По дороге из черных фиалок

Новая школа Дженни находится в двадцати минутах ходьбы от её съемной квартиры. Район тихий и неприметный: ни личных водителей, ни золотой молодёжи, только дешёвая арендная плата и питейные забегаловки на каждом шагу. В учительской она появляется не по своей воле: новенькая тянула руку и правильно отвечала на вопросы преподавателя по математике весь урок, что разительно отличалось от поведения остальных учеников, поэтому тот пригласил её пообщаться тет-а-тет. — Вы хотели поговорить, господин Нам? От других учеников её отличало не только стремление к знаниям и талант к решению сложных уравнений, не брендовые шмотки на пару с украшениями и даже не длина школьной юбки, граничащая по правилам школы с недозволенной. Отличал взгляд и то, как подолгу она способна была задерживать его на чужом мужчине, что являлся её преподавателем. Как раз тот, которым она смотрит на него сейчас, заглядывая внутрь учительской: дерзкий, игривый, с шальной готовностью согласиться на что угодно. Для глазастого наблюдателя этот взгляд подобен наживе. А учитель Нам оказался именно таким наблюдателем. — Да, заходи. Он откладывает на стол бумаги, которые изучал до появления гостьи, и поправляет закатанные рукава своей кремовой рубашки. — Вы здесь один, — с вежливой улыбкой подмечает Дженни, проходя через порог учительской. — Должно быть, скучаете? Всё это, конечно, спектакль да и только. Дженни тоже глазастая. Она ничуть не удивлена: мужчина таращился на неё весь урок, облизывал губы, когда та выходила к доске, а в учительскую попросил зайти строго в полдень, когда основной школьный персонал на обеде. — Скучать не приходится: работы много, — мужские пальцы касаются клетчатого галстука и дёргают его вниз одним неконтролируемым движением. Господин Нам с преумноженным интересом наблюдает за Дженни, не упуская из внимания и то, что ученица останавливается не напротив учителя, как положено — через стол, а прямо подле него. Та с любопытством наклоняет голову вбок: — И всё же вы нашли время на меня? — Наверное, ты заметила, что я стараюсь поддерживать дружеские отношения со всеми учениками? — мужчина натягивает великодушную улыбку. — Поэтому хотел бы узнать тебя получше. Расскажи о себе: семья, друзья, хобби? Дженни заметила многое. Господин Нам и вправду держится с учениками на короткой ноге: он общителен, улыбчив и, в сравнении с другими учителями, привлекателен. Тот самый популярный учитель, который на переменах останавливается посреди школьного коридора, чтобы обменяться парой дружелюбных шуток с молодёжью, и пользуется интересом среди учениц, любящих постарше. Важнее то, что интерес этот взаимен. Правда, проявлять его мужчине пока что не доводилось: имея дело со школьницами, всегда есть риск, что те проболтаются родителям, и закончится всё это судом. А вот Дженни выглядит, как та, что умеет хранить секреты. Что она могла бы рассказать о себе? Любимая еда: рамён. Любимое занятие: водить красками по холсту. Пугающее семейное родство и пара тяжёлых ментальных расстройств. Но какой толк распинаться перед тем, кто хочет услышать совсем другое? — Последние полтора года я провела в Англии, поэтому здесь друзей нет. — Ну а твои родители? Дженни сдерживает кислую усмешку: мужчина даже не пытается притвориться, что этот вопрос не единственный его интересующий. — Разве вы не изучили мои документы? — открыто выдаёт она, указывая на бумаги, которые тот читал до её прихода. — Я сирота. Учитель елозит в кресле, устраиваясь поудобнее: прямолинейность Дженни будоражит нутро. — В документах указано, что у тебя есть старший брат, — и всё же осторожность не помешает. — Как думаешь, он смог бы посещать школу в родительские дни? Девичий взгляд незаметно соскакивает в сторону: осилить ядерный взрыв неуживающихся друг с другом эмоций, вспыхнувших