Олегсандр Шепс

Всё окрасилось в серый. Пропали вкусы, запахи, образы, желания, мечты, стремления. Перестали иметь значение спокойствие, желание, счастье, радость, печаль, гнев, раздражение, хоть что-нибудь. Всё стало таким… пустым. Всё перестало иметь смысл. Олег и раньше терял из своей жизни людей, близких людей, дорогих людей, но никогда не… настолько родных сердцу. Не тех, кто разделил с ним собственное имя. Не тех, кто отвёл его что в первый класс, что в первый курс университета. Не тех, кто разделял с ним пачку сижек на веранде загородного домика. Его больше нет. Столько уже времени прошло, а в ушах всё ещё иногда звенит мамин опустошённо-плаксивый голос. В кошельке всё ещё лежат уже помятые билеты домой. На дверной ручке на вешалке всё ещё висит один из самых приличных чёрных костюмов. Саша-то свои вещи все уже перестирал и убрал, даже собирался такое повторить и с его, но… Олег не позволил. Он должен сам, когда время придёт, когда всё устаканится, когда всё станет как прежде. Да, он понимает, что абсолютно всё не вернётся, но верить ведь в это ему никто не помешает. — Олеж, когда ты в последний раз спал со мной? Дымка преспокойно лежит на коленях, уместив голову на вытянутых передних лапках, а Симба знаком бесконечности топчется под ногами, потираясь всем телом об его волосатые ноги. К Саше обе не подходят, или подходят, но всего на пару минуток, всё своё остальное время проводя в компании младшего хозяина. Кошки всегда всё чувствуют, и говорят об этом подобным образом. Правда, они никак не помогают ему успокоиться. Не помогают поднять грозные глаза и в оскорблении приоткрыть рот. — Серьёзно, Саш? Ты сейчас серьёзно? Вот именно, блять, сейчас ты решил вспомнить, когда мы в последний раз ебались? Когда в последний раз… — Тише-тише, я не к этому подвожу. Я не на намекаю на секс, а спрашиваю просто про сон. Когда ты в последний раз был со мной в постели, а не на диване? — Ну с неделю… Или две… Или третья уже пошла. И что, доволен, легче стало? — Я люблю тебя. Языка от нёба не оторвать. Как и глаза от тарелки пред собой. Есть не может, как и вспомнить последний раз, когда рядом ощущалось тёплое, приятно пахнущее лавандой тело. Кажется, уже забылось чувство его руки в своей. Успел разучиться чувствовать чужое сердцебиение кончиками пальцев? Успел отвыкнуть от летящих в стороны искр после каждого прикосновения? Успел позабыть вкус вишнёвой электронки на своих губах под покровом рассвета и одеяла посреди балконной пустоты? Тянется вперёд, но от него отодвигаются слишком привычно и чересчур болезненно. Чужие руки складываются на узкой грудной клетке. Успел. — И теперь ты не можешь даже ответить взаимностью. — Саш… — Я знаю, что вы с ним были близки, но не закрывайся от меня, чтобы глубже залезть в эту скорбь. — Вы тоже были близки, не смей скидывать всю вину на меня. — Вы делили одно имя на двоих, а со мной несколько лет не разговаривали из-за того, что я желал спать не только с женщинами. Чувствуешь разницу? — Ты ведёшь себя так, будто он не был твоим отцом! Я даже не видел, чтобы ты плакал! Ты, блять, главная плакса всей семьи, даже дети не рыдают так, как ты! — Я не плачу, потому что тогда о тебе некому будет заботиться! Страшно от крика. Страшно от крика, полного отчаяния. Страшно от крика, полного отчаяния и направленного только на него, Олега, что снова закрылся в себе настолько, что не понял одной простой истины — они всегда ведут себя полярно. Когда один спокоен, второй сгорает в пламени агрессии. Когда один тонет в печали, второй готовится вот-вот бросить спасательный круг. Когда один прячется в темноте за дверью без замочной скважины, второй оставляет за ней еду и растворяется в другой, собственной темноте. Это уже не наступание на одни и те же грабли, это — привычка. Не самая хорошая, не самая здоровая, но их личная, отработанная годами любви и ненависти. Рука всё же тянется, но замирает на середине пути. Не двигает пальцами, ничего не говорит, не передаёт ничего по внутреннему каналу. Терпеливо ждёт, и это