Олегсандр Шепс

Уже через секунду на всю квартиру раздаётся дверной звонок. Олег смотрит в сторону прихожей и удивлённо приподнимает брови. Почему-то не ожидал увидеть незнакомую ауру. Может, баб Рита что-то одолжить или срочно рассказать, или рандомные соседи захотели нервы себе потрепать и решили пожаловаться на шум, но нет, вообще кто-то левый. Саша встаёт с кровати и надевает тёплый махровый тёмно-синий халат. Младший подрывается следом и подтягивает штаны. Ко входной двери идут тихо, но не специально. Старший всегда передвигается бесшумно, будто вообще не касаясь пола, а Олег идёт перед ним и вдохновляется. Звонок повторяется, младший смотрит в глазок. Видит нервного мужчину с усами, но не узнаёт. — Кто? — Александр Шепс тут живёт? — Кто спрашивает? — Виктор Ожешко, его бывший одноклассник. Мне мать его, Людмила Шепс, сказала, что он тут живёт. — Вить, правда ты, что ли? Саша открывает дверь и ловко встаёт перед братом, во все глаза смотря на призрак прошлого. Тимур, появившийся за его спиной, смотрит так же. Олег же не знает, как на это всё реагировать, и по-тихому отходит на задний план, пока старший закрывает за внезапным гостем дверь и по-дружески его обнимает, хлопая по плечу. Виктор высок. Красив. Широкоплеч. Усы охеренные, как у лучших моделей Лондона и Парижа. Глаза будто лазурные. Олег старается не зацикливаться на этом, но рядом с Сашей он смотрится довольно органично. Аура сама формирует шипы и дёргается в сторону гостя, но вовремя успевает сам себя сдержать, наступая церберу где-то внутри на поводок, отчего тот лает громче и скалит зубы, вставая на задние лапы. Сидеть, блять. — Вить, ахереть, как я давно тебя не видел. Ты какими судьбами? Почему ночью? — Я с самолёта в гостиницу, а потом сразу к тебе. Ты ж экстрасенс, Сань, я к тебе по этому делу пригнал. Вопрос жизни и смерти, в другом случае бы подождал до утра. — Ой, ладно, давай пошли на кухню, расскажешь, что случилось. Уже вижу, что в районе спины у тебя что-то не так. — Przejebane, Сань, ты уже что-то видишь. Ещё скажи, что zjawa Тимура где-то тут обитает. — Без понятия, что за слово ты сказал, что Тимур всегда здесь. Привет передает, говорит, ты в своей Польше вообще красавцем стал и русский начал забывать. — Dobra, я буду удивляться этому потом. Сань, а это кто за твоей спиной стоит и молча пялится? — Не узнал? Это мой Олег, брат младший. — Эта скала с грозным взглядом — Олег?! — Ты, кажется, говорил, что вопрос жизни и смерти, а слов много. Вперёд, Вить, кухня в той стороне. Скала с грозным взглядом молча последовала за ними и встала рядом с чайником. Перехватил взгляд Саши и передал мысли о том, что это вообще за петух у них на кухне. Старший на это широко улыбнулся и послал несколько воспоминаний, рассыпая сухие листья с ягодами и гранулы кофе по кружкам. Был Саша, Тимур и, как оказывается, Витя. Его подростковую версию и раннюю молодость Олег застал, но вообще не узнал. Был таким же тощим, как Саша, ходил с брекетами, носил очки и стригся ёжиком, а сейчас похож на брата Криса Хемсворта, который был ещё на Майли Сайрус женат. Зачем он это знает? Зачем сравнивает? Не важно, пока Витя не улыбается его Саше и не соприкасается пальцами, забирая кружку. Старший Шепс садится рядом, а младший — напротив, не сводя внимательного взгляда. Один раз отворачивается, потому что Саша аурой дёргает в сторону блюдца подле чайника. Тёплый чайный пакетик специально для него и его чёртового глаза. Грёбаный конъюнктивит. Грёбаный Витя, что никак не преступит к «вопросу жизни и смерти», а всё расспрашивает про жизнь, страну, политику, кошку, шоу и всё-всё-всё подряд. Даже про самого Олега спрашивает, пока тот отвлекается на прикладывание пакетика к глазу. — Он у меня живёт