где-то под рёбрами Старший брат — запретное словосочетание в лексиконе Дженни. Она терпеть не может слышать его, произносить — тем более. — Это вряд ли. — Почему? Если бы этот глупый мужчина знал, сколько мучительных воспоминаний он вызывает одним упоминанием о данной персоне. Если бы только знал. Уж лучше бы он продолжал выпытывать про родителей, строя вид, будто всё это — миленькое знакомство, а вовсе не попытка выведать, насколько много ему дозволено по отношению к ученице. Дженни довольно быстро возвращает самообладание, надевая наипрелестнейшую улыбку: — Мой брат страшно занятой человек, господин Нам. Учитель удовлетворённо кивает. Он слишком увлёкся добыванием информации о членах семьи Дженни, поэтому пытается исправиться: — Наша школа отличается от той, в которой ты училась раньше. Здесь ты можешь столкнуться с детьми из неблагополучных семей, — мужчина со скрипом облокачивается о спинку кресла и неловко усмехается: — Довольно необычно, что брат решил перевести тебя именно сюда. О, это правда. Любящий престиж и роскошь старший брат в жизни не допустил бы подобного. Если бы действительно участвовал в процессе перевода Дженни вместо того, чтобы стать очередной успешно отыгранной ролью Оуэна Найта. А эту школу Дженни выбрала наугад, ткнув пальцем в первую попавшуюся из списка. На уговоры Оуэна хотя бы подумать, прежде, чем решать, она ответила: "Решит судьба". И вот она здесь. — Брат перевел меня сюда из воспитательных целей, — приходится еще раз пересилить себя, чтобы произнести первое слово. — Избалованные одноклассники в прошлой школе дурно на меня влияли. — Он же понимает, что здесь вместо избалованных одноклассников тебя ждут отпетые беспризорники? Дженни утомлённо вздохнула бы, если б не тысяча напяленных масок. Да что ей эти отпетые беспризорники? Ей бы только быть подальше от одного конкретного человека, куда страшнее упомянутых беспризорников и этого озабоченного учителя вместе взятых. — Я адаптируюсь. Господин Нам услышал достаточно. Он берёт незамысловатую паузу, заговорчески опуская глаза вниз, а потом, наконец, решается на задуманное: Дженни чувствует, как мужская ладонь многозначительно ложится на заднюю часть её бедра. Голос учителя внезапно меняется, становится неуместно томным и тихим: — В любом случае, ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Девушка пялится в противоположную стену с бледно-голубыми обоями, не выдавая никакой реакции. Ей никак. Не противно, не приятно, не страшно. Никак. С ней случались ещё более омерзительные вещи, чем это. Глупость это или приобретённый вследствие психологических травм дурной нрав, но девушка даже и не пытается стряхнуть чужую руку со своей ноги. Если бы она всё же опустила взор на бессовестного учителя, в нём читалось бы только: "И как далеко вы сможете зайти?" Грязно? Мерзко? Да мир вообще полон грязи. Дженни довелось познать значение этой фразы в полной мере. Проверять людей на вшивость уже вошло у неё в привычку: не препятствовать, давать полную свободу действий по отношению к себе, наблюдать. А потом сравнивать с поступками своего кровожадного создателя. Вот только ни один человек за всё это время его деяний так и не переплюнул. Как и многие другие, господин Нам проверку на вшивость не прошёл. И, вероятно, Дженни довелось бы узнать, насколько далеко тот готов зайти, если бы не ещё один гость в учительской. Сперва один из старшеклассников бесцеремонно проходит в кабинет: неспешный шаг, поношенные кеды, скверный самурайский взгляд, который ураганом сметает ладонь учителя с ноги ученицы. А сразу после у Дженни вибрируют внутренности. И снова этот низкий голос, заслуживающий всех номинаций на премию "Говори им что угодно, только говори": — Доставка. Парень демонстративно хлопает стопкой тетрадей об стол прямо перед носом учителя, встав