รักฉันตลอดไป
14 февраля 2025 г., 00:00
Примечания:
Не прошло и месяца (прошло, первая запись была 12.01., кого пытаешься наебать), как я объявилась с новым спэшлом.
Приятного прочтения, что ли!
P.S. Будьте влюблены не сколько в кого-то, столько в первую очередь в себя!
— Где Олег? Позовите Олега. Где мой брат?
Две пары удивительно разумных глаз смотрели на него неотрывно. Так, будто видели перед собой ходячую говорящую когтеточку, обтёртую кошачьей мятой. А дёрнулись в сторону направления, на которое указала ещё не обвешанная браслетами рука, так, словно погнались за такой притягательной лазерной точкой, пихая друг друга пушистыми боками и наступая на лапки. И когда успели стать настолько похожи на своих хозяев? Громко спорят-шипят, а после множества минут подколов-шипения встречаются на нейтральной территории и сердечно мирятся-мурлычут. И защищают друг друга так же. Симба бросается на любого, кто посмеет Дымку потрогать без её желания, за что потом получает громкую агрессивную защиту, чтобы ни один коготок не был подпилен или, упаси Вселенная, подстрижен. Очаровательные сестрички-фамильяры, что, если судить по раздавшемуся со стороны кухни крику, цель смогли настигнуть и без поддержки спецназа.
— Ну всё-всё, девочки, хватит! Ай! Симба, бл… блин, не кусайся! Дымка, чертовка, больно же! Да иду я к нему, иду, успокойтесь! — становится забавно от его попытки самоцензуры, с учётом всех их отяжеляющих жизненных особенностей, до тихого смешка в раскрытую ладонь. От полноценного смеха спастись не удаётся. Потуги в самоконтроль заканчиваются, а предатель, из-за которого иссяк их источник, сам собой усиливается на пару децибел, когда в спальню с гонцами наперевес заходит и причина его весёлости.
— А вот и он! Девочки, вас нужно вместо съёмочной команды за ним посылать!
Замечает ли Саша, как Олег откровенно зависает на его поменявшейся от смеха позе? Как меняется его взгляд от вида чуть откинутой назад головы, от опустившейся на плоский, чуть впалый живот левой руки? Как начинает по-другому переливаться нисколько не потухшая за период съёмок в новом сезоне шоу аура? Да. Начинает ли он делать из этого театральное представление? Нет. Незачем. Здесь нет камер, только если Олег втихую не начал заниматься вебкамом, нет командующих режиссёров, требующих интриги, скандалы и отблески короны, чтобы слеп и Марат, и операторы, и зрители по ту сторону экранов. Здесь только они, в своём маленьком мирке, где всё неидеально, но оттого и прекрасно.
— Ладно, всесильный Александр, я здесь. Мог бы, конечно, ну не знаю, голосом позвать или мыслительно, знаешь, я бы откликнулся, но понимаю, ты долго тренировал принцесс, чтобы они научились заживо сдирать с меня кожу своими орудиями пыток.
— Не прибедняйся, я всё равно царапаюсь сильнее, — то, как Олег краснеет и от этого очевидного факта, и от короткого, гармоничного подмигивания, греет что-то в душе Саши настолько, что вернувшийся в режим накопления Феникс сонно поднимает голову и вяло шевелит угольными крыльями. Нет-нет, малыш, у тебя отпуск, ты хорошо поработал, постарался на славу, многим помог, отдохни. Человеческая оболочка без твоей защиты справится. — Я тебя вот зачем звал — ты всё положил? Точно? Забыл паспорт — улечу один.
— Кому ты пиздишь, наорёшь на меня там при всех, и вместе домой поедем.
— Как с тобой было удобно в детстве, во всё верил!
— Жаль, трахать нельзя было, да? Так бы были одни плюсы — и покладистый, и послушный, и разочаровать тебя боится, а сейчас на тебе, вырос! — он это невсерьёз, но самодовольной ухмылке и опасно-соблазнительной походке, когда надвигается несводимым с маршрута теплоходом. Останавливается лишь в паре сантиметров, что отчего-то кажется километровой пропастью, и чуть горбится. Глядит с вызовом.
— Угодила же меня нелёгкая такого ужа вырастить. Перестань смотреть на меня так, хватит, всё, харе, я понял, задел твои нежные ранимые чувства. Я люблю тебя сегодняшнего, хорошо? Ни вчерашнего, ни завтрашнего, только вот именно этого Олега из этой временной петли.
— Олега? — кофейное дыхание коротким потоком бьёт в лоб и, кажется, даже коротко развивает не уложенную чёлку. Как минимум одна прядь не выдержала и упала на лицо. Кошки, уловив, что сейчас их хозяева им при всём желании не смогут уделить и секунды, тихо с него спрыгивают и уносятся в свой домик. Олег, почувствовав вернувшуюся вседозволенность, поднимает одну руку вверх и совершенно легко возвращает волосы на место, пробежавшись после всей пятернёй. Саша в этом никогда никому не признается, но его сердце от этого простого жеста стукнулось о кости сильнее, а колени чуть дрогнули.
— Моего маленького.
— А, ты про меня, зачем так шифровать, сразу и не понял! Я чемоданы пока спущу, а ты отключи всё и проверь газ, вроде бы утром перекрыл, но ты глянь всё равно.
— Так точно, командир-очаровашка.
Дышать, как только он делает шаг назад, Саше становится одновременно и легче, и сложнее. С радостью бы зарылся в пространство между ключиц, параллельно с этим откровенно лапая за ближайшую половину груди и наслаждаясь смущёнными тихими просьбами прекратить. Олег в подобные моменты обманывает сам себя. Когда ему что-то честно не нравится, его голос становится холоднее Камчатки и твёрже каркаса их нерушимой постели. В подобных ситуациях это больше было похоже на «я не понимаю, что происходит, но, пожалуйста, продолжай, когда-нибудь я научусь и об этом говорить спокойно». Приятно, что они до сих пор могут открывать в друг друге новые грани. В ответ на лапанье там, где мужчин особо не принято даже в порно, Саша наконец перестал носить маску того, что их небольшая разница в росте его не заводит. Иногда, конечно, Олег слишком сильно горбится и начинает сам смотреть на него снизу вверх, но подобное происходит лишь для того, чтобы постепенно, в ходе своего монолога, вырасти обратно и поставить точку в виде мягкого поглаживания чуть упавшего вниз подбородка большим пальцем. С задеванием нижней губы, это очень важно, без этого ничего не получится.
— И Саш! — восклицает так внезапно, что названный первым делом хватается за сердце, вторым несколько раз моргает с чуть приоткрывшимся совсем как в воспоминании ртом и только третьим фокусирует на нём взгляд.
— Что?
— Я тебя тоже люблю.
У Олега гудело всё. Голова от постоянной надобности думать, как лучше ему ответить на вопросы таксистов, контролёров, стюардесс, кассиров и ещё слишком большому количеству живых людей, ещё и беря в расчёт активизировавшихся при виде него мёртвых за их спинами. Ноги от постоянной беготни то к такси, то к самолёту, то к другому такси, то к другому самолёту, а ведь когда-то молча переносил вечные поездки-перелёты по долгу службы на съёмках. Душа от тревоги за их оставшихся без них на самый долгий срок кошек, и не то чтобы он не доверял баб Рите, всё-таки у них они котят и забирали, и сейчас вернули их навестить постаревших мам и пап, но что, если они там поранятся или начнётся гроза, которую Симба очень боится, до жалостливых писков и забирания на голову. Благо рядом был тот, кто спокойно брал его за руку и солнечно улыбался, отгоняя все жалобы и переживания куда-то очень-очень далеко. Тот, кто, когда мог, говорил за них двоих или, если позволяла ситуация, отгонял всех интересующихся от их личностей подальше лишь ещё спокойной волной ауры. Тот, кто нежно игрался с кончиком туго завязанного хвоста и целовал в лоб, когда никто не видел. Тот, кто открыл для него двери в их небольшом съёмном доме в минуте от океана и запустил первым, в игривой манере сравнив со «слишком любознательным котиком, что мне руку всё изгрызёт, если не пройдётся по подиуму вперёд меня».
— Эй, модельным прошлым тут ты страдаешь, и ты на кошака больше похож, когда скалиться в следующий раз будешь, я тебя к зеркалу… — чёлка зачёсывается назад вдруг как-то слишком осознанно, так, что выставляет раскрытую ладонь перед лицом и улыбается, заприметив игриво блеснувшее под светом потолочного светильника кольцо. Это что за окном, бассейн? Ёбаный бассейн на заднем дворе! Слушай, а ты?..
— Сильно ли я удивлюсь, если утром ты проснёшься раньше и, вместо того чтобы со мной понежиться, откроешь эту дверь, которая очень похожа на окно, а ты изначально так и подумал, мысли слышал, и бомбочкой сиганёшь в бассейн? — произносит всё это скороговоркой и смотрит в глаза так насмешливо-несуразно, что его любимейший собеседник не успевает толком ни оскорбиться, ни пошутить в ответ, только моргнуть, нос почесать. — Нет, даже бровью не поведу. Может, сделаешь свой первый заплыв прямо сейчас?
— Это ты так пытаешься меня прогнать, чтобы не мешал тебе с вещами?
— Есть такое, — тянет руку вперёд и, словно какому-то пёсику, чешет шею чуть выше кадыка. Чешет сильно, до закатывания глаз, до слишком приблизившегося к плотно сжатым губам языку, до топания босыми пальцами правой ступни по прохладному деревянному полу. Знает, чертяка, как все мысли в мусорку отправить. Хотя, чего скрывать, не знает, а приучил по собственным заветам.
— Понял, принял, отправляюсь прочь.
Думает ли Олег о возможных последствиях для своих трендовых шмоток, когда ласточкой опускается на дно их огромного лишь для двоих бассейна? Ни секунды они не заслужили его внимания, в отличие от едва прохладной и идеально чистой воды. Саша с его вечным стремлением научить заботиться о вещах так, чтобы они годами служили, вообще-то, должен им гордиться за то, что хоть обувь скинул по пути. Волосы штукатуркой облепляют лицо, стоит только снова появиться на воздухе. Дальше глаз и носа не высовывается, но этого отлично хватает, чтобы рассмотреть стоящую на пороге дома тонкую фигурку с телефоном в руках. Этого людям они не покажут. Может, даже от семьи скроют. Хроника лишь для двоих. Именно поэтому Олег поднимает руки над головой, не глядя собирается из пальцев старое-доброе сердце и вновь уходит на дно. Там, где тихо и вода принимает в свои забирающие всё плохое объятия.