с двадцатого года, срослись уже, всё вместе делаем. — А как же девушки? Ну, или парни там? Ни у тебя, ни у него никого нет? — Брата на баб не меняют. И на хахалей тоже. — И то верно. Дай хоть расскажу, почему к тебе приехал. Аno, я изменил своей жене с женой начальника. Те решили отомстить и пошли к ведьмам. Жена начальника потеряла всё — бизнес, дом, права на общего ребёнка. У меня старые травмы дают о себе знать. Зрение подводит, зубы крошатся, позвоночник в разные стороны расходится. Один сердечный приступ уже пережил, боюсь второго. В Польше по всем сильным экстрасенсам уже сходил. Пришёл к последнему в списке, тот узнал, что я русский, и, говорит, к Александру Шепсу в Москву надо. Я тебя, oczywiście, по фамилии узнал, но всё равно спросил, почему именно к тебе. Тогда chłopak мне начал затирать про какого-то Иуду и как ты с ним в России в одиночку недавно справился. Я только из Библии это имя знаю, но поверил. — Откуда про это знают в Польше? — Я дальше спрашивать начал, он мне рассказал, что это за тварь такая, так я сразу охренел. Говорит, раз в полвека такие появляются и только самые сильные могут справится и то в объединениях, а тут ты такой. Или Олег помог? — Не-не-не, Саша всё сам, даже не слушай его попытки меня туда приплести. — А, ты всё такой же, на себя хрен чё возьмёшь, других будешь прославлять. А ведь по телеку-то другой, весь такой król, лучше всех знает. Я пока летел все выпуски вашего последнего шоу посмотрел, ты изменился. — Конечно. А когда мы в последний раз виделись? На похоронах Тимура? Много времени уже прошло. Давай разбираться, что там у тебя с аурой, постараюсь теперь не опростоволоситься. Саша отправляет Виктора в мини-Мастерскую, а сам закрывается в спальне в компании Олега. Видит все эмоции своего маленького — пассивную агрессию, сонливость, непонимание, отторжение, желание уберечь непонятно от чего. Тянется вперёд и оборачивает руки вокруг шеи, прижимаясь к телу напротив, обладатель которого ухмыляется и ныряет ладонями под полы халата, бережно оглаживая любимое тело. Не хочется отпускать и позволять помогать непонятно кому. Не хочется самому утром уезжать помогать каким-то незнакомцам, что добивались встречи с ним месяц. Не хочется оставлять наедине с польским Лиамом Хемсвортом. Не хочется ревновать, но цербер весь дёргается от одной только мысли о Викторе. — Ты ложись спать, маленький, тебе силы нужны, а я с ним разберусь и лягу по возможности. — Давай я лучше какую-нибудь документацию по Мастерской переберу? Не могу спать, пока чужак на нашей территории. — Ты ж мой защитник. Я тебя за язык не тянул, хочешь возиться — всё устрою. Олег зачёркивает ненужные данные в таблицах и отчётах и краем уха слушает за происходящим за стеной. Саша надел все обереги, чтобы не дай что не принять что-нибудь на ауру, и активировал всю защиту в квартире по той же причине. Витя всё трындит и трындит, поддакивая на любое слово его старшего, и постоянно сбивает от любой мысли своими громкими удивлёнными вскриками и вздохами. Олег видит то, над чем работает Саша, и внимательно следит за всеми действиями. Аура у гостя действительно странная — вся наслоенная, будто сто слоёв лака для ногтей в пранк-ролике пятнадцатого года, хотя, наверное, там все двести могут быть. Саша снимает по несколько и перенаправляет в камни, постоянно разбивая. Олег насчитал минимум двенадцать потерь. Закрывается входная дверь спустя почти три часа непрерывной работы. Саша втекает в спальню и забирается на кровать, падая лицом в подушку. Какое-то время не двигается, а потом всё-таки поворачивает голову и смотрит размытым взглядом на сосредоточенного Олега. Тот продолжает перебирать бумажки и держит в руках чёрный маркер, бегая глазами по