между ним и Дженни высокой, широкоплечей преградой. — Хон Ю Бин, — натянуто улыбается прищученный учитель, отъезжая на колёсиках кресла к другому концу стола: подальше от красноволосого. — Тебе следовало постучаться. — Дверь была открыта, — выражение на прекрасном лице полно привычного недружелюбия, нос вздёрнут, чёлка лезет на глаза. — И что конкретно вы здесь делали, если я вам помешал? Тон взрослый, осуждающий. Таким с учителями не говорят. — Ничего особенного, — мужчина утыкается в бумаги, только бы занять себя чем-то. — Если домашнюю работу сдали все, ты свободен. Парень, который, по-видимому, сегодня выполняет роль дежурного, ещё какое-то время сверлит мужчину воронкой холодного взгляда. Недолго, но достаточно, чтобы стало ясно: у совершённого учителем злодеяния появился свидетель. Затем разворачивается и шагает прочь, но, не доходя до выхода из кабинета, тормозит, полубоком обращаясь к Дженни: — Идём. Заявление твёрдое, самодостаточное. С крупной долей порицания и мелкой пыльцой соучастия. Дженни не показалось. Знакомый велогонщик одет в форму, принадлежащую этой школе: темно-серые брюки и того же цвета пиджак с логотипом на нагрудном кармане в виде белого цветка с пятью лепестками в алой обводке. Пиджак расстёгнут и выглядит громоздким: превратности крупного телосложения. Под ним белая футболка, которую даже не попытались заправить в брюки. Девушка хлопает глазами пару раз, обдумывая всю эту странную ситуацию и неожиданную встречу, затем один безобидно-ехидный взгляд на пойманного врасплох преподавателя и культурный поклон в знак прощания: — Спасибо за заботу, господин Нам. Школьный коридор пустует: мало кто любит пропускать обед в столовке. Красноволосый стоит лицом к окну. Ладони прячет в карманах, оттопыривая штанины брюк. Сутулится. Молчит. И, хотя Дженни может видеть только спину, для неё очевидно, что парень собирается с мыслями, чтобы сказать что-то, поэтому начинает первой. Разговорить даже немого — как раз то, что ей по силам. — Получается, ты живёшь две жизни? — звонкая мелодия девичьего голоса разбавляет давящую тишину. — Почти как Ханна Монтана: днём обычный школьник, вечером звезда велогонок. Ю Бин не в курсе, кто такая эта Ханна Монтана и уж точно никогда не назвал бы себя "звездой велогонок", но то, с каким задором прозвучала последняя фраза, заставляет его повернуть голову вправо и из-за плеча смерить Дженни. Школьница, которую пару минут назад буквально облапал учитель, качается на мысках, непринуждённо улыбается и придерживает лямки своего серого рюкзачка. Легкомысленность? Наивность? Нет, другое. Что это за черта такая? Для жёсткого и вспыльчивого Ю Бина подобное поведение, как один большой знак вопроса. Его характер закаляли: бедность, ублюдочный отец-алкоголик и мать, что всегда нуждалась в помощи из-за мягкого нрава и тяжёлого недуга. Инструкция по выживанию в этом мире сформировалась простейшим сводом правил, которым мальчишка обучился с детства, отхватывая всевозможные синяки на улицах: любые конфликты решать кулаками, не быть сыклом, не стукачить, не кидать друзей и, самое главное, всегда защищать своё. И, если кто-то другой может с радостной улыбочкой заявить, что жизнь — это дар, к которому чудо-комплектом прилагается всё, что нужно для счастья, то для Ю Бина жизнь характеризуется слегка иным словом: "выживание". Борьба. Труд. Несправедливость. Но уж точно не дар, даром ему никогда и ничего не доставалось, за всё приходилось воевать, вгрызаться собственными зубами, доказывая своё право на то, чтобы быть хотя бы кем-то, не говоря уже о счастье. На подачки от окружающих парень никогда не рассчитывал, а если бы и предложили, то точно отказался бы. Потому что не доверяет, потому что уже покалечен болезненным опытом, потому что повзрослеть пришлось слишком рано, как и усвоить