По дороге из черных фиалок

      Когда Ю Бин кушает, то всегда с аппетитом и не отвлекаясь ни на что.       Обычно он не ощущает голода, просто не обращает на это чувство внимания из-за того, что в детстве быть голодным приходилось довольно часто. Ровно по той же причине стóит тарелке с едой оказаться перед его носом, как она тут же опустошается.       Недостаток в продуктах питания, доме и одежде научили знать им цену. Регулярное бесчинство и жестокость окружающих научили держаться малого количества людей, тех, кто никогда не предаст.       — Куда это ты уставился?       Квон Сон Мин как раз один из тех, за кого стоит держаться. С Ю Бином они познакомились в средней школе, когда угодили в один класс. Сперва бодались, мерились силами. Что поделать: пубертатный период, да ещё и оба не блещут уступчивостью. А потом Ю Бин впрягся за Сон Мина перед толпой из восьмерых озлобленных байкеров и не просто впрягся, а разделил с ним этот мордобой, пострадав ничуть не меньше, но отстояв честь второго.              На следующий день двое мальчишек сидели в кабинете директора, с ног до головы разукрашенные синяками, но с неминуемым ощущением зародившейся дружбы.       С тех пор Сон Мин идёт на уступки исключительно ради Ю Бина, помогает ему в любой потасовке, а ещё знает, как облупленного:       — Тебя никогда от тарелки с омлетом не оторвать, поедаешь, как не в себя, а тут вдруг таращишься на людей, пока жратва стынет, — одноклассник поправляет очки на переносице и с остервенелым любопытством оборачивается к очереди в школьном буфете, пытаясь опознать объект, привлекший внимание друга. — Добавки захотел? Поэтому туда пялишься?       Ю Бин и сам не знает, зачем залипает в эту идиотскую очередь, понимает только, что смотрит он далеко не на всех, кто в ней находится.       Снова эта улыбка.       С недавних пор эта лучистая девичья улыбка включает в Ю Бине режим предельной бдительности. Заставляет беспричинно и бесцельно созерцать, будто бы рано или поздно это созерцание может к чему-то привести. К финальной догадке, выводу или умозаключению, после которого Ю Бин сможет заглушить внутренний катаклизм, сигнализирующий фразу: «С ней что-то не так!», каждый раз при виде данной особы.       Но девчонка не поддаётся.       Она вся — солнечное свечение: в одной руке поднос со стаканом морковного сока и тарелкой того самого омлета, который Ю Бин обычно «поедает как не в себя». Другая тянется к лицу невысокого приятеля с пирсингом, что стоит вместе с ней. Тонкие пальцы безобидной дружеской издёвкой щипают чужую щёку один раз. Тот ворчит. А она щебечет что-то, смеётся, сюсюкается, как с ребёнком.       Затем в очередь протискивается девчонка с розовым каре: подружка либо одноклассница, чёрт её знает, но сблизиться они явно успели, потому что розоволосая наваливается на неё со спины, заключая в объятия. От внезапного толчка стакан с морковным соком стремится опрокинуться, но эта трюкачка умудряется сбалансировать равновесие и спасти свой напиток.       Розоволосая хлопает в ладошки, радуясь, что подруга всё же уберегла сок. Татуированный коротышка начинает пародировать увиденное, изображая придурочного сноубордиста с подносом в руке.       Весь этот хаос вызывает столько шума, что добрая половина очереди в столовой наблюдает за происходящим с исключительным интересом.       Существуют люди, над которыми висит клеймо «навечно в центре внимания». Она из таких? Наверняка. И родилась с золотой ложкой во рту, судя по шмоткам. Избалованная принцесса, главная героиня американских сериалов про школу, от которых Ю Бина тошнит.       Вопрос только: что избалованная принцесса забыла в этом месте?       Очнуться заставляет голос неунимающегося друга, который ладонью рассекает воздух перед глазами:       — Эй, ты меня вообще слышишь? — хитрый взгляд из-под прозрачных очков сверкает к чужой тарелке. — Если не собираешься обедать, я только рад помочь.       — Размечтался, — ровным тоном отрезает Ю Бин и укладывает меж пальцев две металлические палочки, демонстрируя готовность приступить к трапезе.       — Вот так бы и сразу! — смеётся друг и, как маленькая девочка, надувает губки: — Я уже было подумал моего Ю Бинчика подменили!       — Ты хоть раз можешь вести себя нормально? — взрослым тоном спрашивает красноволосый, прожёвывая остывший омлет.       А взгляд предательски и бессовестно обратно к очереди.       Буфетчица накладывает шумной троице порцию горячего блюда, после чего те разделяются.       Коротышка явно не горит желанием проводить время в компании розоволосой, он расслабленно отдаёт честь подруге на прощание и в одиночку шагает к самому дальнему столу, где утыкается в смартфон.       Розоволосая обладает тонким и звонким голосом, потому что ее возмущение можно услышать дословно, даже находясь за десять метров: «Почему твой дружок меня хейтит?!».       А вторая умеренней, вторую не слышно.       Она отвечает тихо, будто самой себе, пока глазами неспешно выискивает свободный стол, и, если бы Ю Бин умел читать по губам, то готов бы был поклясться, что сейчас девушка произнесла: «Потому что это любовь».       — Когда следующий заезд? — вновь отвлекает от созерцания Сон Мин, одновременно пережёвывая внушительную порцию тушёной фасоли.       — Не знаю.       — Так и будут скидывать локации за день до соревнования? — палочки умело цепляют добавку и просовывают в рот так, что речь одноклассника становится невнятной. — Это фже фжесть, фплофшной фтресс!       Ю Бин переводит услышанное, как: «Это же жесть, сплошной стресс».              Ему уже давно кажется, что он дружит не с человеком, а с грызуном, у которого щёки имеют свойство растягиваться и становиться в пять раз больше прежнего.       — Ты бы жевал помедленнее.       Родительский совет запускает в друге необратимую реакцию.       — А фто, волнуефшься? — он тянет пальцы к беспристрастному лицу Ю Бина, попутно проглатывая пищу. — Мой вечно хмурый малыш за меня волнуется?       — Блять, — с ловкостью подготовленного спецназовца тот уворачивается от мужских ладоней, всем корпусом нагибаясь назад. — Совсем конченный?       И всё, как обычно, всё стандартно: Сон Мин дурачится, Ю Бин его материт. Всё знакомо в этом приевшемся сценарии, если бы не одна новая деталь:       — Привет, Хон Ю Бин.       Мелодичный женский голосок ласково разрезает пространство где-то сбоку.       Ю Бин замирает. Преимущественно из-за того, что в данный момент на него оценивающе косится с десяток любопытных глаз. Ю Бин молчит.       А она всё так же улыбается, всё так же сияет и как будто бы совсем не ждет ответа. Проходит мимо стола, окидывая доброжелательным взглядом.              В руках поднос, подле плеча громогласная подружка, которая, стоит им оказаться на пару шагов дальше, тут же брезгливо интересуется: «Ты его знаешь?»       Точно.       Ведь знать Хон Ю Бина не круто, не престижно, этим не похвастаешься: проблемный парень из бедной семьи. Тот, что вечно ходит с недовольным лицом и в потрёпанных кедах, которым уже года два, не меньше.       Девчонка, видать, ещё не поняла этот очевидный факт, поэтому здоровается вот так прилюдно? Ну так пускай этот случай раскроет ей глаза и больше никогда не повторится.       — Это что сейчас было? — вопрос друга заставляет вспомнить, что тот всё ещё сидит напротив. Вот только от дурашливого Сон Мина не осталось и следа: голос почти загробный, лицо каменное, стёкла очков поблескивают под натиском пристального взгляда. — С тобой сейчас Рю Дженни поздоровалась? Мне не послышалось?       Дженни.       Даже имя, как у глупенькой принцессы. Легкомысленное, девчачье, чертовски ей к лицу!       — Точно, поздоровалась, — не дождавшись ответа, продолжает друг, ещё и пародирует женский голос: — «Привет, Хон Ю Бин», а потом миленько так посмотрела.       Паршивее всего то, что этот недоумок теперь не отстанет.       — Доедай уже.       — Что, блин, за дела?! — Сон Мин скандально бьёт кулаком по столу. — Когда ты собирался рассказать мне, что знаком с самой популярной девчонкой в школе?! Знаешь ведь «Рю Глобал Фирм»? Так вот, ходит слушок, что её приемный отец — создатель этой компании.       