терпение окупается. Саша разворачивается сложенные на манер смирительной рубахи конечности и тянет одну, позволяя ухватиться за свои пальцы. Они изменились. — Сашуль, я… — Я тоже по нему скучаю. Я тоже сижу и вижу, чтобы он вернулся обратно, чтобы ещё раз услышать его наставления, ещё раз покурить с ним на родительской кухне. Но его больше нет, ещё одного человека в нашей… моей жизни больше нет. Нам… мне нужно собраться. Нужно быть сильным. Нужно… — Тебе нужно выпустить это, Саш. Я справлюсь без сильного старшего брата, но не могу без своего эмпатичного очаровашки. Прошу, скинь всю эту спесь мужества и вернись ко мне. Настоящий Саша всё ещё при тебе? Кивает несмело, и Олег, если честно, не верит, но, стоит только увидеть посыпавшиеся из глаз алмазы, совершенно неподходяще ситуации улыбается. Хоть что-то вечно. Младший как обычно лажает, а потом пытается зализать принесённые собою же раны на чужой душе. Старший как обычно прячет всё при себе, а потом плачет. Но они справятся. Всегда справлялись, и дальше смогут. Главное держаться вместе. Главное слышать и слушать друг друга. Главное включать интонацию и понимать, когда нет сил ничего говорить. Как и сейчас, когда Олег молча поднимается и тянет за собой. Туда, где их встречает не застеленная постель и распахнутые настежь окна. Пахнет свежестью и надеждой на просветление затуманенного будущего, что сама собой усиливается, когда переплетаются конечности и сталкиваются лбы, но не в попытке друг друга переспорить, а чтобы поддержать, показать причастность и разделение бремени. Я с тобой и никуда не уйду. Непонятно, кто об этом подумал первый, но второй всё равно подтвердит и распишется под каждой буквой при надобности. Всё ещё не разлей вода. — Как ты? Это утро немного отличается. Саша ставит на подоконник рядом с ним благоухающую кружку кофе, как бы не уничижительно к нему относился даже спустя столько лет обитания поблизости с «мистер Кофемания 2022», но теперь, совсем как раньше, зачёсывает назад чужие снова отросшие волосы и целует в лоб, ближе к виску. Одно лишь это действие вынуждает проморгаться и вернуться в реальный мир. Всё такой же жестокий и несправедливый. Всё такой же наполненный Сашиным безграничным теплом. Сигарета тлеет меж пальцев и рассыпается за окном, разлетаясь по носящемуся в клетке квадратного двора ветру. Вот-вот перестанут гореть фонарные столбы и высунутся на улицу трудяги-работяги, страдальцы-студенты и мученики-ученики. — Отвратительно, если честно, но спасибо за эликсир жизни. Ты? — Тоже самое. Тебе нужно ещё и поесть нормально. — Я знаю, но… просто не могу. Как представлю, что он… — Я знаю, малыш, но думаешь, он доволен тем, как ты себя изводишь? — На себя смотрел? Оче-блять-видно, что ты нихрена не спишь. — Значит, нам нужно присматривать друг за другом лучше. Давай так, я слежу за тем, чтобы ты ел, а ты следишь, чтобы я спал. Договор? — Мы так живём, по-моему, с первого поцелуя, но, ладно, договор, как скажешь. Пошли есть твою лазанью. — Откуда?.. — У меня есть свои способы, красавчик. В последний раз в этих стенах звучал флирт, наверное… целую вечность назад. Наверняка из-за этого впалые безволосые щёки начинают редеть закатным солнцем, а в глазах появляются стримерские всплывающие и тухнущие сердечки. Где-то из глубины квартиры раздаётся раздражающая в любой ситуации, а особенно в столь интимно-располагающей, трель чьего-то мобильника. Будильник. Н-да, крайне вовремя. Саша коротко хихикает в слишком длинный рукав своего домашнего кардигана, который ему на летних каникулах связала его точная копия, и упирается локтём рядом с кружкой. Очи сияют. Волосы кучерявятся влюблённым барашком. Язык облизывает губы наглейшим змеёнышем. Двигается соблазнительно-очаровательно вперёд корпусом, укладывает ладошку на грудине над сердцем, коротко, но всё же ощутимо сжав пальцы там, и шепчет чуть ли не в самый нос: «То есть я красавчик? Тогда ты абсо-нахуй-лютно восхитителен». — Эй, это была моя новая фишка. — Знаю, прости, но, babe, sharing is caring. — Значит