тексту. Переводит взгляд на руку, что медленно двигается в его сторону и накрывает ладонь с маркером, забирая его себе. Олег уже в джинсах и худи, ему только сумку взять и можно ехать, но всё же до последнего сидит и помогает своим умом и законченным высшим образованием. Саша сжимает маркер между негнущихся пальцев и приближается к голой коленке. Младший не смотрит, но чувствует одну жирную точку, вторую, и длинную закругленную линию. Откладывает проверенный до конца документ в отдельную стопку и вытягивает ноги, закидывая их на Сашины бёдра. Очаровательный смайлик смотрит на него в ответ сквозь широкую дыру. — И ты мне предлагаешь с ним ехать? — На удачу. — Ну спасибо, удружил. Спать собираешься? — Недолго. Договорились вечером встретиться в Мастерской, дочищу всё. — Сашенька, может, я его добью? Или побольше окно сделаешь? Ты весь бледный, лица нет. Скоро же съёмки. — Да, Олеж, скоро съёмки, где ты опять едешь на испытание. Побереги силы. — А что насчёт тебя? — Я справлюсь. К тому же, на половине брать работу другого медиума — так себе ощущения. — Ладно, но, если что, раздели работу ещё пополам, прошу тебя. Сломаться тебе сейчас вообще не вариант. — Знаю-знаю. Спасибо за помощь с бумажками. — Ты ведь даже не посмотрел, что я там наворотил. — Я же тебе доверяю. Люблю тебя, маленький. — И я тебя, любимый. Отдыхай. С самого приезда в квартиру Олег понял, что ему будет сложно. Явно страдающая мать с пустым взглядом, отец с безучастным выражением лица и парень-подросток с пальмочкой на макушке из крашеных красных волос. Останавливается на пороге и чуть ли не падает от удушающего чувства скорби. Его заводят в гостиную и хотят протянуть фотографию, но одним коротким жестом отказывается, смотря по сторонам. Парень-подросток спрашивает про чувства и ощущения, сильнее опуская рукава длинного худи до самых колен. — За вами стоит молодой парень. Тёмные волосы, глаза голубые. Сын ваш, а твой — брат, старший. Букву «Ш» показывает. — Все его Шурой называли, а так Александр. — Можете открыть окно, пожалуйста? Душно очень. И ему не нравится, за вас переживает. — А что с ним случилось, Вы можете сказать? — Вы меня испытываете? — Нет-нет, что Вы! Нас не было тут, когда он погиб, были в другом городе, младшего с лагеря забирали. — А вернулись в квартиру с выбитой входной дверью и уже… — Я понял. Я могу провести ритуал? — Конечно-конечно, мы Вас для этого и звали. Шура обнимает мать и просит её не плакать на его могиле, а ещё не приносить «долбанные сушки». Женщина перестаёт плакать и даже смеётся, беря мужа за руку. Тот кивает на весьма культурную просьбу «бросить блядскую водяру» и крепко обнимает супругу. Больше всего слов у него было для брата. Олег смотрит на всё со стороны и не может нормально вздохнуть. Неправильно, наверное, так делать, но он ставит себя на место этого пацана с красной пальмой. Что, если Саши так же внезапно не станет? Как Олег будет без него? Как вернётся в квартиру и не увидит широкой клыкастой улыбки? Не почувствует ладони на щеках. Не услышит прекрасный бархатный голос. Не заметит меняющихся со скоростью света эмоций. Как без Саши-то? Парнишка сидит под боком и тихо плачет на каждое слово, переданное братом. — Не надо резаться, легче от этого не станет. И на подоконнике сидеть прекращай. Он ведь всегда рядом, за твоей спиной стоит. — Не рядом он. Был бы рядом — мы бы Вас не звали. Вы представить себе не можете, как мне больно без него. — Ты прав, не могу. Но от этого не легче ни ему, ни тебе. Ему так больно, нужно отпустить. Дай ему стать твоим ангелом-хранителем. Он продолжит тебя беречь, но уже оттуда. Так же будет рядом. — Как мне его отпустить? — Я покажу. Олег вваливается в квартиру и бросает сумку на лавку возле