Ю Бин не знает.       Ни о компании, ни о её владельце, ни, уж тем более, об уровне популярности девушки. Ему до всех этих россказней, так же далеко, как до Антарктиды.       На уме только насущные дела: оплатить очередные больничные счета матери, покормить вредного кота-ублюдка, которого на передержку всучили друзья, успеть на одну из двух подработок.       Вот только откуда этот чёртов катаклизм, обжигающим извержением пульсирующий где-то в ушах?       С ней что-то не так.       С ней что-то не так!       Внезапно даже для самого себя Ю Бин встаёт из-за стола и шагает прочь из столовой, сжимая и без того смятую пачку сигарет в кармане брюк.       — Эй, ты куда намылился?       — Курить.       — А меня подождать? — кричит ему вслед Сон Мин, вот только ответа не получает. Остаётся только окинуть взглядом еду, к которой друг почти не притронулся, смиренно пожать плечами и утомлённо выдохнуть: — Злюка.       Оставшееся после обеда свободное время Дженни и У Ин предпочитают проводить в школьном дворе. Они сидят на невысоком придорожном бордюре, сразу после спуска с центральной школьной лестницы, и, прикрыв глаза от солнечных лучей, держат лица поднятыми к небу.       — Где ты сейчас? — не открывая глаз, начинает привычную игру У Ин.       — На пляже в Пусане, — с улыбкой подхватывает Дженни. — Вокруг люди в купальниках, а перед нами океан.       — Зачёт, — одобряет У Ин. — А я в Мексике: курю толстый косяк прямо за барной стойкой и жду своего амиго, чтобы разделить с ним пару стопок текилы.       — Почему Мексика? — усмехается выбранной локации Дженни.       — А почему Пусан? — парирует собеседник.       Что-то в голосе Дженни неприятно ломается:       — Папа возил меня туда каждое лето в детстве.       У Ин открывает глаза и взволнованно проверяет Дженни. Она редко говорит про своих покойных родителей, и никогда про родного отца, поэтому паренёк давно понял, что тема крайне болезненная. И, хотя эта девчонка круглосуточно выглядит так, будто всё замечательно, сейчас У Ин решает отвлечь её:       — Твоя подружаня на стену бы полезла, если б узнала, чем ты тут занимаешься, — не скрывая стервозности в голосе вспоминает он, глядя на то, как прямые солнечные лучи озаряют симпатичное лицо Дженни. — У неё каждую неделю новый тюбик крема с spf. Серьезно, она их что ли штампует у себя дома?       — Здорово же она тебя бесит, — смеётся Дженни и тоже открывает глаза. — Ты можешь быть хоть чуточку добрее?       — А я уже добрый. Просто она вечно шляется за тобой и пищит что-то, аж уши вянут.       Дженни неодобрительно мотает головой в стороны, окидывая У Ина загадочным взглядом, затем достаёт из рюкзака скетчбук с карандашом.       Что-то в этом странном взгляде и том, как девушка промолчала сильно настораживает У Ина.       — Что? — интересуется он.       В ответ многозначительно пожимают плечами.       — Эй, что был за взгляд такой?       — Да просто подумала, что это уже клиническое, — безмятежно заявляет Дженни, пока рисует что-то в скетчбуке, наклонив голову в бок.       У Ин хмурит брови, желая разобраться.       — Мне что запрещено испытывать неприязнь к твоим подружкам?       — Нет, не запрещено. Только причина неприязни должна быть адекватной, а не той, что имеем мы.       У Ин замирает, перестает привычно совершать с десяток телодвижений в минуту. На секунду Дженни кажется, что он вообще испарился в воздухе или его похитили пришельцы, настолько тихо становится сбоку.       — Говорю же, мы с ней просто коннект не словили, гороскопами не сошлись, — после недолгой паузы оправдывается он. — Такое бывает.       — Точно, и здесь совсем не замешан кто-то другой, — активно кивает головой Дженни.       — Понятия не имею о ком ты.       Кто-то другой — это Джокер, который однажды произнёс фразу, что стала фатальной: «Девушки с розовыми волосами милые». С того рокового дня У Ин ненавидит всех розоволосых девушек и даже не пытается скрыть это.       