fuck you gently, дорогой. — Больше люблю, когда ты не сдерживаешься, но, пожалуй, хватит с этим, а то ты скоро сожрёшь меня своими очаровательными глазками. — Может, и не только ими. Всё-всё, не флиртую, хотя с тобой невозможно по-другому. Они в комфортной тишине завтракают, пиная друг друга под столом. Они с подъёбами и заразительными смешками принимают совместный душ, брызгаясь и до, и во время, и после. Они прогуливаются до ближайшей булочной, останавливаясь с покупочками в новом и уже любимом сквере на самой отдалённой лавочке, скрытой за ещё пока пушистыми кустами. Саша заметно оживился — размахивает рукой с зажатой между пальцев овсяной печенькой с дроблёным арахисом, то и дело отбрасывает назад не залаченную пушистую чёлку, курит через раз электронку и смеётся со своих же шуток. Олег никогда бы не подумал, что его брат хоть когда-нибудь в жизни начнёт вести себя подобным образом. Честно говоря, в самые окрылённые от чрезмерно выпитого алкоголя времена, представлял без парочки лет сорокалетнего Сашку и чьим-то мужем, и отцом новой партии кабачков, и телеведущим на место Башарова, не допуская ни единой мысли насчёт своего избранника и со-хозяина двух очаровательных кошечек. Вселенная всё же иногда умеет одарить, да так, что боишься вот-вот проснуться. — Эй, посмотри на меня. Хочешь съездить проветриться? — Ты всегда читаешь мои мысли, сам не заебался от этого? — У тебя на лице написано, но и это тоже. Прокатимся на твоей ласточке? — Нашей. — На тебя оформлена. — Тогда не говори, что квартира общая, в доверенность на меня не верю. — Ладно, чертёнок, переиграл, хотя… Не буду спорить, хорошо, не хмурь так бровки. Давай домой, быстренько соберёмся, я девочек занесу соседке. Надень тот свой серый джемпер с котиками и начёсом, хорошо? А то заболеешь от любого ветерка, знаю тебя, носом после сквозняка шмыгаешь. — Да-да, мамочка, будет исполнено. Саш? — Да, маленький? — Я люблю тебя. — И я тебя, мой свет в окошке. Так приятно вновь оказаться за рулём. Сжать под пальцами кожаную твёрдость, откинуться в широком кресле, повернуть голову навстречу убегающему ветру… даже встать в очередную пробку приятно. Куда путь держим хоть? А в ответ лишь пожимание плечами и сопряжение телефона по проводу. Прочь от центра, наверное, нет настроения. Саша и нет желания искать проблем на свою тощую задницу? Что-то из разряда фантастики, но Олег никак это не комментирует. Хотя язык так и чешется. Ну это же Саша! Что в начале лета оторвал его в час ночи от текста песни и уговорил пойти с ним в ближайший ларёк за шаурмой. Что может перелезть через забор, если за другой стороной будет фон для фоток получше. Что пускается в пляс по всей квартире, если настроение располагает, от входной двери до дальнего балконного окна. Удивителен в своей странности. — И никаких экстрасенсорных этюдов сегодня, молодой человек, просто выезд на воздух. Себе я это тоже говорю, так что контролируй меня по надобности. — Ай-яй, капитан! Но, может быть, заедем на заправку на окраине? — Два условия — ты платишь, и мы берём хот-доги. — Ожидал чего-то плохого, а не истины в последней инстанции. Пристёгивайте свои ремни, несуществующие дамы и очаровательный господин, ласточка идёт на взлёт! Олег остаётся в машине, чтобы лишний раз переписаться по своим делам-делишкам, с гордостью малолетнего пиздюка вручая брату свою карточку и отправляя его «пиздовать на все четыре стороны с любовью». Цербер внутри испуганно тявкает, когда прилетает в ответ колкость про выбрасывание кольца в сторону в ту же секунду, однако лицо его физической оболочки остаётся непоколебимо ровным. Вплоть до того момента, пока Саша не возвращается, и они не отъезжают на самый край парковки. Впереди небольшой обрыв с расстелившимися по низу колючими зарослями ежевики, сзади водители чего только можно и нельзя, даже чёртовых самокатов. Слева пустое парковочное место, справа привалившийся к капоту Саша. Ну всё-всё, не куксись, никуда я от тебя не денусь. Олег на это лишь пару раз кивает, да так по-актёрски