раз и навсегда, на что способны люди. Именно поэтому их с мамой будущее тяжким грузом лежит лишь на его широких плечах и ничьих больше. Именно поэтому он вот так радикально резко, не удосуживаясь хотя бы прокомментировать забавное сравнение Дженни, выдаёт следующее: — Тогда, на соревнованиях, почему ты это сделала? Дженни сама простота, она веселится: — Почему ворвалась в раздевалку? Хотела подглядеть за тобой. Старшеклассник, наконец, разворачивается всем корпусом, намекая на серьёзность разговора. — Не притворяйся, что не в курсе о чем говорю, — самурайские лезвия, глядящие свысока, пристально вгрызаются в Дженни. — Я видел, как ты спустила колесо одному из тех мудаков. Та не перестаёт забавляться, не перестаёт качаться на мысках и выдавать небылицы: — Они доставали меня. В ответ безоговорочное: — Врёшь. Тебе они ничего не сделали. Ю Бин был там и слышал гнилую болтовню Хван Ёна в свой адрес. Обычно он бездумно кидается в драку, стоит кому-то попытаться задеть его, и этот раз не должен был стать исключением. С толку сбили слова незнакомой девчонки, стоящей позади. Она произнесла фразу, что дезориентировала Ю Бина, заставив обернуться: Красный цвет самый красивый. А сразу после, эта девчонка ещё и умудрилась спустить колесо тому же самому, чудом отделавшемуся от избиения Хван Ёну. Поэтому единственное, чего Ю Бину хотелось бы понять: какого чёрта эта ненормальная рисковала собой, доставив проблем болтливому лидеру команды Призрак, который про неё саму ничего не наговорил? А сразу после удирала от него, споткнувшись о свою же проделку, да ещё и пряталась в чужой раздевалке с таким видом, будто всё происходящее — не более, чем какой-то весёлый квест. Почему? Обострённое чувство справедливости? Привычка опекать кого попало? Глупость? На мгновение Дженни задумчиво отворачивается к окну: осенние солнечные лучи упрямо пробиваются сквозь стекло, слабо озаряя симпатичное женское лицо. Врунишку поймали с поличным, поэтому на смену небылицам приходит чистая правда: — Потому что доброты они не достойны. Ю Бин смотрит с равнодушным спокойствием. Понятнее стало лишь одно: в голове у этой девчонки собственная вселенная с многоступенчатой философской структурой, и углубляться в эти дебри старшеклассник не намерен. Только пытается сопоставить главное, разрулить логическую пробрешь во всём услышанном. — Ну а этот старик? — и головой одним возмущённым рывком в сторону кабинета учительской для наглядности. — Распускает руки при том, что он твой учитель, и тебе нормально? Да сдался Дженни этот учитель. У неё внутренности вибрируют. Всё ещё! И вот это точно ненормально. — Переживу. — Он, по-твоему, доброты достоин? Чего же в этом парне такого, если щекочущее непойми что разливается под солнечным сплетением строго в его присутствии? Презрительный взгляд с двумя маленькими родинками под левым глазом? Отчитывающий тон? Тотальное отсутствие улыбки? Безудержное рвение достучаться до правды? Что из этого срабатывает мощным катализатором странных ощущений? — Кто знает, — хрупкие плечи кротким движением совершают скачок вверх-вниз. Глаза по-ласковому изучают. В лице парня напротив они ищут разгадки к аномальным симптомам, пока тот с тем же упорством ищет ответы на свои вопросы: — Собралась молчать об этом? — Никто ведь не пострадал, — ещё один скачок плечами. — Ты могла пострадать. Печальный факт: собственная дефектность каждый раз заставляет вспоминать того, кто её же и даровал. Именно поэтому Дженни вдруг замирает: больше не сияет былым задором, не качается на мысках школьных туфель. Взгляд из-под пушистых чёрных ресниц загадочно соскальзывает в пол. Звонкая мелодия в девичьем голосе тоже теряется, блекнет, мрачнеет: — А это и не считается. — То есть как "не считается"? Так. Два тёмных полнолуния устремляются обратно к собеседнику, что, сам