Дженни поясняет, выкладывая все карты на стол:       — Он нянчится с тобой двадцать четыре на семь, а ты ревнуешь его к цвету волос. Вот, что я называю неадекв…       — Блять, Дженни! — сию же секунду У Ин ураганом подрывается с места и затыкает рот подруги ладонью, не давая договорить. Затем шепчет, словно допуская мысль о том, что Джокер сейчас мог бы шпионить за ним где-то поблизости: — Контору не пали. Как ты узнала?       — Дюжина незакрытых вкладок с гейской порнухой на твоём компе. Увидела случайно, года два назад.       — Нет, я не про гомосятину, — парень садится обратно на бордюр, подминая одну ногу под себя, но теперь всем корпусом заинтересованно повернут к Дженни. — Как ты узнала о Джокере?       — Нууу… — девушка прикусывает кончик карандаша. — Женская интуиция?       У Ин хлопает глазами пару раз, видимо умирая со стыда и мысленно прикидывая насколько же его чувства всё это время были очевидны, затем бьёт себя ладонью по лицу, превращаясь в живую инсталляцию мема «фейспалм», и так и остаётся сидеть.       — Класс… Да я ведь тотально облажался.       А Дженни налегке, у неё всегда всё просто:       — Рассказал бы ему да и дело с концом.       — Ага, отличный совет, киска, просто блеск! И как ты себе это представляешь? «Привет, Джокер, давно хотел признаться: я по мужикам. Ах да, и ты номер один в списочке моих крашей!»       — Звучит сносно, мне бы понравилось.       — Сносно, если ты больной на голову! — выдаёт У Ин, а потом окидывает Дженни оценивающим взглядом: — Как раз поэтому, кстати, тебе бы и зашло.       На фоне раздаётся скрип автомобильных шин.       — Джокеру тоже, если бы это сказал именно ты.       Кто-то из школьников восторженно твердит товарищам: «Зацените тачку!»       — Забудь, — отрезает на корню У Ин. — Ты безнадёжна, как и вся моя ситуация.       Дженни согласно поджимает губы.       Ей хорошо известно, что такое «безнадёжная ситуация». В одной из них она находится вот уже почти три года. Тридцать шесть месяцев. Сто пятьдесят шесть недель.       Она давно заметила, как чёрный автомобиль бизнес-класса с тонированными окнами и хромированными дисками припарковался аккурат перед школой.       Первым выходит водитель: смуглый азиат в чёрном костюме. Каменный взгляд устремлён прямо перед собой и никуда больше, отчего тот скорее походит на вышибалу либо личного секьюрити.       А У Ин внезапно разворачивается в сторону дороги, машет этому человеку с короткой военной стрижкой, узнавая в нём знакомого, и галдит на весь школьный двор:       — Йоу, Винстон, колёса поменял?! Ништяк! Порулить дашь?!       Винстон молчит.       Только достаёт из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет всем известного бренда, в честь которого, видимо, и получил своё прозвище, и прикуривает, спиной облокачиваясь о машину.       — Этот придурок меня недолюбливает, — заговорчески шепчет паренёк, большим пальцем тыча в водителя. А потом замечает колкий взгляд Дженни, спрыгивает с бордюра, накидывает рюкзак на одно плечо и совершает виноватый реверанс в знак прощания: — Прости за это, киска. Увидимся в школе.       Дженни не нужно гадать на кого работает личный водитель и за что извиняется У Ин.       Следующей из машины показывается статная мужская фигура в солнцезащитных очках и идеально сидящем на нём чёрном тренче в пол. Очки и тренч снимает сразу, кидает на заднее кресло салона, хлопает дверью.       Ладонями упирается в крышу своего роскошного автомобиля, пальцами постукивает по её матовой поверхности, зачем-то изучая блеклое здание школы с четырьмя этажами, здорово вписывающееся в общий антураж всего этого района, который могло бы описать всего одно слово: бедность.       Затем оскорблённо опускает лицо вниз, еле заметно смеётся, языком толкает щеку, будто в его голове сейчас решается абсурдная головоломка, вопиющая неурядица, вновь смотрит на здание школы.       Сразу после — левее, на кого-то конкретного.       До колючих мурашек пристально.       И совсем не торопится двигаться с места: засучивает рукава рубашки, так, будто сейчас придется изрядно повозиться с чем-то, прикуривает сигарету.       