плохо, что из-за него вздыхают на пол парковки, а после к нему тянутся, чтобы коротко клюнуть в губы, прикусив нижнюю губу. Теперь верит. Не исключено, что их такими темпами могут или избить, или арестовать, или оба варианта для уверенности, но как-то похуй. Как минимум без боя они не сдадутся. — Сань, ты чего так на меня смотришь? — У тебя… ах-ха, прости, у тебя немного кетчупа на усах. — Совсем как в детстве? — У тебя, конечно, и тогда было тестостерона побольше, чем во мне, но не настолько, чтобы в семь щеголять с пропуском в трусики. С лучами закатного солнца даже дышится легче. Всё вокруг становится каким-то волшебным, мистически-магическим, воодушевляющим, чуть ли не как в сцене из какого-то мьюзикла, который Саша недавно смотрел в наушниках перед сном. Олегу тоже пришлось из-за слишком внезапно разрядившегося телефона — причём на самом интересном моменте шортса под самую заезженную песню фандома экстрасенсов в целом — но попросить или наушник, или обойтись общим динамиком было влом. К его боку прижимались доверчиво, ему бесспорно позволяли играться с длинной чёлкой, что скоро всё же окажется на полу проверенного барбершопа. Пришлось наслаждаться собственным скудным воображением и Сашиными иногда слишком громкими вздохами и дикими мыслями. А ведь это даже не детектив, которые он при хорошем самочувствии и без шторма в голове, расписывает сюжетно за пару предложений, это — слащавая история любви людей, что вместе быть не могут из-за общества, а порознь существовать не могут. Знакомо, что пиздец, аж под челюстью свербит проснувшимся зубом мудрости. И ведь не досмотрел. Всё надеялся, что персонажи переживут, смогут и преодолеют, но, когда понял, что хэппи-энда не случится, выключил всё, закинул на тумбочку и теснее прижался к почти заснувшему Олегу. Просто они плохо старались, любовь моя. А в голове, помимо тихого воспоминания, сам собой раскладывается побуквенно текст того самого трека, от которого Саша чуть ли не роняет телефон из рук и шипит что-то нечленораздельное, но самоуничижительное и приправленное отборными матными словечками. — Я переключаю эту срань сию секунду! — Эй, это же твоя собственная песня, твоё детище, а в семье не без урода! Не-не-не, не тянись к контролеру, не-е-ет! — Я больше не вынесу слушать это, хватит, баста! — О, да ладно, раньше она тебе нравилась! — Да, а потом я вытащил голову из песка и понял, какой это кринж! — Мы кричим друг на друга без причины! — Я знаю, но мне нравится! Я включаю просто радио! — Ладно! Не то, чтобы Олег являлся фанатом последовавшей далее песни, но, всё же, довольно легко узнал её с первых секунд. Вроде бы она уже не настолько популярна, как была пару месяцев назад, но в голове всё равно уже сидит плотно. Кроме этого, удивляет ещё и то, что ближе к куплету на соседнем сидении раздаётся тихий напев. Саша смотрит в окно, уперевшись в оконную раму локтём, стучит пальцами по подбородочно-щёковому пространству и еле заметно двигает головой. Он не отрывается от своего занятия вплоть до того момента, пока для него не делают музыку громче. В ответ — удивлённая улыбка, на мгновение прикрытые глаза и выпрямление на ещё никем не покоцанном сидении. I don't wanna call it off But you don't wanna call it love You only wanna be the one that I call «baby» — Откуда ты знаешь эту песню? — Саня любит эту певицу, часто с этой песней тиктоки делает. А ты? — Смотрю те самые тиктоки. Найдёшь с моего профиля её аккаунт? — Без проблем, а теперь блесни со мной своим английским! Не сказать, что были в жизни Олега вещи, которых он продолжал стесняться даже спустя столько лет совместного жития, но, всё же, после Сашиного идеального исполнения демонстрировать своё, что позорнее любого пятиклассника, как-то не сильно хочется. Тот самый Саша, что несмотря на все свои недостатки всё ещё для брата был примером, вновь подбадривает его коротким смешком и ещё немного крутит контроллер их импровизированного караоке на колёсах. Представить кого-то ещё более подходящего на роль спутника по жизни