Дождь начинается внезапно. Может, он идёт и давно, но начинает его чувствовать только как пулевые ранения, когда в очередной раз поднимается за порцией кислорода. Ощущения, конечно, не такие отвратительно-реалистичные, как было один раз от фантома солдата, погибшего от, вроде бы, семи выстрелов по всему телу, но хватает, чтобы вылезти на скользкий бортик и кое-как зачесать волосы назад. Окружавшие их джунгли теперь кажутся другими. От познавших многое стариков не осталось и следа, тут теперь проснувшиеся под вечер подростки, устроившие громкую вечеринку с пасьянсом, дедушкиной настойкой и порно-журналами. Олег откидывается назад, укладываясь спиной на влажную траву, и зажмуривает глаза. Его биополе от столь контрастирующей с привычной обстановкой средой мечется вокруг перепуганным, но заинтересованным волчонком, а значит, пора выпустить её исследовать. Как там Саша учил?..
— Олег! Даже местные в такую погоду на улице быть не любят, возвращайся! — только свистни, и он появится, да-да, ещё с детства понял. Прижимает руки ко рту и едва-едва высовывается наружу, так, что дождь успевает намочить ему чёлку и оросить лицо крохотными жидкими кристалликами.
— Иди сюда, — продолжает валяться, совсем как в детстве, стоило только маме отвернуться, а папе — подумать о нём слишком высоко. Саша тогда оказывался рядом в считанные секунды, как и пубертатная сестра, и только самые старшие братья стояли под покровом террасы и молча завидовали, осуждали. Сейчас же старается непойми для кого оставаться благоразумным. В отпуске. В чужой стране. Наедине. Удивительный человек.
— Зачем?
— Просто подойди. Я хочу побыть с тобой тут.
— Под дождём? Ну уж нет, спасибо, я, пожалуй, посижу внутри, приготовлю нам…
Настроение резко подрывается вверх, словно закинулся таблетками или высунулся в окно едущей в ночи машины, чтобы прокричать какую-нибудь тупость. Так всегда происходит, только когда на горизонте снова появляется это тощее мудрое существо. Ноги в последний раз громко шлёпают по не перестающей двигаться ни на мгновенье прохладе и тут же становятся на хлюпающую почву. Саша, что стоит под укрытием камня, дерева и стекла, смотрит почти с вызовом. Ладно, с недоверием, насмешкой, лаской, смехом и только потом уже вызовом, но Олегу не принципиально процентное соотношение эмоций в этих цвета северного сияния любимых глазах. Если бы дождя не было, Олег бы с недовольством, но покорился и со скоростью сверхновой сорвал с себя прилипшие, будто на суперклей, вещи, но есть, и терять ему нечего. Саша не двигается с места, пока к нему подходят хищным скалящимся зверем. Упёртый. Самоуверенный. Горячо обожаемый. Даже когда перед ним останавливаются непозволительно близко, так, что можно, если сосредоточить взгляд на шее, посчитать ритм сердца, стоит упрямым столбом линии электропередачи. Один из тысяч, миллионов, миллиардов, но для собственного брата — единственный. Всё ещё нет? Показывается левый клычок. Выбор сделан. Что ж, так даже лучше. Заодно проверит, не растерял ли сил.
— Поставь меня на место, варвар! Ты весь мокрый! Эй! Найди себе другого мужа и его таскай! Олег! Отпусти меня сейчас же!
А нет, всё при нём. Или Саша похудел обратно. Точно с ложечки его пора кормить, а то всё чаи да чаи, уже и оправдывается, что так их ест, прям сухими, как сам Олег в детстве хлопья истреблял, стоило им только свежекупленной цветастой коробке на свою законную полку вернуться. Интересно, а тут их продают? Должны быть хоть какие-нибудь, только бы сладкие, а вкус, форма и в виде чего — не принципиально. Интересно, а Саша понимает, что со стороны его слова и действия совсем не стакаются? Шепчет на ухо, чтоб его сейчас же вернули туда, где взяли, с таким придыханием, что приходится на крепость колен молиться. Сжимает бока своими ножками-тростиночками, а расслабленными ладошками бьёт в грудь. Сам же смеётся со своих угроз и первым лезет целоваться, обняв лицо напротив обоими ладонями. Опять душит своими феромонами и туманит перед глазами всё и даже больше, вынуждая стать своей безропотной послушной куклой. Олегу только остаётся театрально-обиженно выдохнуть и укусить этому стервецу нижнюю губу, выбивая из него короткое довольное шипение.
— К твоему сведению, ты воняешь мокрой псиной, — одной рукой всё так же держится за плечо, и острота его давно не стриженных ногтей чувствуется даже сквозь продолжающую попытки стеснить движения ткань, а указательным пальцем второй тыкает куда-то в центр лба дятлом-одноударником. Ещё и брови хмурит в попытке запугать, но вынуждает только расплыться в самой глупой улыбке и клюнуть в ответ не пальцем, а губами, и не в лоб, а куда-то в подбородок.
— И ты кайфуешь от этого, иначе бы уже давно оттолкнул меня и убежал.
— Туше. Ставить на место собираешься?
— Я этим всю осознанную жизнь занимаюсь, а ты как уж на сковородке крутишься и не даёшься, — ох, взгляд, которым Олега одаривают сполна долгие несколько секунд, конечно, пробуждает в нём что-то совершенно не романтическое, но момент не тот. Им бы вернуться под крышу, может, принять горячий душ с паром, если повезёт, совместный, утонуть в мягком одеяле и выспаться хорошенько после слишком долгого путешествия, чтобы потом не отлипать друг от друга ближайшую вечность, но…
— По году тигр, по внутреннему зверю феникс, по характеру уж…
— По зодиаку стрелец и, чёрт такой, попал мне в самое сердце. Нет, не собираюсь, земля обетованная тебя недостойна.
— А ты, значит, достоин? — глаза остаются те же, свободные от очков и линз, но смотрят с вызовом, с подколом, с давно утерянной под вечной занятостью игривостью, будто стоит возле вяло разожжённого костра с охапкой дров и наполненным до краёв розжигом. Если бы Олег мог, он бы такого Саша поднял ещё больше, ещё выше, выше звёзд, Луны, поднёс бы к самому Солнцу и проверил бы, от чего сгорит быстрее. Водородо-гелиевый комочек явно бы зафейлился.
— Успокаиваю себя этой мыслью.
— Дурак ты, Олежа. Кроме тебя, мне никого не надо.
— Знаю. Мне тоже.
— Кроме себя, никого не надо? — ему только дай за слова зацепиться, дай разносторонним складом ума блеснуть, дай змеиному язычку по щеке пройтись, распаляя, разжигая, раззадоривая. Всё же встал на сторону кострища. — Ну ты самостоятельный.
— Ах ты!
Дождь, на самом деле, молодец. Благодаря нему они теперь оба похожи на «мокрых псин», только, конечно, если Олег за своими шторами толком ничего не видит, Саша блестит космическими глазками и продолжает над ним издеваться как только можно и нельзя. Руками и ногами обнимает крепче, в итоге и вовсе уместив подбородок на отнюдь не жилистом плече. Тонкими, расплывшимися в улыбке губами шепчет в самое ухо слова любви напополам с игривыми издёвками. Знает, как влияет. Знает, что Олег скорее по горло в зыбучих песках застрянет, нежели чем позволит ему хоть на мгновение в него вступить. Знает, насколько его «лучший брат» не любит акцентировать внимание на своей не самой здоровой спине и насколько он гордый, в некоторых аспектах даже горделивее, поэтому сам тихо просит всё же его опустить, соврав о судороге в недавно покалеченной ноге. Как и знает, как ему за эту возможность остаться рыцарем в прилипшей футболке благодарны как никому другому.
— У тебя что, мигрень?
Конечно же, он замечает. Олег же, к своему ужасу, внезапно понимает две вещи: мало того, что сам замечает за собой лёгкую головную боль только сейчас, так и осознав, даже скрыть это не пытается. Поднимает голову к небу, совсем как в меме открывает рот и высовывает язык. Где-то в моменте фита джунглей с ливнем слышится: «Олег, ну ты как маленький!», но, стоит только максимально категорично на него посмотреть, чуть приподняв бровь, меняет гнев на милость. Берёт ближайшую руку в свою и переплетает пальцы. Надетое на безымянный, как только приземлился последний самолёт, кольцо коротко, звонко бьётся о когда-то подаренную на какой-то из дней рождений печатку, и звучит это действо громче небольшого природного безумия, от которого начинает плыть перед глазами. Греет оно своим присутствием не меньше.
— Наверное, передоз эмоций заканчивается, и я возвращаюсь в привычное состояние спокойствия и рациональности. Но, пока я под эндорфиновым кайфом, постоишь со мной ещё немного, пожалуйста?
— Могу немного ускорить процесс и погладить тебя по волосам, — прижимается щекой к плечу доверительно-легко, трётся мокрой чёлкой шуточно-издевательски, но не смотрит в глаза. Даже не пытается. Даже отказывается, когда ради него головы совой выворачивают. Неужели находит в этом жесте что-то более смущающее или более интимное, что между ними было, есть и будет? Странный в своей странности и никогда не перестающий поражать.
— Просто положи свою руку, я сам потрусь.
Хорошо. Проносится в голове опаздывающей на совещание тараканов гончей и не появляется даже тенью на губах. Необычно снова слышать чужой голос среди вечно переговаривающихся мыслей, оттого и сладко, и приятно, и трепетно. Скажи ещё что-то. Но молчит. Молчит везде, чем напрягает и вынуждает посмотреть в свою сторону. Молчаливый Саша — или обиженный, или расстроенный, или задумавшийся, и сейчас, когда они наконец-то смогли выцепить минутку лишь для себя любимых, Олегу не нравится ни одна из этих кондиций. Позволь себе отдохнуть. Снова ничего не отвечает, но опускает руку на обещанное место. Олег чуть опускает плечи, на что не перестающая творить магию ладонь, явно пренебрегая последней его просьбой, зарывается в спутанные пряди на затылке и восьмёркой начинает волочиться из стороны в сторону, вправо-влево, перепутывая ещё больше, но пробуждая этим воспоминания, когда шею ещё закрывал занавес. Саша от него вечно отплёвывался и угрожал в ночной тишине остричь всё по своему вкусу, но, стоило Олегу за день до начала съёмок подойти к нему с ножницами в руках, осёкся. Смотрел исподлобья долго, изучающе, а когда получил на свой искрящий полускрытой надеждой вопрос «Почему не можешь сходить в барбершоп?» до случайно сорвавшегося тихого вздоха «Я доверю свою красоту только тебе», сам притащил в ванную комнату табуретку.
— Иметь младшего брата или любить? — его наилюбимейший собеседник дёргается не столько от контекста хитрого в своей несуразности вопроса, сколько от его внезапности после долгого уютного молчания. Смеётся, даже скорее хихикает тихим перезвоном наддверных колокольчиков, и сжимает руку ещё сильнее.
— Во-первых, ты уже заебал угарать с любого шоу, где я присутствую. Во-вторых, иметь можно любую шлюху, а любить — только родную кровь.
— Это… Настолько отвратительно, что прекрасно.