Печально, что эту манеру прикуривать, Дженни смогла б изобразить на холсте даже если бы ослепла. Он привык делать это наклонив голову в бок и небрежно щуря брови, пока чёлка медно-пшеничной россыпью спадает на его глаза.       Он, чёртов Ночной кошмар, Кровожадный создатель, задумчиво смотрит на Дженни, выдыхая дым возле машины, будто весь мир готов подождать, пока тот не докурит свою сигарету. А когда всё же докуривает, кидает её под ноги, произносит водителю какую-то фразу, получая в ответ услужливый поклон, и шагает к девушке, провожаемый взглядами восхищенных школьниц.       Первые дни после исчезновения Дженни, Джу Вон ежедневно совершал по десятку звонков на отключенный номер телефона сестры в надежде всё-таки услышать её незамысловатое «алё» и вразумить, чтобы немедленно собирала чемодан и возвращалась обратно.        Джу Вон был зол, очень зол.       Под раздачу попал даже бедняжка У Ин. Когда после безобидной шутки про то, чем Дженни могла бы заниматься в Лондоне, в У Ина запустили стеклянный стакан, паренёк раз и навсегда усвоил, что в присутствии Джу Вона лучше избегать упоминаний о его младшей сестре.        Джу Вон рвал и метал два месяца, а сразу после — пытался найти замену.       Он шлюхался по девушкам. С маниакальной озабоченностью тщательно отбирал похожих на Дженни: цветом и длиной волос, фигурой, голосом, повадками. Он перепробовал всё: трахать со спины, выключать свет, закрывать глаза, даже взгляда не бросать в чужие лица, только бы проще было вообразить, будто бы это она.       Но удовлетворённым так и не оставался.       Не те.       Не она.       А теперь звезда его влажных фантазий прямо перед ним: сидит на кирпичном бордюре, болтает ножками, смотрит без смущения, без зазрения совести, будто и не сбегала, не оставляла его на растерзание собственным демонам после всего, чего тот натворил.       Он вглядывается, какое-то время, позволяя себе осознать: это действительно Дженни. Повзрослевшая на полтора года, почти совершеннолетняя, восхитительная Дженни, которая совсем не выглядит хоть немного соскучившейся и даже умудряется дерзить:       — Так и будешь глазеть молча?        Джу Вону кажется, что от звука этого голоса он на несколько секунд впадает в эйфорию. Ему так же кажется, что от одной только мысли о том, кто находится перед ним, у него немеет пах.       — Я не видел тебя полтора года, — тембр Джу Вона обволакивает липким, бархатным мёдом. — Дай мне фору, Дженни.       Если пытаться перефразировать, то выйдет откровенное: позволь полюбоваться.       Образ Дженни запечатлелся под коркой столь крепко, что Джу Вон смог бы сейчас с филигранной точностью определить, на сколько сантиметров сестра укоротила волосы: сейчас они чуть ниже плеч и заплетены в две славные косички. Ему видно, как контур девичьего лица стал чётче и взрослее, как округлилась грудь, как поменяли форму ногтевые пластины, став более вытянутыми.       — Разумеется дам, братик, — как она чертовски осмелела. — Сколько времени тебе понадобится, чтобы понять, что я тебя не…       — Ты грёбанное совершенство.        Признание Джу Вона срывается неконтролируемым выдохом, прерывая реплику сестры.       Пальцы Дженни сильно-сильно сжимают карандаш.       — А ты козёл, — негромко отвечает она, болезненно проглатывая остальные слова:       Ты смертоносный торнадо, сметающий все на своем пути.       Ты безжалостно изуродовал все то, что было у нас те самые полтора года назад.       Брат с улыбкой соглашается, кидая еще один ехидный взгляд на школу:       — Наверняка, раз уж собственноручно перевел тебя в эту помойку и даже не помню об этом.       Пару часов назад Джу Вон уже совершил по звонку директору каждой из школ: прошлой и нынешней, чтобы выяснить, какого чёрта его вернувшаяся в родную страну сестра теперь учится в другом районе. Оба в один голос ответили, что решение о переводе Дженни принадлежит самому Джу Вону.       Что тут сказать? Пронырливая сестричка. Которая еще и успевает ехидничать с ним ровно так же:       — Может, ты впал в беспамятство от всей той дряни, которую так любишь нюхать?        