после этого становится совсем невозможно, даже пытаться не стоит. Good luck, babe Well, good luck, babe You'd have to stop the world just to stop the feeling Дальше думать про то, как они выглядят со стороны, немного стыдно. Они поют по очереди, строчку за строчкой, иногда топя слова в несдерживаемом смехе. Олег, ввиду своего нахождения за рулём, особых телодвижений позволить себе не может, ограничиваясь ладонями на руле и поворотами головы, зато Саша… вспоминается тот самый старший брат, в которого ещё юный медиум и влюбился. Улыбчивый, открытый, не забитый обществом за порой слишком эксцентричное поведение, не наглотавшийся горьких комментариев, не повреждённый, не брошенный в одиночестве, не переставший верить в собственные силы. Тот самый Саша, что научил Олега открываться этому миру, будучи от него закрыт на десятки замков. Они справились вместе. Наравне. Иногда, правда, старший брал бразды правления в свои руки, но и младший не отставал. Иногда приятно затихнуть самому, чтобы послушать другого. Того, что не забывает использовать мурчащие ноты в своём самом долгом соло. When you wake up next to him in the middle of the night With your head in your hands, you're nothing more than his wife And when you think about me all of those years ago You're standing face to face with «I told you so» You know I hate to say it, I told you so You know I hate to say, but I TOLD YOU SO Самую высокую ноту Олег берёт на себя, а после они вновь поют вместе. На секундном молчании Саша хлопает им обоим и смеется как счастливо-довольно, что не улыбаться запрещено. «Мы всё ещё в седле, малыш», — шепчет за секунду до того, как оставить слишком быстрый и непозволительно короткий поцелуй на щеке. Дымка в лицо тычется дольше, Симба и подавно, но понимает, что сейчас не очень удобно, да и вокруг всё ещё носятся другие водители. Потом — обязательно. Попросту не отстанет, пока чужое лицо не поплывёт в стороны от довольной лыбы. Он вкладывает в их не самые идеальные отношения всего себя до последней крошки, но от этого не страшно. Саша поступает точно так же, а, как у них заведено, если оба согласны в чём-то, то ничего плохого не получится. — Она недавно поцеловалось со своей одноклассницей, я говорил? — Ты про певицу или свою копию? Прости, тупая шутка. Я думал, она была в типо отношениях со своим соседом, долго не продержались? — Ей не понравился его излишний контроль, а с этой девчонкой… Говорит, что с ней чувствует себя правильно. — И что ты ей на это сказал? — Что целовать того, кого ты любишь, — это правильно. Она обняла меня за это. — Я бы и сам обнял тебя за это. — Ты можешь позволить себе намного больше, но не отвлекайся от дороги. Олег ничего, кроме как закрыть машину и сделать пару шагов вперёд, не успевает, как вдруг… под его правую ладонь осторожно подлезают, чуть пощекотав при этом самый центр, и несмело переплетают с ним пальцы. Какую эмоцию юзнуть — толком не понятно. Давно такого не случалось. Настолько давно, что уже не может представить перед глазами подобную близость. Ещё и чтобы инициатором этого был Александр Несравненный. Странно, наверное, что перед этим в машине они откровенно флиртовали друг с другом и даже пару раз поцеловались, а сейчас краснеют распереживавшимися подростками, но, опять же, обоих всё устраивает. Именно подобной простоты, подобного смущения иногда и не хватает, когда уже знаешь каждую чужую родинку и все реснички пересчитал сотню раз. Саша чешет ту щёку, на которой всё ещё видно прикус его брата, и поднимает на того нервный взгляд. — Саш? — Я просто… Просто хочу подержать твою руку немного, можно? — А, да, конечно, без вопросов, просто… Ладно, вопрос будет. Ты раньше так не делал, что на уме? — Я… не могу точно сказать, просто хочу постоянно чувствовать тебя рядом. Не только видеть, но и иметь возможность в любой момент усилить хватку и понять, что не один. — Как ты делаешь с очками, когда они на голове? — И что же я такого делаю с ними? — Ну та штука! Ты иногда очень точечно прикасаешься к краю