шкафа. Гладит прибежавшую к нему Дымку по голове и берёт на ручки, ожидая увидеть своего Сашу в проёме уже через несколько секунд. Но его нет. Нигде. Эмоционально младший настолько на дне, что ауру даже не додумывается подключить к расследованию. Обходит все комнаты, но не находит и следа. Возвращается в прихожую и достаёт из кармана куртки телефон. На сообщения так и не ответил. Выбирает выученный наизусть номер и ждёт. Первый гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Ждёт до автоматического сброса звонка. Тупо смотрит в экран и нажимает на иконку ещё раз. Ждёт до последнего. Спустя шесть долгих попыток от усталости не остаётся и следа. Приходит паника. Звонит менеджеру Мастерской, перебирая между пальцев шерсть Дымки. Пытается не заорать в ответ на скорую фразу, что «Александр Олегович давно уехал с каким-то мужчиной, с которым проводил практику», и первым завершает звонок. Прислушивается к ауре. Чувствует чужое расслабление и небольшую сонливость. Как после… Саша открывает дверь и ставит рабочую сумку рядом с Олеговой, громко заявляя о своём возвращении. Устал, как чёрт, но чувство удовлетворенности своей работой сильнее. Опускается на корточки и берёт на руки примчавшую со всех лап Дымку, почёсывая её за ушком. Поднимается и улыбается появившемуся на пороге кухни Олегу, направляясь в его сторону с тёплой улыбкой. Останавливается и хмурится на резкое движение назад и отстроившую блоки ауру. — Олеж, что такое? — Ты где был? — С Витей заканчивал работу. — Я звонил в Мастерскую, ты пиздец как давно «закончил работу». На звонки и сообщения не отвечаешь, ауру я твою из-за усталости почти не чувствую, геолокация не работает. Какого хуя, Саш? — Не кипятись, Олег. — Не кипятись? Не кипятись, серьёзно? Саша, ёбаный в рот, ты пропал на весь день с каким-то мужиком, про которого я ни в нос, ни в ухо! Но ведь это ещё не всё! В тот момент, когда я твоё биополе всё-таки уловил, ты был в состоянии, как после секса! — Ты меня сейчас в измене обвиняешь? — А есть основания? — Да пошёл ты, Олег! Саша проносится мимо, на ходу отпуская Дымку, и скрывается на балконе. Олег дёргается следом. Дал сам себе сильнейший подзатыльник. Какого чёрта он творит? Конечно же Саша ему не изменил! Сам недавно солнышко ебашил со своей возможной изменой, а тут свою вторую половину в этом обвиняет. У Саши нервы не железные, не сможет опять всё вынести. Дёргает ручку, но дверь не поддаётся. Заглядывает внутрь. Старший сидит под дверью, не позволяя открыть её. Олег опускается на колени и ведёт ладонью по стеклу. Сердце пропускает удар одновременно со всхлипом с другой стороны. — Сашенька, открой дверь, дай мне объясниться… — Я понять не могу, когда и в чём я успел объебаться, что ты мне перестал доверять? Что бы я не делал и не говорил, ты постоянно во всём сомневаешься. Мои слова больше для тебя ничего не значат? Мои признания в любви, все ритуалы на крови и с кольцами больше не важны? Почему я теперь для тебя — пустое место? — Саша, это не так… — Очень похоже, что так. Что мне сделать, чтобы ты перестал делать мне больно? — Открой дверь, Саш, прошу… Олег подрывается и прижимает слабо сопротивляющееся тело к себе. Саша его не слушает и даже пытаться не будет, поэтому сейчас нужно его просто успокоить и вернуть в эту реальность из мира самоуничтожения. Осторожно гладит по волосам, целует везде, куда может дотянуться. Слышит весь ворох шершней в родной голове и без перерыва шепчет «прости». Мелкими шагами уводит на кухню и осторожно сажает на стул, становясь на колени и сжимая в своих ладонях в миг охладевшие. Целует каждую фалангу, трётся щеками и лбом, отвлекая на себя. Работает. Слышит мягкую улыбку. Можно выдохнуть, Саша тут. — Прости, что вспылил и заставил