Джу Вон не реагирует: он не притрагивается к наркотикам вот уже год, а Дженни совсем не подбирает слов, и хочется хорошенько её наказать, но что он может сейчас? Связать её по рукам и ногам и запихнуть в машину? Звучит чертовски соблазнительно, но едва ли это подкрепит сестринскую любовь.       Последняя мысль сильно услаждает фантазию Джу Вона. Дженни это замечает:       — Ну а теперь ты улыбаешься, хотя должен злиться.       — Скорее гордиться, — он разглядывает короткий чёрный топ, который девушка прячет под школьным пиджаком. В прошлой школе её бы сразу вызвали к директору за подобный внешний вид. — Посмотри на себя: дрянной характер, шмотки покороче и этот охуенно дерзкий взгляд. Ты вся пропитана мной.       Последнее неприятно бьёт по органам слуха, и что-то в области головы, от макушки до самых ушей, леденеет.       — Как долго ты собиралась скрывать от меня свой приезд?       Дженни не слышит, ей кажется, что в неё вшит адский проектор. Он месит её внутренние органы ударами тока и непрерывно крутит блеклую сепию обрывков из прошлого, которому лучше бы никогда не случаться, и слов, которые лучше бы никогда не произносить:       «Я так сильно люблю тебя».       «Я счастлива, что ты был моим первым».             «Я навсегда хочу быть твоей».       Если бы только можно было забрать их обратно, сожрать и проглотить. Если бы только можно было выколоть себе глаза, чтобы больше не видеть его, не слышать его, перестать трепетно узнавать парфюм с запахом мандаринов и специй, которому он всё ещё остался верен.       Брат требует ответить на заданный вопрос, когда Дженни понимает, что её деревянный карандаш вот-вот сломается напополам, поэтому убирает его в свой рюкзак, возвращая самообладание:              — Не знаю, вечность?       — Я твой опекун.       — Ты моя проблема.        Джу Вон утомлённо отворачивается в сторону и подавляет улыбку, пряча руки в карманах брюк.       Эта версия Дженни нравится ему даже больше предыдущей. Его Зайчонок всё ещё до безумия идеален: безупречное на вид и острое на язык произведение искусства. Дерзит и препирается, а у самой ведь в глазах ни капли злобы, только колкий укор и игривость, присущая ей абсолютно всегда.       Он переминается с ноги на ногу, прежде, чем озвучить:       — Возвращайся домой.       Не приказ — просьба. Произнесенная непривычно мягко для кого-то вроде Джу Вона.       — У меня нет дома.       Приходится подавить снисходительный вздох. Так ощущают себя родители, что общаются с непослушными детьми, которым те готовы спускать с рук любые проделки. Которым всё нужно разжёвывать, даже самое очевидное:       — У тебя есть наш дом.       — Наш? Какое лирическое слово ты подобрал. Ничего нашего мне не нужно.       Последнее Дженни отрезает с особой жёсткостью.       А сразу после достает из того же рюкзака черный фломастер, опускает взгляд в свой скетчбук, переворачивает страницу и принимается неспешно вырисовывать что-то новое на чистом листе.       Кажется, Рю Джу Вона пытаются игнорировать.       Он, конечно, догадывался что так будет, вот только ему в принципе безразлично, насколько сильно злится сестра. И, даже если бы кто-то сообщил, что при встрече Дженни выстрелит в него из арбалета, он точно так же приехал бы сюда. Только, вероятно, захватил бы с собой аптечку.       Он с любопытством поднимает брови:       — На что собралась жить?       — У меня твоя кредитка.       — Уже заблокировал её. Позволял пользоваться, только потому что любимая сестричка была слишком далеко, ну а теперь ты здесь, и забота о тебе лежит на мне.       — Тогда найду подработку, — тут же штампует альтернативу Дженни.       — Не позорься, — голос Джу Вона делается строже, он подходит ближе, нависая мрачной тенью, и обхватывает подбородок Дженни, заставляя поднять взгляд на себя. — Ты дочь Рю Чон Сока и моя младшая сестра, я запросто обеспечу тебя деньгами до самой старости. Какая ещё, нахрен, подработка, Дженни? — затем возмущенно отворачивается, возвращая желанную дистанцию сестре, и небрежно сплевывает слюну на асфальт, что сильно разнится с его вылощенным внешним видом. Обдумывает пару секунд. Разводит руки в стороны, указывая на окружение: — Серьёзно? Решила поселиться в этой дыре для нищебродов?       — Считаешь, я позорю имя твоего отца, если пытаюсь жить, как все простые люди? — Дженни вглядывается в ореховые глаза, вязкой топью пожирающие её собственные.       — Считаю, наши родители, хотели бы, чтобы ты ни в чем себе не отказывала, и эта ответственность полностью лежит на мне.       Дженни ухмыляется.       Слово «ответственность», слетевшее с губ Джу Вона, почти вгоняет в смех, ей срочно нужно напомнить про маленькую деталь, брешь в их «счастливых» семейных отношениях:       — То видео ещё у тебя, я права?       Старший брат леденеет, замер и не двигается, как, если бы его застукали за непотребствами, навели дуло пистолета и заставили сдаться.       — Бережёшь, чтобы шантажировать меня или пересматриваешь и мастурбируешь, когда скучно? Думаю, второе.       — Прекрати.       Тон теряет былую уверенность: вина, лежащая на хозяине этого тона, зажёвывает любые звуки.       То видео — крамольное доказательство совершённого Джу Воном преступления. Важнее то, что Джу Вон действительно пересматривал его. Достаточное количество раз, чтобы наизусть запомнить каждый кадр.       На том видео Дженни, его любимая младшая сестричка, на протяжении целого часа пытается не издать ни звука, пока её обмякшее тело берут силой, заставляя глядеть в камеру.       — Что, я угадала? Больные извращенцы вроде тебя такое просто обожают. Смотреть на то, как сестру трахает толпа мужиков самое оно, верно?       — Дженни, хватит! — срывается Джу Вон, угрожающе повышая голос, отчего пара школьников, проходящих мимо, оборачиваются на шум.       Дженни прикладывает указательный пальчик к губам:       — Потише, братик, а не то безупречная маска, которую ты так лелеешь, вот-вот слетит, и все вокруг увидят, кто же такой Рю Джу Вон на самом деле.       — Да плевать мне на всех, — сквозь зубы шипит Джу Вон и вновь жадно нарушает дистанцию, ладонями упираясь о бордюр по бокам от сестры, только бы наклониться к ней ближе. — Как мне поступить, чтобы ты простила меня? Мне на колени встать? Куплю или сделаю, что угодно, тебе нужно только сказать.       — Отмотай время на три года назад и сделай так, чтобы мы никогда не встречались. Осилишь?       Джу Вон игнорирует последнюю фразу, у него на лице отчаянное требование, почти мольба, и это сильно дезориентирует Дженни.       С близи ей видны всё те же длинные ресницы, к которым всегда хотелось прикоснуться, когда их обладатель спал. Вид Джу Вона с близи знаком ей так хорошо, что можно почти физически воспроизвести в памяти как это: медленно целовать его губы или ощущать на себе его ладони.       Дженни до сих пор чувствует всё, оно никуда не делось, а Джу Вон абсолютно прав: она насквозь пропитана им и отмыться от него невозможно.       И снова заевшая киноплёнка из воспоминаний гниющего под кожей прошлого дерёт внутренние органы:       «Я люблю тебя».       «Я всегда буду на твоей стороне».       «Я люблю тебя».       Полтора года назад Дженни была крайне щедра на признания в любви Джу Вону. В её исполнении эта фраза всегда звучала зверски откровенно, опьяняюще честно и исключительно лишь в моменты, когда те были наедине и раздеты. Это никогда не было глупой юношеской привязанностью или чем-то несерьёзным. Если Дженни говорила, что любит, значит выворачивала наизнанку всю свою искренность, срывая любые маски, потому что любовь не то, с чем она хоть когда-нибудь стала бы шутить.              Джу Вон не произнёс этого ни разу.       Вернуться в реальность помогает водитель, который с деловым видом подходит к Джу Вону и докладывает что-то на ухо.       Джу Вон проверяет позолоченный циферблат на своём запястье и кивает. Винстон же, сцепив обе руки перед собой, остается поблизости, как бы напоминая своим присутствием, что разговор пора заканчивать.       — Хотя бы скажи где живёшь, — смягчается Джу Вон, пальцами нежно касаясь косички сестры. — Адрес?       