— Знаю, всё, чем я занимаюсь, прекрасно, особенно ты, — нет, Олег не краснеет от этого очевидного, прямолинейного и пошлого подката, спасибо большое, что заметили, как у него покраснели вновь потерявшиеся за наливными щеками скулы, больше туда не смотрите, хорошего дня. — Что хотел сделать, пока я не отвлёк?
— Ауру на волю выпустить, как ты меня учил. Ну, знаешь, чтобы исследовать просторы, разгуляться, дать ей повеселиться и напитаться, косточки метафорические размять, все дела.
— Понял. Приятно знать, что некоторыми моими техниками ты всё же пользуешься, несмотря на самовольство. Хочешь вместе сделаем? Только мне потом нужно будет прилечь.
— Я открою нам по банке пива, которое ты нашёл в холодосе, я почувствовал, и поваляемся на постели под звук этого ахуенного дождя, — звучит, конечно, не так красиво, как, например, «я тебя люблю и автоматически согласен на любую твою авантюру», но по глазам видно, его нескладный словесный поток растолковали верно. Настольный словарь, оказывается, не только Олег ведёт, изо дня в день записывая под непрямую диктовку точечные ёмкие афоризмы, эпитеты, сравнительные обороты и далее по списку, который был благополучно забыт, стоило только покинуть школьный полигон. Достаточно приятно, даже очень.
— Звучит как план. Иди сюда.
Олег чувствует себя как в кино, в какой-нибудь слоу-мо сцене, где всё вокруг продолжает жить своим чередом, а ты, пока поворачиваешь голову и тянешь свободную руку, чтобы позже опустить её на многострадальное, когда-то оперированное плечо, успеваешь вспомнить и цвет бабушкиного платка на твой десятый день рождения, и какую кашу мама чаще всего варила на завтрак, и какого цвета было платье девчонки-партнёрши по вальсу на выпускном. Саша, как всегда, выглядит бесподобно. Даже со слипшимися ресницами. Даже с медленно густеющей грустью в самой глубине. Даже с губами уточкой. Гладит щёку приторно-нежно, так, что метафорический сахар скрипит на зубах громче шелестящих банановых листьев. На счёт три. Олег, конечно, готов сразу же, но послушно придвигается ближе и коротко бодается лбом о лоб, перед тем как мягко прижаться и выдохнуть. Раз. Вдалеке гремит детище Тора. Два. Ветер немного меняет направление и теперь бьёт Сашу в спину, а Олега огибает стороной. Три! Тело вмиг становится желе, будто после крышесносительного оргазма, даже короткий рваный вздох вырывается следом, а глаза, автоматически раскрывшиеся от секундного перенапряжения, чуть щурятся от блеснувшей над джунглями молнией.
— Совпадение? — голову отклоняет назад, чтобы смотреть на объект обожания не как в каком-то дурацком меме, а обычно, спокойно, но всё же с долей благоговения. На него никогда не было возможно смотреть по-другому, только как на божество, сошедшее с полотен верующих без нимба и крыльев, но с широченной душой и лучезарной улыбкой.
— Не думаю. Придержи меня, чёт колени подкашивает.
— Так, давай на руки, так надёжнее будет, — ответа толком и не нужно, поднимает обратно так же легко, как и с десяток минут назад. Клюёт в шею, улыбается на короткое театральное ворчание, стискивает лапы на тончайшей талии, совершенно не женской, лучше. Более красивой. Самой эстетичной.
— Что, как невесту в дом занесёшь?
— Такую — с радостью, а теперь держись покрепче.
Широкая, скорее пешеходная, нежели чем использованная по предназначению дорога маленькой тайской деревни залита умеренно тёплыми и совершенно не обжигающими солнечными лучами. Так и хочется разуться, как это уже сделали местные ребятишки, но внутренние рычаги давления ещё не опущены. Потом, когда на них перестанут так пялиться, обязательно. В этих краях туристы — восьмое чудо света. Именно поэтому Саша сюда их и привёз — точно никто не узнает. Кокосовые пальмы тянутся к небесам, в воздухе витает сладкий аромат спелого манго, так ненавистный Олегом в своём оригинальном виде. Вот сок он любит, сушёный тоже, как и конфеты, даже шоколад, но настоящий — фу, зачем мне этой ёлкой давиться! Яркие гирлянды из цветов свисали с веранд и фонарных столбов. Во всём мире уже во всю холода, а здесь — вечное лето. Особенно забавно на этом почти райском контрасте вспоминать серые улицы Москвы и горе-автомобили, застывшие в бесконечных пробках. Аж воротит. Нет, пока рано об этом думать, рано по дому скучать. Действительно стоит дать себе отдохнуть. Хотя бы чтобы не расстраивать радующегося каждому свежему листочку Олега и не вынуждать о себе переживать, а то обоим испортит всё впечатление. Снова.
— Эй, может, зайдём в магаз? Я не против перейти на фруктовую диету, пока мы здесь, ты не подумай, но душа хочет разнообразия и хлопьев на завтрак.
— Знаешь, ты прав, ещё отравишься или анафилактический шок получишь от каких-нибудь мангостинов, а мне тебя откачивай и волочи к единственному на ближайшие километры врачу-деду. Тут должен быть дальше по улице, пошли.
Рука тянется к руке неосознанно, но прежде, чем Саша успевает вернуть её обратно и, если понадобится, свести всё к шутке, как с ним переплетаются пальцами. Крепко. Намертво. Если и попытаешься вырваться, то плечо из сустава вылетит быстрее. Мне тоже пока ещё страшно, будем бояться вместе. Смотрит искрящимися глазами, улыбается поддерживающе-спокойно, правда, нервным движением поглаживает местечко между большим и указательным пальцем жёсткой подушечкой. Удивительно, что вообще признался в своём страхе. В детстве отрицал до последнего, до отрицающих всякий звук криков, до топания босыми ножками, до нахмуренных чуть ли не в одну колючую линию бровей, зато сейчас… Повзрослел, что ли. Понял, что в лучшем брате врага никогда не найдёт, как бы не пытался. Саша не может не улыбнуться. Не может не потрепать по щеке свободной рукой. Не может не смотреть на него, как на грёбаную солнечную систему, где каждое небесное тело олицетворяет собой всё, что его Олеженьке дорого. Очень хочется надеяться, что и для него планетка найдётся.
— Мне здесь нравится всё больше и быстрее, — в самом магазине, что нашёлся с первого раза благодаря красно-жёлтой огромной светящейся даже днём вывеске, подбородком упирается в плечо стоящего перед собой и тихо выдыхает в ухо, хватаясь намертво за «дурацкую кринжовую майку, ты ещё на съёмки в ней приди, ну Саш, ну что ты за ходячая модная катастрофа-то, а, ну как мне угораздило в тебя влюбиться». Наверное, именно по этой причине эта самая майка улетает на пол сразу же, как они оказываются наедине в закрытом пространстве. Даже если продолжение раздевания не планируется. Пожалуй, стоит носить её даже чаще.
— Всегда знал, что моей ящерке по душе тепло. И о каких Швейцариях и Нидерландах ты рассказывал, в ледышку там ещё в аэропорту превратишься.
— Ты всегда можешь поехать со мной. Будешь меня там греть теплом своей улыбки, — решившись попытать удачу, подлезает мизинцами под плотно облегающую ткань и едва-едва касается бледной тонкой кожи. Саше даже смотреть вниз не надо, чтобы понять, зачем с особенной нежностью оглаживается участок рядом с конкретной подвздошной косточкой. Всё же самодовольный, как бы не препирался, фиг оторвёшь от своей буквы на чужой коже.
— Да я всё ещё удивлён, как ты согласился вместе поехать, ещё и кружочки записать на радость публике. Как же твоё вечное стеснение меня?
— Стесняйся не стесняйся, а ты всегда будешь мне самым родным.
— И близким, — раздражённый короткий вздох опаляет шею, пальцы почти царапаются. Продавца Саша узнаёт с лёгкой улыбкой и приветственным кивком, вызывающим у невысокого мужчины неподдельный восторг. Английский с криво-косым акцентом вот-вот начнёт ласкать уши. Олег, явно прочитав мысли, передаёт ему красную корзинку и одобрительно хлопает по плечу, заметно отдаляясь. Сразу становится не так уж и тепло.
— И близким, да-да, а теперь покупай всё это и пошли домой, прабабка той девушки мне уже все уши проорала на своём тайском.
Чем старше становится Олег, тем больше он жалеет о том, что ничегошеньки не понимает в самом распиаренном языке мира. Улавливает, конечно, некоторые базовые словечки, и, благодаря Сашиным сессиям с психологом, даже структурно разобрать отдельные предложения может, но вот так же свободно говорить — нетушки, даже пытаться не будет, у него для этого всё же есть личный переводчик, и не какой-нибудь Яндекс или Гугл, а ещё более проверенный и надёжный. Наикрутейший. Саша с этим тайцем говорил недолго, но эмоционально, несколько раз указывая в его, Олега, сторону раскрытой ладонью со слишком влюблённым выражением лица. Палит их нещадно, хотя, вроде бы, их действительно тут никто не знает. Просто очередные туристы. Просто мужчины-женатики. Просто по лицам похожи, потому что «муж и муж — один и тот же уж». И всё же Влад смешной, когда не старается. Не зря Саша дал ему второй шанс на нормальное знакомство, чтобы позже, исследовав территорию, подпустить его к иногда не менее чувствительному брату. Что, как только они вновь оказываются на воздухе, особенно свежем после душного забитого полками помещения, забирает оба увесистых пакета и пытается откинуть назад мешающие короткие пряди. Благо помогает нежная рука, заправляя их за уши. Теперь пошли обратно, пока с тебя семь потов не сошло. Ну какой заботливый, Боже ж ты всесильный, как Олег мог когда-то на него за это злиться? Аж стыдно становится за того бунтаря. И ведь старался тогда всеми силами из гнезда вылететь, а теперь сам с удовольствием его обустраивает и лишний раз не высовывается. Удивительная штука жизнь всё-таки.
— И куда ты собрался в таком виде?
Как очередной повод для гордости Олега, изменения в поведении Саши он заметил, как только они вернулись в дом. Постоянно поглядывал на телефон. Зависал взглядом на чём-то, явно погружаясь на дно бурного мыслительного процесса, в самую его пучину, скрытую от всех, даже от наироднейших. Когда всё же пришло какое-то сообщение с громким уведомлением, слишком громким в образовавшейся перед ужином тишине, внезапному подскоку почти не удивился. Послушно принял поцелуй в щёку, послушно кивнул на «я в ванную, ко мне не заходить», послушно остался на месте. Кровать, конечно, не такая удобная, как у них дома, но жить можно, да и потрахаться в принципе. Но не стоит пока об этом думать, потом-потом, ещё успеется. Не представляй интересные картинки, пока слышишь сначала журчание воды, а потом и долгий ворох одежды. Никаких молний, только пуговицы. Заебёшься потом расстёгивать, пальцы заранее не слушаются. Так, спокойно. Ты больше не спермотоксикозный подросток, ты — мужчина в самом рассвете сил, занимающийся сексом минимум трижды в неделю. Окстись, кому-то столько и в месяц не перепадает. В этом всё Саша виноват. Саша и его классические свободные штаны, прячущие под собой божественные ноги. Саша и его полупрозрачная чёрная рубашка с рисунком более тёмных бутонов. Саша и его виднеющиеся из-под подола штанин повидавшие всякое, но сохранившие достоинство кеды. Саша и его серебряные каффы на мочках с длинными висящими цепочками и аккуратными четырёхугольными полярными звёздочками. Саша и его… блядский боже, кожаный корсет, спрятавший под собой всю тонкость талии.
