, что могло произойти.       Хайтам, придя в себя первым, тут же оборачивается назад и привстаёт со своего места. Это становится едва ли возможным, так как лодка раскачивается из стороны в сторону, ведомая запредельно быстрым потоком воды. И как этот невнятный, оглушающий шум умудрился потеряться, исчезнуть, оставаясь для секретаря абсолютно незамеченным?       Он собрался с мыслями.       Кавеху нельзя было знать.       — Сделай, как я скажу. Только без глупостей… — Начал было Хайтам, как тут же на лице Кавеха расцвёл явный протест. Он глубоко вдохнул, открыв рот, так и намереваясь что-то сказать, но Хайтам успел его перебить: — Возьми себя в руки, оставь все вещи в лодке, сделай глубокий вдох, прикрой голову руками, а носом уткнись в сгиб локтя. Обязательно напрягись всем телом, оттолкнись от обрыва и убедись, что идёшь вперёд ногами, когда будешь падать.       — Падать?! — Крикнул Кавех. Его правильное лицо было омрачено гримасой ужаса, что застыла на нём.       — Архонты, просто сделай, что сказано! — В ответ повысил голос Хайтам, стараясь перекричать то ли гул, то ли самого архитектора. — Глубокий вдох, защитить голову, носом в сгиб локтя, оттолкнуться и прыгнуть вниз ногами. Запомнил?       Он схватил Кавеха за плечи, заглядывая тому в полные страха глаза. Попытался встряхнуть его, пока ещё было время, но сосед застыл, будто вовсе окаменел, и во взгляде его не проскальзывало ни единого признака, что Хайтам был услышан. Тогда секретарь грубо приложился ладонями к оледеневшим от холода щекам Кавеха, которые тут же раскраснелись, и попытался говорить ровнее:       — Я обязательно тебя найду, слышишь? — Тот механически кивнул, так и не осознав, о чём ему толкуют. — Ты главное послушай меня. Хоть раз в жизни.       На дрожащих ногах Хайтам выпрямился и приготовился к прыжку. Он заметил, что Кавех так и остался на месте, застыв в полнейшем непонимании ситуации. Если сейчас же не схватить его за руку и не вытащить из лодки, то ему не выжить.       До обрыва оставалось всего ничего, и нужно было действовать решительно. Поодиночке шансов у них было больше, но оставлять архитектора одного, полностью полагаясь на его способность себя защитить, казалось неправильным и невозможным.       Хайтам впервые ощутил, что ему сложно принять решение. Нечто в его груди породило в нём сомнения. Он резко дёрнул соседа за руку, поднимая того на ноги. Это немного отрезвило его, но взгляд остался пустым и потерянным. Под ладонью Хайтама, которой он жёстко цеплялся за запястья Кавеха, бешено гнался пульс, вторя биению сердца о грудную клетку.       Лодка раскачивалась то влево, то вправо, и в конечном итоге устремилась ровно между двумя участками земли, что располагались по обе стороны от течения. Терять было нечего, и Хайтам на скорую руку развернул Кавеха к себе спиной, помогая ему выбраться первым. Под натиском его тела лодка опасно перекосилась, грозясь вот-вот перевернуться вверх дном.       — Хватайся скорее! — Крикнул секретарь, насильно выталкивая Кавеха наружу. Он, казалось бы, подсознательно выполнял чужие приказы. Пальцы совсем не слушались его и соскальзывали со склизких скалистых краёв.       Хайтам убедился, что Кавех ещё здесь, ещё рядом, как судно затрещало и раскололось прямо посередине. Вода пробивалась по бокам и по центру. Он, верно, шёл ко дну. Нужно было выбраться самому, пока оставалась эта маленькая, едва ли не призрачная возможность выжить.       — Хайтам… — Секретарь резко вскинул голову, глазами цепляясь за изнеможённый взгляд Кавеха.       В следующее мгновение его руки соскользнули, и яростный поток накрыл архитектора с головой, полностью поглощая его фигуру.       Вода хлестала Хайтама со всех сторон, и он видел конец. Конец, который мог оборвать не только его жизнь, но и чужую тоже. Она била его по щекам, забиралась в ноздри и в глаза, не позволяя свободно ориентироваться.       Он тонул. Почти что захлёбывался в этой безграничности нахлынувших волн. Хайтам крепко зажмурился, подбородком потянулся выше, чтобы не упустить возможность ухватиться за последний, спасительный вздох. Его руки беспорядочно старались противостоять стихии, подгребая в единственном направлении, которое ему удалось запомнить.       Кончики пальцев больно врезались в каменистую поверхность, и Хайтам понял, что это его шанс. Он лихо прокрутился, пятками упираясь в твёрдость скал, и изо всех сил оттолкнулся.       Всё, что ему оставалось, — это молиться.       Собственное тело на секунду показалось ему чужим. Он больше не ощущал себя в пространстве. Окружающая действительность представлялась ему невесомостью, бесконечностью. Чёрной дырой, которая сжирает всё вокруг себя. Водопад поглотил и его. Наверняка вдребезги разнёс их судно, пережевав и выплюнув старые доски.       Тело сжалось. Хотелось почувствовать, будто ему совсем ничего не угрожает, а впереди нет беспросветной неизвестности, острых камней и незнакомой глубины, которая для него может оказаться губительной. Вода стремилась залезть в его нос и в уши, и он по привычке хотел сделать вдох. Такой важный, нужный вдох, без которого лёгкие горели, и в голове становилось совсем пусто.       Последнее, что пронеслось у него в голове, вопреки всем схожим мнениям, поселившимся на страницах каждой книжки о теории смерти, была не кинолента его жизни, сотканная из обрывков самых счастливых и запоминающихся моментов. Это была мысль. Любому человеку в здравом уме она показалась бы безумной. Но Хайтаму было не до этого. Всё его сознание охватила надежда. Эта дурацкая, кажущаяся невозможной, мысль. Предельно короткая и чёткая:       «Пожалуйста, останься жив».