Дженни оглядывается по сторонам, понимая, что их с братом разборки уже привлекли внимание всех вокруг в радиусе ста метров. Ей ясно как это выглядит: красивый молодой дяденька с охранником подъехал к школе на баснословно дорогой тачке и чего-то хочет добиться от Дженни.       Но больше всех среди присутствующих удивлён бедняга Винстон.       Он хоть и выглядит максимально незаинтересованным в происходящем, как и подобает любому в его профессии, но в этот конкретный момент не справляется с любопытством, и его взгляд с жадным изучением соскальзывает на Дженни.       Да где это видано, чтобы его босс, тот самый Рю Джу Вон, заслуженно прозванный Королём чёрного рынка, распинался вот так перед какой-то школьницей? Что за важная малолетка здесь сидит? Действительно сестра? Почему же тогда босс смотрит на неё вот так, будто весь его мир крутится вокруг неё одной?       — Ты последний, кому я хотела бы называть свой адрес, — а та даже смеет динамить его, да ещё и с таким непринуждённым видом, после чего вновь продолжает рисовать что-то непонятное на белом листе бумаги.       Джу Вон умилённо смеётся над тем, каким же несговорчивым стал его Зайчонок.       Бог наделил Джу Вона чистым и красивым смехом, вот только не наделил железным терпением, и возиться здесь у него больше нет возможности. Поэтому он бесцеремонно подходит вплотную к девушке, ладони по-собственнически укладывает на её бёдра, губы подносит к уху, а потом цедит опасным бархатом:       — Сестричка, мы оба знаем, что у меня колом стоит на твой дерзкий язычок, и я бы до ночи выклянчивал здесь твое прощение, но ты ужаснешься от того, как много дел я отложил, чтобы увидеть тебя, и мое свободное время уже заканчивается, поэтому внимательно послушай, как всё будет дальше. Ты скажешь мне свой адрес и позволишь быть с тобой в любое время, когда я того пожелаю, и тогда я останусь ручным и безобидным. Либо же не сделаешь этого, но в таком случае я заставлю страдать каждого, кто причастен к твоему исчезновению из моей жизни: начиная с одноклассников, с которыми ты общалась в своём сраном Лондоне, и заканчивая риэлтором, подобравшим тебе нынешнее жилье. И, чёрт возьми, я сломаю их жизни с огромным удовольствием, потому что руки, блять, так и чешутся, Дженни.       В глазах Дженни нет ни удивления, ни страха, ни ненависти. Она знает Джу Вона лучше, чем кто-либо и прекрасно видит, как старательно всё это время он пытается сдержать ту чёрную злость, пожирающую его сердце.       Злость на каждого, кто смотрел на Дженни, кто общался с Дженни, кто прикасался к Дженни, пока его не было рядом.       — Наконец-то, — мягко улыбается она и спрыгивает с бордюра. — Настоящий ты.       Лёгким движением она вырывает разрисованный лист из скетчбука, складывает его напополам и просовывает в нагрудный карман рубашки Джу Вона. А потом заглядывает в его немного озадаченное лицо и с неподдельной честностью просит принять её условия:       — Не переводи меня в другую школу и позволь жить отдельно, я хочу остаться здесь. Наш дом напоминает мне обо всех, кого я потеряла, я и минуты в нём не выдержу.       Произносит, не дожидаясь никакой реакции, забирает свой рюкзак и движется в сторону школы.       Джу Вон растерянно достаёт бумажный листок из нагрудного кармана и торопливо разворачивает его.       На белом полотне чёрным маркером изображён человечек представляющий собой Джу Вона: его уложенная на две стороны причёска, его белая рубашка, заправленная в чёрные брюки. Выражение лица коварное и пакостливое, с высунутым языком. На голове рожки, как у чертёнка, а сзади торчит хвост с заострённым концом, характерный представителям того же вида.       Для большей наглядности рядом красуется надпись «Рю Джу Вон», стрелочка от надписи ведёт прямо к изображению чертёнка.       В углу каллиграфическим почерком прописаны заветные улица и номер дома.       Джу Вон поднимает довольный взгляд и восхищённо улыбается, отдавая должное сестре, что неспешно скрывается где-то в дверях школы.       Прошло полтора года, изменилось многое, но Дженни всё так же неподражаема.