— Я — на вечеринку, на которую ты идёшь в качестве моего «плюс один», — извивающейся змеёй подплывает к огромному зеркалу в пол, будто до этого не пялился в небольшое в ванной комнате, будто не прикасается королевскими стопами к полу, и поднимает обе ладони к правому уху. Олег, даже если бы мог, даже если бы захотел, челюсть с покрывала так же легко поднять не смог. Ещё и акценты делает на местоимениях, ну что за искуситель… Настоящий стервец, и такой он — отвал всего. Ну, или поднятие, смотря под каким углом посмотреть.
— Когда ты успел пригласить себя на чью-то вечеринку?
— Не чью-то, а хозяина того магазинчика, где ты слышал голос прабабки его жены. Он узнал меня, ну, с того раза, когда я был тут без тебя, и пригласил снова, я и тогда у него был, повеселился знатно. Так ты вставать собираешься?
— Я никак не буду наряжаться, им хватит и твоей блистательности.
Закатывает глаза скорее по привычке, нежели чем от раздражения, и определённо тушуется, видно даже невооружённым глазом, если особенно присмотреться к щекам. Хотя тут куда ни глянь, везде хочется присмотреться. И потрогать, да, было бы вообще в кайф. И весь такой красивый, лишь одному Олегу принадлежащий, вот оно как повезло-то. Перемещает руку на другое ухо, напевая что-то под нос, и раз Олег ничего понять не может, значит, это что-то не нашенское, заморское. Вроде эта самая песня играла как раз в том магазе, где Саша блистал своим «язычничеством», а мужчина за прилавком трясся болванчиком на каждое его новое слово. Некоторые сейчас как-то вспоминаются, и они настолько интересные, что сдержаться вот совсем не вариант.
— Слушай, спросить забыл тогда, а щас чё-то вспомнилось. Мне показалось, или ты представил меня этому тайцу как своего «husband»?
— Да, имеешь что-то против?
Кстати об углах. Вот то, как Саша не подходит к зеркалу ещё ближе, а вместо этого двигается к нему вперёд туловищем, продолжая что-то творить с бедным серебром и собственными ушами, заставляет Олега думать о самых запрещённых, самых развратных и самых лишённых цензуры вещах. В его воображении на этом великолепном теле уже одежды нет, и разбросана она по углам объёмными тенями и не отсвечивает. Хотя корсет лучше оставить, он забавно хрустит при встрече с ногтями или, такое тоже случалось, зубами. Ох уж эта спина… Так и хочется зарыться пятернёй в волосы, вжаться бёдрами в бёдра и потянуть на себя. Кошки и женщины крайне нервно в такие моменты курят в сторонке, завидуя полярной завистью.
— Так, во-первых, ты, молодой горячий мужчина в рассвете сил, не имеешь права спрашивать у меня это в подобном тоне и с таким прогибом.
— Как скажешь, — а в глазах, стоит им пересечься глазами, под как минимум «Малиновый свет» танцуют черти. Царапающе-остро опускается ниже, рассматривая чуть виднеющуюся из-под майки грудь, ещё ниже, облизывая выточенный спортивными привычками живот, и замирают на чуть топорщащихся шортах. Олегу не стыдно. Вот ни капельки. Вот ничуть. Он, наоборот, сильнее разводит ноги и повторяет движение брови, добавившей худому лицу новую грань подъёмом вверх. — Что будет во-вторых?
— Ты уверен, что это безопасно?
— Пока мы им платим, всем абсолютно насрать на международные принципы. Уверен, они могли бы нам и публичную церемонию бракосочетания организовать в местной ратуше, только пачку соответствующей толщины из кармана достань.
— А хочешь?
— Пф-ф-ф, мне и нашей укромной жизни с редкими всплесками опасной открытости хватает, — разворачивается резво, словно этим движением сбросив махом разделяющие их двенадцать лет, практически бесшумно подступает и нависает с влюблённо-пылающими глазами. Опускает руку на щёку и трёт мягко-мягко, поджимая губы, когда расслабляют голову и отклоняются на неё совсем. И ведь выдерживает же. — Если тебе будет спокойнее, то я никак не буду к тебе приставать, хорошо? И пальцем не трону. Только, пожалуйста, поднимай свой зад и успокаивай хуй, а то мы опоздаем сильнее приличного.
Музыка гремит ещё со стороны дороги, почему-то заполненной машинами так, как не было днём в местный час пик. Саша в последний раз поправляет свои слегка залаченные волосы и, больше явно ничего не страшась, сам хватает Олега за руку и тащит куда-то в обход через высокие плотные кусты. Вечеринка на заднем дворе, что ж, интересно, на подобных в последний раз был в поздние подростковые. Высокая трава щекочет обнажённые от щиколоток до колен ноги. «В итоге всё же нарядился», — прошептал Саша перед тем, как осыпать слегка неуверенное в своём выражении лицо нежнейшими поцелуями. Как эта чёртова бело-голубая рубашка с разводами, похожими чем-то на облака, которую Олегу подарил кто-то из друзей на последнем дне рождения чисто по-приколу, оказалась сначала в чемодане, а после и на вешалке платяного шкафа. Не куксись, эти облачка отлично подходят моему вечно парящему в небе мальчику. Олегу больше не стыдно рандомно хихикать и смотреть в сторону брата сокрушённо-побеждённо. Их флирт всегда был не только элитным, но ещё и телепатическим.
— Я думал, это будет вечеринка деревенщины. Ну знаешь, все кривозубые, ободранные, босые, пьют хер знает что и ебутся под каждым кустом.
— И ты так и представляешь меня в их окружении? — дразнится совершенно безбожно, всё так же сжимая ладонь в своей и удерживая их на приличном расстоянии от уже во всю веселящихся людей. Всё происходящее Олег может описать только как «Явление Христа народу», по-другому ну вот вообще никак. Бледный высокий Саша на фоне низких тёмных тайцев не выделяться не может, а в подобном наряде — точно супернова.
— Нет, поэтому и удивился твоему виду. Теперь я сам в вашем окружении, таких приличных красавцев и красавиц, выгляжу как деревенщина, или турист, не понял ещё, что хуже.
— Волосы распусти, плечи расправь, и вот ты уже солидный молодой горячий мужчина в самом рассвете сил.
Чёрт бы побрал Сашу и его память, но Олег к совету прислушивается. Ради этого приходится, к сожалению, отпустить его даже в жарком окружении ледяную руку, напоследок чуть поиграв с пальцами, но, стоит только волосам вновь обрамить лицо, вся верхняя часть тела покрывается мурашками. Угол обзора немного срезается, зато голова перестаёт фоново гудеть. Саша, совершенно не изменяя себе, тут же принимается наводить ему красоту, и Олег не может себе отказать в прихоти опустить руки на его талию. Через тонкую рубашку холод корсета ощущается как никогда будоражаще. Тело потихоньку привыкает к битам и начинает покачиваться из стороны в сторону, утягивая за собой. Ноготки, добравшиеся до шеи совершенно незаметно, с очевидным намёком опускаются ниже, до слегка выпирающей ключицы, стоит только рискнуть и стиснуть хватку почти до треска ткани. Я не позволю тебе её порвать, буквально за день до выезда купил. Нагло пиздит. Стоит только захотеть и глазки состроить — разорвёт на британский флаг и вытрет ей всё, от пыли до спермы. Зря всё же дал узнать о рычагах давления, хотя своих понаставил в своё время столько, что иногда на минном поле мин меньше. Каждый взгляд, каждый вдох, каждое микродвижение у Олега записаны в справочник, что никогда не покидает территорию стола и постоянно развивается перед ним бледными, изящными страницами. Всё, что связано с Сашей, автоматически приравнивается к искусству, поэтому, озираясь по сторонам, всё ещё становится не совсем понятно, что они тут забыли.
— Подожди, я чего-то не понимаю? Почему все в бусах?
— Забыл объяснить, короче…
— Oh, Alexander, my dearest friend, I'm so glad you stopped by! Welcome to my very modest party! This is your husband, right? What a handsome one you got yourself! Hey, I'm Praew.
— Олег…
Удивительно, как вместо собственного имени не вырвалось «Что, нахуй?». Низкорослый мужчина, по виду возрастом чуть старше Саши, появился рядом с ними слишком внезапно. Так внезапно, что Олег тут же убрал руки за спину, словно, если он ещё раз прикоснётся к брату, ему его дорожайшие конечности отрубят по предплечья. Его спутник по жизни же, ни разу не изменившись в лице, становится по его правый бок и, совершенно незаметно для нового собеседника, обнимает его пальцы своими. Теперь не страшно ничегошеньки не понимать, тут всё всегда схвачено. Новый знакомый обводит их изучающим взглядом, часто-часто кивает и совершенно не выглядит так, будто желает свершить рукопожатие. Наверное, местный контингент к такому не приучен, но это и хорошо, Олегу больше нравится играться с родными круглыми подушечками.
— Yeah, I know. Your fancy man talked about you a lot when he was here, I dunno, a year ago or so. Alexander, my Goddess, you look absolutely gorgeous! Like a model, no kidding, but you shouldn't dress like that on a TV screen, or your Oleg will be cursed and some evil witch will get such a treasure. Gonna take beads, you two?
— On our way. Don't worry, I'll explain him everything.
— You're such a good husband, Alexander. That pretty face should treat ya right. You know what? I'll tell people not to worry you tonight.
Он одобрительно кивает, произносит ещё несколько слов, совершенно не понятных Олегу ни по буквам, ни по звукам, и отвлекается на других новоприбывших, забавно дёрнув руками вверх. Саша, всё так же продолжая хвататься за его пальцы своими, несколько секунд смотрит в пустоту, обдумывая что-то так быстро, что невозможно вычленить ни одну отдельную мысль, и, проморгавшись после разговора самим с собой, начинает покачивать бёдрами. Подпевает знакомой мелодии тихо и ненавязчиво, играясь с чужими коротко стриженными ногтями своими, отбивая ритм. Будто ничего и не было. Будто только что не пытался взять себя в руки. Будто только что не встретился с вырвавшимися из клеток внутренними демонами. Стоит к этому присмотреться. Не хочется признавать, что тот самовлюблённый вампир мог быть в чём-то прав, но а вдруг.