засомневаться в себе. Ты у меня самый лучший, Сашенька, а я у тебя — конченый мудак. — Олеж, не говори так о себе. — Но ведь это правда. — У тебя наверняка был сложный день, вот ты и вылил на меня. — Ты прав, но всё равно перестань с меня снимать вину. — Давай я поставлю чай, а ты начнёшь говорить, как прошла встреча с клиентами? — И ещё я сделаю бутеры с шоколадной пастой. Тебе срочно нужно поднять сахар. — По каким причинам? — Ну, я хочу поднять сахар, тебе тоже не помешает. — Вот ты жук, Олежа. Делай свои бутерброды. Рассказывать Саше про Шуру неловко, но терпимо. Тот кивает, но молчит, слушая с нескрываемом трепетом. Как успокаивал младшего брата на своём плече и провожал с ним же старшего в лучший мир. Как выкурил три сиги подряд, пытаясь избавиться от жужжащих мыслей о возможности такого исхода для них. Как вернулся в пустую квартиру и уже не смог остановиться. Саша слишком понимающий. Не ругает и не ворчит, лишь тихо ест свой бутер с белым хлебом и поддерживает своим существом. Олег поднимает на него взгляд и замирает. Замечает запачканные в сладкой пасте пальцы и уголки губ. Встаёт со своего стула и становится позади, прижимаясь всем телом, обнимая обеими руками. Носом тыкается в щёку, а кончиком языка облизывает сладкие губы по контуру. Вкусный. — Позволишь загладить свою вину? — Я ведь уже тебя простил. — Так а я про вину говорю, а не про прощение. — Тогда позволю. Берёт на руки как самую ценную драгоценность, охотно отвечая на поцелуй. С ноги открывает дверь и ухмыляется на угрозу, что петли будет сам смазывать. Да хоть зубной щёткой всю квартиру выдраит, всё сделает, чтобы Саша простил. Мягко опускает на кровать и утыкается носом в ладони. По очереди вбирает в рот пальцы и тщательно слизывает остатки пасты, удерживая зрительный контакт. Саша смеётся и просит прекратить, но Олег только начал. Отпускает руки и переходит на шею, уютно располагаясь на бёдрах. Прикусывает кожу за ухом и трётся-трётся-трётся самой течной сукой, пробираясь шаловливыми ручонками под футболку и легко царапая спину. Саша задирает голову и кладёт ладони на сочные ягодицы, сжимая и гладя. Олег скулит и кусает ключицу слишком сильно, пьянея от оседающего на языке вкуса крови. Расстёгивает обе пуговицы, тянет вниз молнии на джинсах. Сам себя дёргает за шкирку в сторону тумбочки. Смазку всё же надо. Без неё даже дрочка не такая крышесносительная. Возвращается на любимые бёдра и проводит ладонью по свободному от футболки торсу, позволяя снять и с себя мешающую ткань. Немного откидывается назад, проводит языком по верхней губе на первое прикосновение. Подключает руку и накрывает губы напротив своими, мягко засасывая нижнюю. Стонет на лёгкое царапанье головки и утыкается лбом в плечо, продолжая издавать звуки на нарастающей ноте. Движения всё быстрее и хаотичнее. Ещё чуть-чуть. Немножко. Ну же, ещё капельку. — Кончи со мной, маленький. Олег впервые видит, как Саша звёздочкой валяется на кровати и мягким взглядом пялится в потолок. Обычно так делает он сам. Но такая ретроспектива тоже хороша. Старший такой расслабленный сейчас. Умопомрачительное произведение искусства. Услада для глаз. Олицетворение слова «прекрасно». Олег смотрит на маркер, что лежит рядом с прописанными им обоим таблетками, и хитро улыбается. — Сашенька, хочешь поиграть? — Ты ещё не наигрался? — Ну пожалуйста, любимый. — Делай, что хочешь. — Тогда закрой глаза и расслабься. Олег нависает над и правда расслабившимся телом и цепляется взглядом за три родинки на животе. Целует каждую. Слышится щелчок колпачка и удивленный полузадушенный вдох. Младший хихикает и ведёт взгляд дальше. Хочется найти все созвездия. Два коротких отрезка на правой руке, четыре точки объединены от шрама после