дужки, левой, если правильно помню, не отрываясь ни от разговора, ни от чего, и никак не комментируешь, хотя, любовь моя, ты тот ещё комментатор. — Ха, знаешь, я никогда не замечал этого… Странно? — Может быть, но я фанат каждой твоей странности. Теперь готов идти? — С тобой хоть разбежавшись со скалы. Напряжения как не было. Саша пихает в ближайшее к себе плечо свободной рукой, когда видит на чужом лице удивлённо-издевательскую лыбу, и по привычке дует губы уточкой, натурально приказывая Олега двинуться вперёд. Тот слушается, но, из-за своего не самого сахарного характера, резко дёргается вперёд, легко кусая за нос. На него матерятся. Его упрекают в ребячестве. Ему дают подзатыльник. Ему улыбаются. Его называют "долбоёбом", но при этом и своим, да так нежно, словно хвалят за первую принесённую со школы «пятёрку». Счастливее Олега в этот момент никакого на Земле, на любом континенте, в любой стране и в любом городе не найти. Музыка их мало того, что в определённой степени связала дополнительным канатом, так ещё и сопровождает с каждым шагом незапланированной заранее прогулки. Гитарные рифы будоражат, когда находят в невысокой траве «ебать какого громадного», по мнению Олега, ежа, и по очереди с ним фоткаются. Тихие мелодичные завывания подначивают немного покружиться в вальсе под золото-рыжим листопадом. Чисто пацанский рэп вынуждает паясничать и строить из себя звёзд шоу-бизнеса с цепями на груди, инкрустированными в зубы бриллиантами и разъехавшимися в стороны от очередного косячка глазами с расширенными зрачками. Как дети малые, но это — самый кайф, Саша не раз так говорил, а кто его брат такой, чтоб ему не верить? Не ебанутый уж точно, с этой стороной своей личности уже успел побеседовать, и не один раз, чтобы прийти к удобоваримому компромиссу. Можно игнорировать, можно посылать нахуй, можно закатывать глаза в ответ на нравоучения или попытки показать свой авторитет, но не верить — никогда больше в жизни. — Мне откровенно нравится твой новый плейлист. — Я создал его, думая о тебе. — А, так вот почему такая смесь из песен, где поют про воздушную влюблённость и бабочек в животе, и песен с вечным желанием трахаться, где только получается. — Что могу сказать, вся твоя сущность вдохновляет меня на удивительные вещи. Вечереет, но ещё не холоднеет. Они вместе фоткаются на фоне пробившегося сквозь стволы деревьев заката, да так, что эти фотки приходится тут же спрятать под замок в обеих галереях. И нет там ничего ни соблазнительного, ни вызывающего, ни запрещённого, ни противозаконного. Просто широко улыбающиеся Саша с ладошкой, уютно уместившейся в чужих пушистых волосах. Просто довольно ухмыляющийся Олег с хитро блестящими глазками, прижимающий к себе за талию и прижавшийся своей щекой к вкусно пахнущей макушке. Наверное, это их самая интимная фотка. такая живая, такая умиротворяющая, такая необычная в своей обычности. От неё теплеет на душе и забывается всё плохое. Олег обязательно поставит её на обои своего никогда не оказывающегося на людях ноутбука, а Саша… ему хватит и просто поцеловать экран, а после блеснуть левым клычком.    Они гуляют до темна и пока ещё не додумались включить фонарики. Хотя, даже если один, а именно младший, это предложит, то старший ответит смеющимся отказом или, может, даже запретом. Не то, чтобы он был сверхчеловеком и обладал ночным зрением, хотя ему часто причисляли эту заслугу при ночных забегах по кладбищу, так просто удобнее. Глупее, очевидно. И, естественно, опаснее. Ему наверняка не стоит так делать как минимум чтобы не допустить чужого падения или повреждения конечностей, но так хочется сейчас, под покровом прохладного шепчущего леса, снять с себя любую ответственность и просто… жить. Свою незаметную для Вселенной жизнь так, как только тебе заблагорассудится. В том числе и уронить брата на и так примятую траву, чтобы увалиться рядом и засмеяться самым влюблённым дураком в мире на его громкий трёхэтажный мат и попытку пробить пары рёбер указательным пальцем. Правда, стоит ему только