— Я надеюсь, он к тебе не подкатывал? — стискивает ладонь сильнее, едва наклоняя голову и игриво прижимаясь к ушной раковине губами. Языком прикоснулся лишь на секунду, но и её хватило для изменения тональности голоса. Голова в сторону ночного неба. Побежавшие мурашки по коже не видно, но прекрасно осознаётся. — И чё-то я раньше не замечал, как твоё имя забавно звучит на английском. Откуда они там вообще берут «з»?
— Не знаю и не смею спорить. Насчёт Прева, слушай, нет, даже не думай меня ревновать к нему, он женат и натурал, к тому же тут к изменам относятся серьёзно, чуть ли не до выгона из общины. Он говорил, какой красавчик мне достался, с чем я абсолютно согласен. Бусы, да, точно, пока опять не забыл, смотри: белые — в браке, жёлтые — в отношениях, зелёные — свободен, красные — никого не ищу. Берём белые?
— Спрашиваешь тоже, конечно. В прошлый раз ты какие брал? — бровь снова театрально выгибается, а освободившаяся рука прижимается к груди, совсем напротив сердца.
— На глупые вопросы не отвечаю, hubby.
Олег не успевает ни спросить про новое слово, произнесённое с такой же любовью, как и десятилетиями обожаемое «маленький», ни прикоснуться к этим расплывшимся в почти оскале губам хотя бы дыханием, ни озорно пихнуть это божественное существо с дьявольскими привычками бедром, подгоняя в сторону если не танцпола, то хотя бы барной стойки, как музыка вдруг прерывается, а на импровизированной сцене, представляющей собой огромное количество шлакоблоков и пластиковых складных столов, с микрофоном наперевес появляется их новый знакомый. Ну как их, конечно, Саше он точно если не друг, то хороший приятель. Он несколько раз бьёт ладонью по сетчатой мембране и, убедившись в рабочести устройства, начинает тараторить на тайском так, будто за ним бегут разъярённые тигры, а ему до смерти нужно составить план для человечества на ближайшее десятилетие. В общем, очень быстро. И ладно бы, если бы они теперь оба ничего не понимали и чувствовали себя не особо комфортно, когда Прев начал особенно активно указывать на них всё ещё обжимающихся пальцем, так он обратно переключился на английский! И затараторил ещё быстрее! Так что Олег, к его несчастью, оставался в неведении всё то время, когда у Саши брови взлетали всё выше, а скулы нещадно краснели, пока не добрались до оттенка дачного, сочного, наивкуснейшего помидора.
— Эй, ты понял, что он так долго им объяснял?
— Из-за акцента не распознал прям всё, но вроде как он наказал им нас не трогать, иначе мы нашлём порчу на их город, а именно отравим рыбу, сожжём их дома и умертвим ещё не родившихся детей и скотину, — что-то определённо утаивает. На такое бы пусть и громкое, но безобидное и никак не касающееся их слишком близкого положения в пространстве высказывание максимум бы ответил задумчивыми губами-уточками, но Олег решается это не поднимать. Хочет замалчивать — пусть. Его дело. Лишь бы продолжали в глазах плясать польку чертята, а в самой глубине зрачков гореть Феникс, а на остальное Олег готов послушно закрыть пасть.
— Они же понимают, что мы всего этого не умеем?
— Ну, может ты и нет, а вот я, если кто-то тебя обидит — вполне. Пойдём, маленький, выпей со мной чего-нибудь.
Пожалуй, больше всего из отпуска Олег будет скучать по возможности Сашу так свободно на людях касаться. Опускать ладонь ему на талию и почти неосознанно поглаживать, когда вздумается. Закидывать руку на плечо, когда к ним из любопытства подходили местные и на ломанном английском задавали какие-то вопросы, которых он, опять же, ни черта не понимал, но главное было — держаться близко и, по воле случая, показывать, кому это бледное чудо принадлежит. Воровать короткие поцелуи и целовать самому всё, до чего губы могли дотянуться, и чаще всего это были костяшки вновь соединённых вместе рук. Он это делал не стыдясь прямо во время Сашиных разговоров с людьми, находящимися по диапазону возраста где-то между их размахом, а после слишком наигранно кивал с извиняющейся моськой на «Олеж, ну держи ты себя в руках хоть немного, ты меня ещё тут раздень им на потеху». С радостью, но ты потом ругаться по-настоящему будешь, а у нас отпуск, не хочу, чтобы ты недовольничал, и не на потеху, Алекзандр, а на лицезрение и завидование. После смущённого ворчания и закатывания глаз, так и шепчущих «моё имя произносится не так», вновь прижимается к уху, в этот раз уже откровенно лизнув, даже успел почувствовать холод серебра. Заговорённого. Ну конечно.
— Они все пялятся на тебя. Хотя, чего я удивляюсь, ты ж для них как божество из того мультика про Эльдорадо.
— И что, хочешь у меня спросить, тяжело ли быть Богом? — голову откидывает назад, демонстрируя переливающимся всевозможными оттенками гирлянде свою бледную шею с редкими родинками, и Олега от смыкания зубов там, где неспешно бьётся самая выделяющаяся вена, останавливает лишь натренированная от нахождением под камерами выдержка.
— О, поверь мне, это я и так знаю, ответь лучше на такой вопрос: почему со мной или перед камерами ты одеваешься в свои древние тряпки, а для людей на вот таких мероприятиях всегда стараешься? Ты тут разоделся лучше всех на этой вечеринке, и, поверь моему оценочному глазу, я не утрирую.
— Ты до сих пор не понял? Олежа-Олежа, а ведь такого гения из себя строишь иногда. Я всегда стараюсь только для тебя. Надеваю что-то неожиданное только для тебя. Взгляд тогда твой становится… Словами не описать. Почти как сейчас, но ещё более дикий.
Вау.
— Любитель подразниться из тебя никогда никуда не ушёл, несмотря на все невзгоды и даже на пороге смерти продолжишь выёживаться, чего я, конечно же, не допущу, не смотри с этим мерзким ожиданием… Ну-ну, иди танцуй, и, обещаю, я буду смотреть на тебя так, что ты пожалеешь о невозможности раздеться.
Даже в темноте ночи, даже в тотал-блэк луке Саша сияет падающей звездой, приковывая к себе внимание абсолютно каждого присутствующего. Некоторые особенные смельчаки, тоже с белыми бусами, приглашают его на более близкий, почти личный танец, причём и мужчины, и женщины. Когда к нему игриво прикасаются вторые, Олег почти не реагирует, даже иногда посмеивается, в мыслях подшучивая намёками на тройнички, но стоит подступиться первым… Утробное рычание не сдерживается ни крепко сжатыми зубами, ни дыхательной гимнастикой, а когда уже чужая мускулистая рука опускается на такую любимую талию… Саша, чёрт такой, улыбается, стоит их взглядам пересечься, и только это успокаивает. Он не издевается и не мотает нервы, он просто старается быть хорошим для всех и не желает отказывать. Как всегда белый и пушистый для незнакомцев, переживает, как бы никого не расстроить и не создать неловкую ситуацию.
Олег в последний раз выдыхает, да так громко, что даже рядом стоящий бармен дёргается, опрокидывает второй и последний на сегодня шот и начинает своё упрямое шествие к своей единственной мечте. У них на завтра запланирован масштабный обход всех священных мест ради изучения и подпитки, и экскурсоводом выступит, сюрприз-сюрприз, Саша собственной персоной. Что сейчас танцует самой соблазнительной эскортницей даже не специально. Может, даже не особо раздумывая над этим. Может, это Олег вовсе окончательно сошёл с ума и утонул безвозвратно. Растворился в том, что когда-то в мыслях было лишь больной фантазией. Молодой парнишка, вышедший почти в один момент с ним из противоположного угла, молча принимает поражение и на пятках разворачивается обратно в темноту. Саша тянет к нему руку и опускает её на плечо, прижимаясь близко-близко. Позволяет себя кружить совсем не в такт музыке медленно-медленно. Вглядывается в саму душу своими спрятавшимися за линзами глазами долго-долго. Им никогда не суждено стать Джеком и Розой. Попали в воду вместе — утонут вместе, оставив на поверхности для общественности лишь дверь. Дверь, которую никто и никогда не сможет открыть. Дверь в их мир на двоих.
— Слов на ветер не бросаешь.
— Ты ж меня этому и научил. Согласишься на танец?
— С тобой? Всегда. А теперь давай сыграем в игру «Попытайся стать тем, кто заберёт меня с вечеринки».
Эта песня Олегу знакома — какое-то время играла из каждого утюга вместе с новостями, что легенда французской музыки вернулась на олимп после долгого затишья. Тайцы с первой секунды начинают визжать девчонками-подростками на концерте какого-нибудь нынче популярного молодого парнишки из разряда Вани Дмитриенко, а диджей, правильно истолковав настроение толпы, меняет цвет прожекторов на неоново-лиловый. И вдруг становится так тесно, так по-клубовски многолюдно, оттого так интимно прижимать к себе чуть дёрнувшегося от внезапного потока живых вместе с их мёртвыми родственниками Сашу. Смотрит своими глазами-лампочками и улыбается сладко-невинно, аж время замирает. Будто только что и не был стервецом. Будто бы и не предложил сколиозным текстом ролевуху. Будто Олег себе вечно всё самое грязное и испорченное сам придумывает, а он тут совсем непричём. Хороший лжец. Лучший, что когда-либо его брату удавалось встречать на пути. Если с деньгами когда-нибудь всё станет плохо, Олег его с чистой совестью отправит зарабатывать им и принцессам жизнь победами в покер. А пока что, пока они обеспечены и здоровьем, и молодостью, и финансами, и счастьем, стоит ещё немного побыть влюблёнными подростками и купиться на провокацию. Что ж, будет по-твоему, Сандр.
— Давай останемся вместе, хотя бы на всю жизнь? Ты — моё «хочу домой». Ты — что-то на тёплом. Ты — созвездие моей души. Если бы мы были кошками, ты был бы любовью всех моих жизней. Я нахожу тебя в каждой песне, да даже в комнате, полной искусства, я все равно смотрю на тебя. Я люблю твои холодные и нежные руки и совсем не заметил, как жизнь превратилась в ожидание твоего касания. Лучше тебя только секс с тобой. Даже когда всё вокруг сложно, я просто люблю тебя, оттого среди тревог и вечной грусти ты стал мне полноценным антидепрессантом. Я даже взгляд твой недовольный люблю, и из моей головы ты даже покурить не выходишь. Ты не представляешь, как замечательно просыпаться каждый день, зная, что у меня есть ты. И если бы только при каждой мысли о тебе вырастал цветок, я бы мог бродить по своему саду вечно.