того не подозревая, почти умудрился надломить нерушимую оболочку, копнув слишком глубоко. Пухлые губы ягодного цвета расплываются в еле заметной грустной улыбке: — Это всего лишь я, Хон Ю Бин. Самоопределение Дженни дало серьёзный сбой ещё полтора года назад, когда кровожадный создатель расплатился её телом, чтобы заполучить себе ночной клуб, и впоследствии трое взрослых мужчин надругались над ней, засняв процесс на камеру. Пережитое разрушило юную психику с мощностью проехавшегося по ней комбайна, но Дженни так никому и не рассказала. Не поделилась, не пожаловалась, не попросила совета, ровным счётом никак не попыталась себя спасти. Только сбежала, напялив очередной слой миловидной оболочки и заставив себя поверить в то, что ничего нового с ней не случилось: грязной она была итак, ещё когда согласилась переспать со своим сводным братом, наплевав на брак родителей, и охотно продолжала делать это после их смерти. И, выходит, что произошедшее — всего лишь последствия её же поступков, справиться с ними ей по плечу: нечего делать из мухи слона. Да и вообще, жалость к себе — непозволительная роскошь. Всё, как учил кровожадный создатель. Такое уж воспитание. Хон Ю Бин смотрит и молчит: что можно ответить, когда тебе выдают настолько размытую фразу? Он молчит, а вот его глаза говорят слишком громко, что смысл он всё же понял, и понял правильно. По территории школьного коридора раздаётся незамысловатая мелодия: первый сигнал о том, что обеденный перерыв заканчивается и пора выдвигаться на урок. Парень вдруг отводит взгляд и отречённо шагает мимо Дженни, навевая мысль о том, что этот разговор так и обречён остаться незавершённым. Но, поравнявшись с её плечом, всё же зачем-то останавливается. — Если тебя домогаются, попроси помощи, вместо того, чтобы хавать подобное, будто всё распрекрасно, — твёрдо произносит он, вдумчиво разглядывая горизонт коридора перед собой. — Не будь дурой. И уходит, оставляя наедине с собой. Дженни внимательно смотрит вслед красноволосому. Услышанное сильно разнится с тем, что долгое время прививал ей кое-кто другой, но именно поэтому, весьма грубо озвученный совет Хон Ю Бина вызывает у неё приятную усмешку. Интересно. После всех уроков, школьный двор совсем не торопится опустеть: погода хорошая, кругом товарищи — лучшее время, чтобы обсудить прошедший день. Дженни стоит одна, спиной облокачиваясь о невысокий бортик школьного ограждения, и созерцает одну чудесную картину на противоположной стороне двора. Во рту — жвачка со вкусом баббл гам, на глазах — чёрные солнцезащитные очки в круглой оправе. Таинственная фигура подходит и становится рядом аккурат в ту же позу, что и она, присоединяясь к созерцанию не пойми чего. — Ну и ну, — фигура заговаривает с ходу, глядя прямо перед собой, словно здесь и сейчас проворачивается секретная сделка. — Легендарная Рю Дженни, сбежавшая от своего жуткого старшего брата? Я впечатлён. Дженни усмехается и надувает пузырь из жвачки, который карикатурно лопается в ту же секунду. Надо же, вторая неожиданная встреча за день. Он почти не изменился: всё тот же игривый нрав с примесью беззлобного любопытства ко всему вокруг. Только к пирсингу добавились ещё и татуировки, а ногти окрашены в чёрный. И как его только допускают к урокам? — А знаешь, что впечатляет меня, У Ин? — Дженни не нужно смотреть, чтобы узнать ученика, что встал рядом с ней. — В этом городишке с десяток школ, но я угодила именно в твою. Один — один. Дальше оба молчат. Так молчат собеседники, которые довольны сложившимся разговором. Так молчат старые друзья, которые рады быть в компании друг друга, но никогда не произнесут этого вслух. Два стихийных бедствия встретились вновь. У Ин разворачивается первым, лениво подпирает кулаком подбородок, а о бортик опирается плечом. — Я поспорил с Джокером о