услышать «Маленький, ты только глянь», как глаза устремляются вверх да там и остаются. Детская наивная мысль, что когда-то Всевышний рассыпал банку блёсток на небо, чтобы люди в момент отчаяния забывали про всё плохое и смотрели только вверх с раскрытыми ртами играет новыми взрослыми красками. Особенно, когда рядом есть кто-то настолько важный душе и сердцу. — Не помню, когда мы в последний раз вместе смотрели на звёзды. — Кажется, это было в тот раз на капоте. — Это который из? — Когда мы арендовали машину и поехали кататься, как сейчас. Ты ещё на скалу залез и встал как Иисус, а я тебя снизу фоткал, помнишь? — Мечтаю, если доживу до твоих лет, иметь такую же память. Ты ещё небось с юношества названия всех созвездий помнишь! — Я говорил тебе, что именно он научил меня их видеть? Настроение или атмосфера не меняется, неловкая пауза не возникает, глаза из век не бегают с криками о помощи. Олег поворачивает голову в сторону, но натыкается лишь на профиль. Красивый до ужаса, идеальный в своей не идеальности, очарователен в пелене темноты. Поджимает сильно губы и жмурится, отчитывает себя мысленно за поднятие этой темы так скоро и невпопад. Дёргается едва, когда чувствует тёплую ладонь, накрывшую его собственную, почти ледяную. Вновь открывает глаза и перенаправляет взгляд, не двигая головой, не сдвигаясь ни на сантиметр. Олег не издаёт ни звука и улыбается самой тёплой улыбкой, от которого чуть ускоряется пульс и окрашиваются на несколько тонов ближе к девчачье-розовому скулы. — Не помню такого. Расскажешь сейчас? — Это было после моей первой встречи с Алёной. Я тогда отдалился ото всех, только на тебя обращал внимание, потому что, ну, как на тебя не? В общем, это было на даче, ночью, соответственно, летом, где-то в июле. Я хотел прочитать тебе сказку на ночь, но мама забрала у меня книжку из рук и отправила к нему. Я нашёл его на крыльце. Он курил, от него пахло его любимым еловым одеколоном. Мы легли прямо на траву, подальше от дома и всех дорожек. Было прохладно, помню, как дрожал первое время и бесился на прилипшую к спине футболку, она пропиталась остатками воды после поливки газона, мы в тот день опробовали новые разбрызгиватели, они до получения тобою паспорта дожили ещё. В общем, он указывал на каждое созвездие своей сигаретой, и сначала я смотрел на пылающий красный кончик, а потом уже в небо. Не знаю, как долго мы там были, но разошлись, когда за нами пришла мама. Ха, помню её эти руки в боки, недовольный возглас «Олег, ты мне ребёнка простудишь!» и его — «Людмила, я показываю твоему волшебному мальчику, что и в реальном мире есть что-то таинственное и стоящее исследований». С того дня я и увлёкся космосом, пусть не так сильно, как магией, но всё же зацепило. — Волшебный мальчик? Так это он дал тебе это прозвище? Я думал про Гошу… — Не, это был он. Мы с ним были близки, совсем как вы, пока… я всё не испортил. Возможно, Олег слишком резко дёргается на него, что становится даже очевидно, когда Саша резко пытается то ли вскочить, то ли укатиться в сторону, в чём его останавливают чужие заботливые руки, схватившиеся за толстовку. Она, вообще-то, должна быть домашней и вследствие для сна, чтобы современный московский вампир не простыл без отопления, но кого это когда-то останавливало? Изменив тактику, он, блеснув всё ещё неуверенными глазками, закидывает руки за чужую шею и вплетается пальцами в не затянутые резинкой волосы. Поджимает губы, когда зачёсывает слишком длинные пряди за уши, и опускает взгляд на маленький шрамик чуть ниже подбородка. Олег его получил ещё очень маленьким, когда за ним должен был приглядывать не Саша, а Арсений. У того, очевидно, это не задалось, и от этого и смешно, и грустно. Привык, что маленький Александр сидел ровно и книжки пытался читать, а нужно было носиться вслед за босым Олежкой и следить, чтобы тот снова не врезался в стеклянную балконную дверь. Не очень получилось, зато после этого и взял на себя полную ответственность за самого очаровательного мальчика во всей Самаре. Что давно