То ли от слишком провокационного положения в пространстве — Саша безбожно тёрся об Олега спиной и всей остальной нижней частью тела, пока тот одной рукой держал его за шею, чтоб ни одно слово на ушко не пропустил, — то ли от пульсирующей уже осознанным возбуждением ауры местные отошли от них на пять шагов минимум, разумно оставив самим тонуть в безумии на двоих. Саша вкусно пахнет. Саша гибко двигается. Саша будто сошёл с полотен самых гениальных художников и оказался в руках собственного брата. Хочется надеяться, что о своём выборе нечасто жалеет. В идеале — никогда. Олег сделает всё, лишь бы тот задержался в его жизни навсегда. Буквально всё. Исполнит любое желание быстрее золотой рыбки, принесёт все богатства мира проще золотой антилопы, изменит поведение с принципиального пацана на золотого мальчика лишь от одного взгляда. Пробуждает одновременно и самое светлое, и самое животное каждым осознанным вдохом и выдохом. Какими бы свободными его штаны ни были, всё равно всё будет видно. То, что Олег может столкнуться с такой же проблемой в своих бежевых шортах, особо не важно. От слова совсем.
— Если бы мы не были на публике, я бы сорвал каждый элемент этого наряда с твоего тела прямо. Сейчас.
— Держи себя в руках, Олег… — совсем откидывает голову на плечо и смотрит как-то жалостливо-утомительно, будто сам уже жалеет о задуманной игре. Неужели так развезло от выученных наизусть для особенного случая слащавых фразочек? Не может быть, не в духе Саши. Всегда же было сложно его впечатлить, а сейчас… Хватит рассуждать, действуй, бери, пока дают, не тупи!
— Предпочитаю держать тебя… Не хочу показаться грубым, но я бы тебя такого красивого трахнул, раздев до души.
— Не хочу показаться блядью, но я согласен.
— Тогда что мы тут продолжаем делать?
— Мариноваться, чтоб всё стало потом ещё ярче, маленький. Хочу оказаться в эпицентре цунами, и, чтобы ты сорвался, тебя нужно раздраконить. Ещё на одну песню ты со мной.
Уходя, Прева они никак не оповещают. Тот был слишком занят исполнением кавера на какую-то местную песню, от которой все оживились пуще, чем от фиолетового безумия. Где-то вдалеке, если прислушаться, слышно волны океана. Безоблачное небо освящено мигающими звёздочками. Небольшие сан-пра-пхумы богато украшены цветочными ожерельями, нарезанными фруктами и тарелочками с кханом томами, быангами и чанами. Запомнились они все лишь потому, что успел объесться продегустировать во время самого долгого в жизни обеда. Сколько же видео Саша успел наснять, и ведь чёрт такой ничего не показал, отказывается до хохота и хитрых улыбок! «Это мой компромат на тебя, маленький, создай себе свой сам!» — крикнул он за секунду до того, как закинуть в рот какую-то красную мармеладку. Остаётся надеяться, что брат всё же достаточно умный, чтобы ни с того ни с сего выкладывать что-то столь личное. Наверняка разбрасывался сладкими прозвищами, пока Олег смотрел на него щенячьими глазками. Может, стоит прислушаться к совету и прямо сейчас взять на себя роль папарацци? Саша будто специально ради этого отдаляется на семь-десять шагов вперёд, разувается, оголяет щиколотки и распушает волосы только-только проснувшимся воробушком. Главное не спалиться, иначе хохмы будет до конца отпуска и дальше.
завистью заинтересованностью пялиться на то сужающийся, то расслабляющийся обратно рот.
— Пей нежность с моих губ. Пей и пьяней.
Вместо привычных птичек-синичек за открытым настежь окном шелестят с первого взгляда кажущиеся привычными деревья, что со второго и третьего очаровывают разнообразием форм своих плодов. Несколько особенно удачных в своей пошлости шуток Олега даже удалось по памяти запротоколировать. Что их дальше ждёт — цитирование в подходящий момент или перечитывание в особенно одинокие моменты — пока неизвестно. Так же, как и то, который уже час ночи. Они уже успели и душ по очереди принять, и постельное бельё в небольшом шкафу найти, и кровать перестелить, и пообжиматься, и пощипаться, и через силу и стеснение обсудить «давнюю смену ролей в горизонтальном пространстве» словами Саши и «чтоб не я тебя, а ты меня» богатым лексическим запасом Олега, пришли к общему решению договариваться заранее, пожелали друг другу спокойной ночи и раскатались на разные стороны постели. Саша до самого носа зарылся в одеяло, Олег, по звукам, своё отдельное, больше похожее на плед, даже не разворачивал.
— Я чувствую, как ты пялишься, — смеётся негодяй удивлённо, продолжая прожигать нисколько не сонным взглядом Сашин затылок, а, убедившись в отсутствии у своего сожителя-любовника-брата-мужа-конкурента негативных интонаций, придвигается ближе. Даже осмеливается руку на талию положить, насильно сжав пальцы, ух-он.
— Сам когда-то приучал меня смотреть на искусство с разных сторон, вот этот угол мне особенно нравится. Но, может, всё же повернёшься к прихожей задом, а ко мне передом? Не то, чтобы я раскинутым видом был недоволен…
— Ой, и когда ты успел стать таким подлизой? — нет, Саша никогда в жизни не признает, что у него от этого потока признания, комплимента, подката и подкола теплеет и на душе, и на коже под глазами, извольте. И нет, двигаться он не собирается. Слишком уж хорошо лежит, слишком тепло, слишком хорошо от еле-еле поглаживающей бок руки.
— А у тебя когда обратно появились проблемы со сном? Давай, поворачивайся, я почти соскучился по твоему лицу, — хватка вмиг усиливается, и теперь уже откровенно тянет, но, удивительно, не тело, а одеяло. «Ты, жалкая тряпка, мешаешь мне наслаждаться искусством», — так и шепчут его пальцы, стоит только добраться до оголившейся после приподнятия футболки кожи. Его смех всё ещё звенит в ушах. Именно это Саша и хотел услышать, когда на полном серьёзе сначала купил, потом упаковал, а после и надел мягкую, совершенно не облегающую ткань с выстроенными в строгий ряд буквами на груди. «LIFE SUCKS BUT I SUCK BETTER». Олег понял даже без переводчика.
— Да не спится мне чего-то и всё тут.
— Это нормально, зло никогда не дремлет.
— Ах ты! — всё же приходится перевернуться, но лишь для того, чтобы вознесённым указательным пальцем ударить точно в центр грудины. Свободные от линз небеса за секунду затягиваются громовыми тучами, и Олег это видит. Понимает, что Саша не будет ругаться, не скинет с постели, не будет бить. Нет, он за годы прекрасно понял, что на его маленького лучше всего работает нотация. Как же он их не любит, причём с самого детства! Саша, к его радости, всегда умел от непрошенных наставлений абстрагироваться и смиренно кивать, зато его братец или начинал спорить, или убегал, или… строил щенячью мордочку, что, теперь уже к грусти, работает безотказно. — Ладно, жить будешь, цени глазки. Сам чего ещё не храпишь?
— Просто вспоминаю, каково это — смотреть на тебя не через тонкие щелки старой-доброй маски пытающегося в самодостаточность младшего брата Великого Александра Шепса с редкими этюдами семейного тёплого уважения, и ты не имеешь права меня за это осуждать.
— Я никогда и не пытался, — ладонь на покрытую короткой щетиной щёку ложится легко, почти примагничивается. Трётся об неё «сигма бой», боже, как же глупо до сих пор звучит, прикрыв глаза, и улыбается довольно-довольно, будто ничего дороже этого момента для него нет. На людях всё ещё весь из себя строгий, недостижимый, даже с друзьями и родственниками становится другим, и только тут, рядом с самым дорогим человеком, позволяет себе отложить все маски и просто побыть собой. — Поверь, мне тоже не нравится смотреть на моё сокровище через намордник самодовольного клоуна, которому крайне настойчиво посоветовали не отсвечивать на новеньких, более популярных звёздочек.
— Ты не клоун, — больше не улыбается, да и глаза тут же раскрывает, и вглядывается в лицо внимательно. Дыхание задерживает, вслушиваясь в переливы ауры. Ничего там не услышит. Саше больше не больно. Было, скрывать даже от самого себя не будет, но и в эти моменты Олег был рядом. Мысленно говорил всякие глупости, разгонял шутки, осуждал других экстрасенсов, вкидывал какие-то воспоминания и уговаривал хоть что-то говорить, указывая на беснующегося за операторами режиссёра. Саша слушался, а потом обнимал крепко-крепко, молча благодаря.
— Может быть, но таким меня крайне старательно выставляют, а ты знаешь, как в мире шоу-бизнеса всё работает.
— Знаю, в связи с чем тебе и советую сейчас перестать думать о том, о чём так хорошо думается. Направь энергетический поток в доброе русло.
— Я и представить себе не мог, как было, оказывается, комфортно находиться среди того состава, — Олег, по лицу видно, не очень доволен внезапной сменой темы, но никак не противится. Саша сказал про другое — Саша забыл про первое. Потом, конечно, вспомнит и будет долго-долго размышлять, переваривать, обдумывать, чтобы потом найти себя утонувшим в созданном саморучно болоте по самые уши, но, стоит только поднять голову, обнаружит протянутую руку. Не великодушно, не показушно. Просто потому что они по-другому не умеют.
— Особенно, когда одна половина сама додумалась, что мы парочка извров, а на глазах второй мы тупо поцеловались?
— Прекрасные времена.
— Можем повторить, мне всегда в кайф с тобой целоваться, — хитрюга-то, а. Устраивает на себе, как безвольную куклу, и глаза ещё так скашивает, когда Саша укладывает подбородок на сложенных ладонях, не дай бог перестанут друг другу в глаза смотреть. Вселенная не схлопнется, конечно, но так будто правильнее.
— Мне, представь себе, тоже, но нынче мы обитаем в ещё более морально-современном и экологичном обществе, вспомни только наших новых женщин и их нытьё на любой чих. Если старички просто посчитали меня старым извращенцем, а тебя не понимающим всего пиздеца ситуации ведомым, оттого и молчали в тряпочку, то эти… рты раскроют шире и всем распиздят о нас.
— И тогда пиздец всему, что я строил годами, а ты и вовсе десятилетие.
— К сожалению. Но мне понравилось снова прятаться с тобой по углам. Такой адреналин.
— Всё же ты был прав, когда мозги мне ебал с тем, что в любой ситуации есть свои плюсы, — ну какой душка. Укладывает ладонь Саше на затылок, принимаясь перебирать короткие мягкие завившиеся пряди, постепенно опускаясь на загривок. Щиплет кожу мягко, ненавязчиво, слегка царапая её ногтями. Глаза блестят падающими звёздочками, а сам взгляд нежнее взбитых сливок. Думал ли Саша, что милый скромный мальчик, что смотрел на него снизу вверх с раскрытым ртом и послушно повторял матные стишки, вырастет в этого добродушного великана? Нет. Рад ли он этому? Естественно.