прививки до середины кисти. Волшебным образом одними бёдрами поворачивает на бок и щекочет рёбра одной длинной полосой. Тянется к спокойному лицу с целью нарисовать что-нибудь детское и удивлённо смеётся на резкую смену позиций. Маркер ловко оказывается в родных руках, глаза хитро прищурены. Саша шустро чмокает кончик любимого носа и отодвигается, широко улыбаясь. Не только же его тело будет в созвездиях. В ходе подсчёта выясняется, что родинок больше у младшего Шепса, что после игры притирается к тощему боку и покусывает голое плечо, отказываясь выпускать из объятий ни при каких-либо условиях. Саше ничего не остаётся, кроме как взять телефон в руку, а свободную запустить в пушистые волосы. — Ты ведёшь себя совсем как в детстве. — А каким я был? — Как будто сам не помнишь. — У тебя память всегда была лучше. Ну расскажи, ну пожалуйста. — Ладно-ладно, не могу отказать этим щенячьим глазкам. До подросткового возраста ты был очень тактильным. Постоянно вис на всех, лез обниматься, с рук долго слезать не хотел. Очень любил сказки слушать, сам говорил только при очень большом желании. Подарки маленькие любил мне делать. Приносил всё, что мог найти или сделать, в любой ситуации — накосячил, настроение хорошее, поддержать хочешь, поделиться эмоциями, просто так. — Что я дарил? — Показать могу. — У тебя, чё, фотки есть? — Лучше, Олеж. Выпусти, сейчас принесу. Олег отпускает и садиться на кровать в позе лотоса, запуская пальцы в волосы. Наблюдает, как Саша скрывается в коридоре и подключает ощущения. Идёт на кухню и берёт стул. Ставит его в коридоре и лезет на верхнюю полку. Падает какой-то плед, но старший никак не реагирует, продолжая поиски. Что-то находит, берёт обеими руками, ловко спрыгивает. Глупая привычка, будто спускаться нормально вообще не умеет, но Олег всё равно улыбается. Заходит в комнату и опускается на кровать рядом, протягивая круглую синюю коробку из-под песочного печенья. Младший шустро открывает её и замирает. Глаза разбегаются. Какие-то камушки — и драгоценные, и обычные, и пластмассовые. Пластиковые солдатики и фигурки подделок на LEGO. Разные кусочки ткани, соединенные вместе в правых уголках толстой чёрной ниткой. Маленькие разноцветные попрыгунчики. Вкладыши с машинками и драконами. Больше всего бумажек. Чернила ещё сохранились. «Мама злайя». «Папа ругаетца». «Саша лучсший». «Я тебя люблю». «Прости, что разбил твою чашку». «Тебе сделать бутерброд?». «Пойдём гулять?». «Прости, что накричал». «Возьми меня с собой в клуб». «Ты — самый лучший брат». На глазах блестят слёзы. — Зачем ты всё это хранишь? — Считай, твоя личная коробка памяти. Всегда хотел, чтобы у тебя была такая, если случай подвернётся. Да и не мог я ничего из твоих подарков выкинуть. — Ты такой сентиментальный. — Говоришь мне ты со слезами на глазах? — Да. Саша смеётся, откидываясь спиной назад. Планировал лечь на кровать, а попадает в цепкие объятья тихо плачущего брата. Гладит по волосам и целует в подбородок, притискиваясь ближе. Олега сейчас не надо успокаивать. Ему надо дать время побыть мальчишкой, что увидел смерть Хатико по пузатому кубическому телевизору и ещё неделю после этого не сможет говорить про это без шмыгающего носа. Саша любил, когда брат становился таким. Падала вся наращенная годами драк, криков и страданий толстая кожа безэмоциональной скалы. Падает занавес. На сцену выходит его маленький Олежа. Любящий борщ и не воспринимающий всерьёз любой другой суп. Обожающий сидеть на ручках с огромными глазами, устремленными в экран с двигающимися картинками. Воспринимающий старшего брата как самого близкого и родного. Хоть что-то остаётся неизменным. — Я тебя люблю, Саш. Больше всего на свете. — И я тебя тоже, маленький. Как никого другого.