вырос, и теперь прижимает его к холодной земле своей неподъёмной тушей. — Ты ничего не испортил. Он любил тебя так же, как и всех нас, без исключений и любимчиков, в этом у нас мама преуспела. — Возможно, но он ненавидел меня за то, что я с тобой сделал. Рядом с ухом слишком подозрительно вырывается и отбрасывается в сторону лишившаяся цвета трава. Этот жест говорит о многом – и о желании въебать за подобные мысли, и о желании самоотчихвоствования за то, что допустил их появления в «удивительной в своей ебанутости» голове, и о желании засосать так, чтоб и плохие, и хорошие мысли из этой самой головы вылетели вместе с паром из ушей. Но сдерживается. Помнит, что надо ртом, но словами, а не действиями. Всегда успеют зацеловать друг друга до слепоты от сварочных искр перед глазами и онемения языков, но вот сказать, обсудить, расставить всё по полочкам вербально – не их конёк, но из года в год пытаются. В этом, наконец, стало получаться. Хватается за ближайшую ладонь так, словно Сашу у него вот-вот отберут, и нежно, почти трепетно переплетает пальцы. Глаза в глаза. Даже на губы не отвлекается, когда язык неосознанно их облизывает. Выдержка всё же появилась. — Любить тебя — это мой выбор. Может, не самый разумный, и слегка, хотя, нет, абсолютно аморальный, но я о нём не жалею. — Сейчас? — Сейчас. — А когда-то? — Может быть, не буду отрицать, когда-то, уже не помню, но, если правда, я искренне прошу у тебя за этот период прощения. Ты — самое дорогое, что у меня есть, и, если я тебя когда-то потеряю, я уже никогда не буду прежним. Я не могу тебя потерять. — И ты не потеряешь, клянусь. — Чем клянешься? — Всем, чем скажешь. — Поклянись своим сердцем, — и дёргается в нетерпении вперёд, проезжаясь губами по щеке. Холодные. Обветренные. Самые лучшие. — Я клянусь своим сердцем, что в нём есть место только для тебя. Мои глаза будут обращены только на тебя. Мне будут важны только твои слова. Я люблю только тебя. Я доверяю только тебе. Мне нужен только ты. — Слащаво, что пиздец. — Но тебя заводит, — вопросом и не пахнет, отчего оба заговорчески улыбаются и несильно бьются лбами в порыве выскользнувшего из глоток хихиканья. — Но меня заводит. — Пошли, двигатель ты мной заводной, задницы себе оба отморозим. Надышались итак вдоволь. Квартира встречает уютом, теплом, не выветренным запахом подгоревшего ещё на завтрак сыра и зажжёнными на входе благовониями. Олег расставляет руки в стороны и делает самый громкий вдох за всю свою пиздастрадальческую жизнь. Где-то со стороны вешалок коротко смеётся Саша, называя его таким любимым прозвищем и почти невесомо целуя в затылок. Его ладонь на своём плече ощущать приятно до вдруг пронёсшихся мимо в ритме ламбады мурашек. — Чур я первый в… Всё ещё пребывая от самого в себя в полнейшем шоке, Олег с лёгкостью прижимает никак не противящегося этому Сашу к стене, буквально усаживая его на своё бедро и расставляя ладони рядом с его головой. Прижимается затылком покорно, смотрит из-под вдруг опустившихся ресниц заинтересованно, чуть притирается ближе и забирается ладонями под свитшот, потирая кожу кончиками прохладных пальцев. От него немного пахнет сигаретами – они скурили одну на двоих у подъезда – и с каждой новой секундой Олег не может не думать о том, как ему повезло. Целовать ещё рано. Нужно выждать момент. Подвести их обоих к краю, чтобы там взяться за руки и одновременно шагнуть в эту пропасть безумия, похоти и аморальности. Они чокнутые. Они ебанутые. Они испорченные вседозволенностью современного общества люди. Нет, животные. Нет, звери. Нет, чудовища. Но, пресвятая дева Мария, как же кайфово! — Что за внезапная смена настроения? Я думал, ты ещё… — Просто хочу тебя. А ты хочешь меня? — Всегда и сейчас. — Я говорил, как сильно люблю тебя? — Можешь повторить на всякий случай, кажется, склероз начинается. — Хуйёз, баклан ты мореглазый. Люблю тебя пиздец, мой волшебный старичок. — И я тебя, мой самодовольный малец. А теперь… Заткнись и поверь, что я знаю лучшие применения твоего талантливого языка.