— Неужели свершилось, и я тратил все эти человеко-часы не попросту?
— И после такого ты ещё смеешь меня язвой называть? У тебя это не то, что в крови, даже в слюне! Блять, теперь хоть понятно, как ты меня заразил! Не смей больше ни с кем целоваться, такую эпидемию мир точно не переживёт!
Саша, не сдержав внезапно нахлынувшего порыва, от души бьётся лбом о чужое солнечное сплетение, там же решает разрядиться хохотом. До слёз. Буквально. Олег всегда так смешно шутил? Даже хорошо, что на съёмках так никогда не высказывался, иначе бы от образа мудрого и опытного Александра Шепса не осталось бы и следа. Хотя там и так немного сохранилось. Феникс взмывает вверх и расправляет крылья, и его, судя по несдержанному вдоху, чувствует не только его обладатель. Чудо-птичка, заметив чужое внимание, распаляется докрасна и вторгается в личное пространство цербера, замерев у него перед всеми тремя мордами. Отсмеявшись, Саша поднимает лицо к своему личному солнышку, повторяя за своей сутью, и, подняв руку, всё тот же кончик пальца опускает теперь уже в нос с тихим «Тык». Ему на этот почти младенческий жест улыбаются с еле сдержанным смешком, пока цербер подпрыгивает и набрасывается на феникса, прижимая его к тому, что в духовном мире представляет собой землю. Облизывает всеми тремя языками всё, до чего может дотянуться. Пыхтит оглушающе, сохраняя в физической оболочке абсолютное спокойствие.
— Я люблю тебя, и никакие преграды из экологичных сосунков и надоедливых директоров всего подряд не смогут этого изменить, — цербер замирает с прижатыми ко всем головам ушами, позволяя фениксу вырваться из-под своей туши, вернуться к своему носителю, в уютнейшее гнёздышко, а Олег меняет положение губ в ухмылку.
— Хорошо, что я уже лежу, а то коленочки уже бы подогнулись… Хм, я должен сказать сейчас что-то крутое и выверенное, чтобы ты сначала засмеялся, а потом засосал меня. Идея! Готовь язык. Жить становится максимально круто, когда трахаться, разговаривать и бухать можно с одним и тем же человеком, и я ещё никогда в жизни не чувствовал себя таким крутым.
Развалиться на шезлонге после насыщенного событиями и видениями дня — мечта, о которой никогда не мечтал, но она свершилась сама собой, так что грех жаловаться. В одной руке купленный в небольшой уличной лавке у какой-то юной предпринимательницы бабл ти, в другой — Олегова расслабленная кисть. Всё, ради такого жизнь была прожита не напрасно. Солнце светит, кислород есть, никто мозги не ебёт, можно быть немного привычно-грустным, и за это не станут донимать. Хотя нет, с последним Олег всё же пытается, но уже не так навязчиво, как было раньше. Даже больше старается физически как-то поддержать разными незначительными штучками. Дверь перед ним открыть и придержать, пока не зайдёт. Заботливо подержать очки, когда Саша вдруг захочет поиграть с чёлкой, то зачёсывая её назад, то, наоборот, распушая её до максимума, чтобы от внимательных взглядов спрятаться. Молча оказывается рядом, когда к этим же глазам подключаются разговорчивые рты, и берёт под руку. Ничего не говорит, зато всегда рядом. Даже сейчас держаться за ручки парочкой пенсионеров он предложил, первым свою протянув. И видно-то, что ему хочется если не продолжить шататься где-то, то чем-то более-менее физическим заняться, не важно, плавать или отжиматься, а приходится валяться рядом. Но видно, что неймётся, даже телефон отложил и теперь тупо на солнце сквозь чёрные линзы очков смотрит. Будь Саша помоложе и менее травмированным, уже отослал куда подальше, чтоб глаза не мозолил, но теперь, осознавая все свои изменения, в том числе и психологические, с лёгкой улыбкой убирает опустевший стакан на разделяющий их столик и достаёт из разместившейся там же собственный телефон. Олег в ту сторону пялится даже сильнее, чем на не по воле эстетично выгнувшееся тело, отчего рот сам собой расплывается шире.
— Почему на ней написано «зелёная» сумка, если она чёрная? Местный расизм цветов?
— Потому что это зелёный в более широком смысле, как экологичный, — голос невозможно оставить ровным и непринуждённым. Не когда Олег непонимающе хмурится, разглядывая несчастную сумку, словно та — вырвавшийся из-под опеки Влада чёрт, зачем-то приползший к ним на порог где-то в промежуток съёмок. Смеха-то было. Правда, принцессы шипели на входную дверь так, как никогда не смели на Арсения, хотя там были звуковые атаки похлеще ультразвука. Как можно было не угодить самым миролюбивым кошкам во Вселенной — удивительное дело, но Саша в старшем брате никогда не сомневался.
— А. Блять. Точно. Ты не подумай…
— Я ни о чём не думаю, маленький, тебе тоже советую. Расслабься, жизнь одна, — наглый пиздёжь прямо в лицо. И про жизнь, хотя это больше как всё ещё как-то генерирующиеся мозгом шутки, и про думы, хотя с ними другое… Их слишком много. Снова. Нужно этим заняться как-нибудь, но не на досуге, а основательно. Как минимум для себя, как максимум — чтобы Олег не начал переживать основательнее.
— Быть на чилле и кайфовать, понял тебя. Передашь крем от загара?
— Пожалуй, да, не хочу потом слушать твоё нытьё о сгоревшем к ебеням лицу.
— Может, тогда и натрёшь мне его? — именно в этот момент Саша замирает. С чёртовой бутылочкой крема в руках. С удивлённо приподнятыми бровями. С задравшейся футболкой, в которой он спал, и которая своей надписью поднимает уровень абсурда ситуации на пару десятков градусов. С Олегом напротив, выглядящим так, будто бы он не сказал ничего такого. На самом деле, он и не сказал, это почему-то решившие нажать на стоп-кран личности его брата ломают комедию. Выходи из образа дурочка, хватит.
— С превеликим удовольствием, о серьёзнейшая из мосек.
Ощущать на своих бёдрах медвежьи лапищи — привычно. Прикасаться к родному лицу кончиками пальцев — привычно. Чувствовать его пленительный взгляд на своей коже — привычно. Непривычно размазывать маслянистую субстанцию по щёчкам, вороньему носу и, особенно осторожно, на нижних веках. Так близко, видно каждую морщинку, даже новые шрамики попадаются на глаза. Олег немного кривится, когда у Саши активизируется тремор, оттого он нечаянно задевает припухшие после сотен тысяч поцелуев, разделенных сегодня, губы, но ничего не говорит, лишь передвигает ладони выше, на поясницу, осторожно её поглаживая. Держи себя в руках, Александр, ты сильный, ты со всем справляешься, ты молодец, ты не слабый, ты не сходишь с ума. Есть порох в пороховнице, старый конь борозды не портит, все дела. Ты не старый, перестань. Ладно. Ладно-ладно, он прав. Тридцать восемь — это ещё не сорок и всё же очень-очень далеко до пятидесяти. Подобными плохими мыслями мало того, что грузит сам себя, так ещё и Олега нервирует. Стоит прекратить и взять себя в руки. Им ведь так хорошо тут, так весело и свободно. Спасибо, что ты со мной. Благодарит одновременно с тёплым поцелуем чуть ниже линии роста волос. Олег расплывается довольным собой и, в последний раз сжав руки на чужом теле, подрывается с места. Саше даже оборачиваться не стоит, чтобы понять, куда он так сорвался — почти сразу же раздался всплеск. Прям в одежде. Хотя чего удивляться. Горбатого могила исправит, а его брата… ничего, наверное. Ну, или полное одиночество, но этого они больше не допустят.
— Са-а-аш…
— Почти весь во внимании, — всё же оборачивается, но сразу же опускается на шезлонг. Олег уместил ладони на бортике и игриво машет на себя, но получает в ответ лишь заинтересованно приподнятую бровь. Телефон возвращается в руки, «Заметки» открываются сами собой. Слова сами собой складываются в что-то стоящее и не лишённое рифмы. Ха, давно такого не было.
— А можешь подойти сюда?
— Олег, во имя всего магического, если ты думаешь, что сможешь меня так затащить в бассейн прямо в одежде…
— Не-не-не, никуда я утаскивать не буду. Просто подойди сюда и ляжь на живот, но так, чтобы лицо было рядом с водой.
— Если ты меня обрызгаешь, когда я так тщательно втирал крем в каждую пору… — снова пиздёжь, Саша к крему не притрагивался уже несколько часов, но Олегу об этом знать не обязательно. Он зачастую внимателен к душевным терзаниям или чему-то неожиданному во внешности, к каким-то изменениям, но вот такие базисы частенько упускает из виду. Забывает помыть за собой чашку, хотя всегда опускал её в раковину и заливал воду для откисания. Забывает купить продукты, хотя корзина в телефоне всегда собрана и остаётся только нажать на одну кнопочку. Забывает наблюдать за Сашей, хотя он всегда находится если не под носом, то в ближайшем диапазоне. Ну что за ходячее разговаривающее очарование.
— Ничего я с тобой плохого делать не буду, запретил это себе и нарушать правила не собираюсь, не в этой жизни. Ну пожалуйста, позволь мне немного побыть романтиком, пожалуйста-пожалуйста?
«Пожалуйста» должно стать чем-то запрещённым. Так-то, его уже должны считать оружием массового поражения. Ребёнок скажет с миленькими глазками, оттопыренной губой и сложенными вместе ручками — сердобольный родитель исполнит любую прихоть. Любимый человек с этим же перечнем, но ещё и с намёком на соблазнение — добросовестный партнёр постарается предоставить всё в лучшем виде. Олегу, к его радости, больше ничего не нужно делать физически. Ну ладно, губами шевелить. Саше хватает интонации. Слишком многогранной. Там и просьба, и нескрытое коварство, и миролюбивость, и сексуальность, и детскость, и любовь, и всё-всё-всё, чего мозг ещё пока не смог классифицировать.
Саша, как добросовестный кем бы он там Олегу не приходился, послушно опускается на указанное место под внимательный, радостный и слегка недоверчивый взгляд. Будь у Олега земля под ногами, начал бы по ней от удовольствия скакать. Но пока что он, слишком хитро подмигнув, карикатурно набирает побольше воздуха в лёгкие через широко раскрытый рот и опускается под воду. Так забавно отсюда выглядит, как раздавленная распластанная лягушка в эмо-периоде. Закрой глаза. Перед выполнением ещё одного полуприказа закатывает упомянутый орган до короткой острой пульсации, вздыхая так громко, что его владыка не морской, а хлорочный точно должен был услышать. Нет, он не боится, что Олег его утащит к себе, или обрызгает, или что бы он там ещё гадкого не придумал. Будет потом ругаться, конечно, кричать, причитать не в себя, может, даже не позволит лечь в одну постель примерно месяц, определённо пропишет парочку подзатыльников. Да, он понимает, что сам разбаловал, но Олегу никто не мешает думать своей головой и просчитывать несколько шагов вперёд.