том, что ты не вернёшься, — он прерывается на скучный зевок. — Джокер выиграл. — Сорри, — на английском извиняется Дженни, затем объясняет: — Учёба по обмену закончилась, поэтому меня отослали обратно. Доучусь последний год и двину куда-нибудь. — А конкретней? — Куда-нибудь, — школьница безынтересно пожимает плечами, якобы этот ответ более развёрнут, чем предыдущий. У Ин соучастно кивает, якобы что-то понял. — А нафига школу поменяла? — Прячусь кое от кого, — чего уж скрывать? — Вот только встретила тебя, поэтому плакала моя конспирация. — Думаешь, наябедничаю? — И недели не продержишься, — на этот раз и девушка поворачивает лицо к собеседнику, окидывая его смешливым взглядом. — Да и зачем тебе неприятности, верно? — Дело говоришь, — соглашается У Ин. Тут и не поспоришь: учиться с внезапно вернувшейся сестричкой Рю Джу Вона в одной школе и не доложить ему об этом — страшное преступление. Джу Вон за такое по головке не погладит: всё равно ведь узнает рано или поздно. — Даже не спросишь, как у него дела? Он по тебе нехило убивался, — паренёк, которому тяжело устоять на одном месте, совершает очередное телодвижение: расслабленно сцепляет ладони за головой и укладывает на них затылок. — Такая Санта-Барбара была, когда ты уехала, просто жуть. — Вау, — моментально комментирует Дженни, но этот безынтересный тон заставляет У Ина удивлённо на неё покоситься. Да в ней же ни грамма нужды в Джу Воне, в котором та души не чаяла ещё полтора года назад. Более того, глаза под солнцезащитными очками плотно прикованы к компании парней на другой части школьного двора. — А ты здорово изменилась, киска, — отдаёт должное У Ин. — Раньше вся светилась, стоило заговорить про твоего любимого братишку, а теперь ноль эмоций. Дженни выборочно игнорирует то, что ей говорят. Она с открытым интересом любуется парнем, что отчитал её этим утром да ещё и почти что обозвал дурой: красноволосый грозной командой стоит со своим одноклассником и что-то обсуждает. Что-то важное, наверное, судя по тому, как много говорит. Школьница ловит себя на мысли, что завидует этому однокласснику в прозрачных очках с чёрной оправой. Хон Ю Бин увлечённо рассказывает ему что-то, иногда даже жестикулирует руками, а тот внимательно слушает и кивает. О Хон Ю Бине ей хотелось бы узнать многое. Например, что там творится внутри него, пока смотрит сквозь ненавистных ему людей этим самурайским взглядом? Кому разрешает заботиться о себе? Кому позволяет касаться? Она указывает головой в сторону той самой компании: — Знаешь того парня? — Тот красноволосый? — легко подхватывает новую тему для разговора У Ин. — Да. Паренёк почёсывает макушку, вспоминая. — Знаю только, что характер у него не сахар, пару раз отстраняли от занятий, — задумчиво отвечает он. — Хотя любители подраться ему в ножки кланяются. — Почему? — Ну типа...Он их лидер, — и ладони в стороны, мол "что есть, то есть". — А что? — Ничего. У Ина не провести. Калейдоскоп тёплых чувств в девичьих зрачках, прилипших к парню из параллельного класса, он замечает с реакцией зоркого сокола. — Запала, значит, — сразу же заявляет тот. — Разве он в твоём вкусе? Я думал, ты предпочитаешь только членов своей семьи. Произносит и, словно маленький задира, высовывает проколотый язык. Конечно же, У Ину хватает наглости шутить о подобных вещах после всего произошедшего полтора года назад, чему он оказался свидетелем, зрителем с первых рядов. Ему констатируют невозмутимо, но по факту: — Псих. У Ин издаёт глупый смешок. — Сама такая. И то верно. Дженни поднимает лицо к голубому небу, наслаждаясь тёплыми солнечными лучами и беспардонным собеседником, с которым никогда не соскучишься. Она всем сердцем ненавидит этот пыльный город, в котором, с некоторых пор, у неё ничего не осталось. Но всё же были в нём те, по кому она и вправду скучала.