Слишком близкий всплеск всё же вынуждает распахнуть ресницы, но всё, что Саша успевает рассмотреть, — горящий щенячьей преданностью взгляд. Левая ладонь опускается на затылок едва ощутимо, скорее ради присутствия, а не дополнительной опоры. Ледяные губы прижимаются настойчиво, совсем как в тот раз в отеле, когда они ещё друг друга нормально не простили, но уже решили перестать ебать мозги и свои, и чужие. Инициативу Саша передаёт без заверения совести, и Олег этим упивается так, как если бы год назад получил золотую руку не через бессловесное выпрашивание слезами вдруг раздобрившегося Влада. При мыслях о другом его маленький скалит зубы, из-за чего нечаянно весьма запланировано прокусывает ему губы. Правильно, а то так скоро и не те во снах начнут приходить.
— Вау… — руку перемещает к другой, всё это время цеплявшейся изо всех немаленьких сил за бортик. Всё, куда может смотреть Саша, — его чёртовы губы. Без них становится особенно одиноко.
— Аниме опять пересмотрел?
— Этот фильм мы посмотрим вместе сегодня же, тебе понравится. Ещё разок?
— Ныряй уже, — иногда Саша ненавидит, что он может быть для кого-то раскрытой книгой в прозрачной обложке, но, пожалуй, в этом случае почти не противится. Даже вожделеет это, что уж скрывать. Никому другому не позволял так глубоко забраться в своё сердце, там же развалиться на гамаке и отхлебнуть из разноцветной баночки с ядерно-красным содержимым. Только этому сорванцу.
Вечер они проводят порознь. Саша решает остаться во внутреннем дворе, правда, один разок заскакивал в дом за одеялом Олега, чтобы укрыть слишком быстро уж замерзающие ноги, пока сам Олег отправился к ближайшему от них храму за «ещё одной небольшой подпиткой, уж очень вкусная энергия, прям как ты». Он даже не удосужился спрятать настоящие намерения за непробиваемую в обычное время стену, да что тут, даже пакет с подношениями висел на запястье, когда чуть утеплившийся заскочил на минутку, чтобы объявить о своём уходе и поцеловать в щёку. Его душа в это время уже комфортно сидела за ноутбуком, переключившись на экран побольше, и всё никак не могла добить последнее четверостишье. Идеи и варианты бегали из одного полушария в другое нашкодившими котятами и всё никак не хотели забиться в угол или где-то оступиться, виртуозно огибая все выставленные препятствия. Гимнасты на олимпиаде так не стараются. Как сказал бы Олег: «Даже твои мысли грациозны». Забавно, что в последнее время как минимум раз за час, но брат в голове всплывает. А ведь когда-то давно именно Саша был тем, кто пытался держать их на расстоянии своими секретами, отстраивал личные границы и почти умолял не рушить чужие. Конечно же, Олег его не послушал. Ученик превзошёл учителя, причём не раз, но вместо того, чтобы пойти по указанному маршруту сам, в два раза быстрее и увереннее, хоть и начал, хоть и сделал минимум сотню шагов на встречу светлому будущему, так же быстро вернулся назад, поднял на ноги, закинул костлявую руку себе на плечо и солнечно улыбнулся. Только вместе. Дурак, коих поискать ещё надо.
— Я мешаю? — нависает скромненько, почти не вторгаясь в то самое пресловутое личное пространство, явно давая намёк, что так-то знает об его существовании, просто в других ситуациях решает его целенаправленно игнорировать. Когда вернулся? Когда стало ещё темнее? И холоднее? Саша прижимается раскрытой ладонью к его щеке и не может не улыбнуться на то, с какой силой воли его маленькое всё пытается не вздрогнуть. Всё же стоит послушаться умных людей и начать одеваться теплее почаще. Примерно всегда.
— Никогда. Всё равно вдохновения не хватает закончить, ещё до тебя не мог, не начинай саморазрушаться.
— О чём в этот раз пишешь?
— Если рассказать — перестанет работать.
Олег это правило знает, но всё равно недовольно дует губки и жирафом шею вытягивает от желания лицезреть утаённое. Саша ему это не позволяет грубым прикосновением к тачпаду, после которого всё сворачивается и сменяется на множество окошек, открытых за сегодня и вчера. Ох каким недовольным взглядом его одаривают! Главное, когда так в Олеговы проекты нос суёт, то это сразу скандал, что опять пытается везде свою лепту внести, что не доверяет, что не принимает как равного. Да, это всё старая пластинка, уже не проходящая проверку актуальности, но Олегу, если судить по его серьёзному в такие моменты взгляду, абсолютно всё равно на формальности. «Я ЗЛОПАМЯТНАЯ БЛЯДЬ», — прокричал он как-то с горы, на которую они вместе забрались в один из прошлых совместных отпусков. Саша запомнил. Саша не спорил. Саша всегда знал.
— Я чувствую, как ты пялишься, — кажется, ситуация повторяется, но уже в другом контексте и с другими глазами, прилипшими не к вихрастому затылку, а к самому родному на Земле и вне её профилю. Чей обладатель забавно скашивает глаза и хмурит брови. Пытается выглядеть устрашающе, хотя больше похож на щенка, которому отказали во вкусняшке.
— Что могу поделать, обожаю смотреть на искусство.
— Да иди ты, подкатчик хренов.
— Поцелуй меня.
И целует. Целует так, что, если бы Саша стоял, у него бы обязательно подкосились ноги. Обеими ладонями держит голову и то наклоняет её, то, наоборот, задирает, с целью добраться хотя бы языком до самых сокровенных мест. Или ищет источник ночью упомянутой желчи, тоже вариант. Хотя у самого есть такой же, и, конечно же, Саша был именно тем, кто помог его нарастить. Собственноручно испортил золотого мальчика, тайную надежду всей семьи на адекватность ещё до всей их котовасии с чувствами, пьяными поцелуями, слишком неловкими в своей неуместности и крепости объятиями. Целует так, что дух захватывает, и не желает отпускать. Ни сейчас. Никогда.
— А теперь не отсвечивай, — был бы Олег помладше и не прокаченный на их прошлогодних американских горках, поднял бы скандал о неуважении, об унижении, о тоталитаризме авторитета старшего брата, но всё же они оба поменялись. Научился заполучать желаемое по-другому. Понял, как играть на диковинном, оцарапанном музыкальном инструменте «Александр Ш.». Взял эту побитую жизнью и собственными силами штучку и, порой превозмогая боль, усталость и обиды, стал истинным виртуозом игры на ней. Научился, где надо прижимать, где надо отпускать, где надо сжимать, где надо осторожно гладить. Где надо распалять докрасна лишь одной ухмылочкой.
— Вдохновение вернулось? Понял, буду в спальне, но, не сочтите за наглость перед уходом, приглашаю Вас вместо Вашего всенепременно важного дела, всесильный Александр, одарить меня возможностью разделить с Вами самый медленный танец.
— Предлагаете лежать, обнявшись?
— Предлагаю лежать, обнявшись, — шепчет это в самое ухо так близко-близко, словно они стоят посреди оживлённого зала и он решил устроить им ещё большее веселье в жизни и прямо при всех делится всплывающими в голове непристойностями. Этим же голосом он Сашу боготворил, прижимаясь сзади на недавней вечеринке. Этим же голосом успокаивал после очередных съёмок, иногда помогая придерживать сигарету. Этим же голосом убаюкивал после очередного слишком красочного кошмара, прижимая к себе изо всех сил и даже не думая жаловаться на слишком уж холодные конечности, обвившие его со всех сторон. Сам приучил доверять, открывать сердце нараспашку, впускать в свои владения после первого же стука о тяжелые деревянные двери.
— М-м-м, так уж и быть, уговорил. Сохраняю и иду к тебе, договорились? И включи кондёр, а то приступ словлю от твоих излишне жарких объятий.
Отстраняется Олег до ужаса счастливый и, как Саша и предполагал, правда, немного в другой ситуации, но всё же, начинает пританцовывать в сторону их временного пристанища. Взгляд медленно перетекает от широкой спины к шелестящей траве, от неё — к замершей в ожидании воде, от неё — к ярко светящемуся экрану ноутбука. Чёрные буквы расплылись по экрану пародией на слова, и, честно, нет никакого желания следовать ни общей идее, ни рифме, ни ритму, ни чему-либо ещё адекватному. В голове снова есть только Олег, его голос, его улыбки, его всегда желанное тело, его прекрасно дополняющая душа. Пальцы скачут по цокающей слишком громко на фоне затаившихся джунглей клавиатуре дорвавшейся до танцпола влюблённой парой. Ноги, стоит только их хозяину подняться, направляются в сторону источника света. Руки крепко прижимают к груди пахнущий Олегом плед и ноутбук. Где-то внутри него, на просторах цифрового космоса, сохранились написанные впопыхах строки:
«Вы только гляньте, кто тут топает, а! Натанцевался, напился, наговорился на инглише, наобжимался со мной, теперь щеголяет по деревне своей кошачьей походочкой. Биополе ещё распушил, ой какой, какой лев этот тигр! Ты чё, продолжаешь танцевать? Саш, я тебя на люди больше не пущу без меня, а то из кустов на тебя кто-то выпрыгнет такого красивого и утащит к ебеням, а я тебя потом ищи. А я не поисковик, душа моя!»
Каким образом то, что должно было протрезвевшего с утра Сашу вогнать в краску, становится его восхвалением? Когда Олег из того, кто постоянно брата пытался опустить ближе к земле-матушке, поднял его сначала на руки, а уже оттуда в стратосферу? Не стоит об этом думать слишком много, иначе засосёт в такой водоворот самоанализа, что пропустить весь обещающий быть хорошим вечер. Опускает взгляд вниз, рассматривая замершие кружочки с собственным особенно счастливым лицом. Резко оживившийся в мозгу червь-самоед вынуждает снова включить камеру и заглянуть, как в ритуальное зеркало, в чуть отуманенные алкоголем глаза.«Здорова, Олег из будущего. Слушай, ты и так уже все проёбы схавал за последние годы, но я подумал тут немного и решил, что стоит записать тебе небольшое послание. Так, на всякий случай. Ты это, цени его. И цени не так, как маму или кошек, а как-то, без чего жить не сможешь. Ну, бля, не знаю, как свежий воздух, как тёплую постель, как хороший секс. Он такой один. Единственный в своём роде. Лучше не найдёшь. Кто ещё тебе всё будет прощать? Кто поможет из тьмы на свет выйти? Кто молча твои засранные в чём только можно вещи отстирает? Во-о-от, не каждый. Так что лишний раз себе на горло наступи, но не смей его до слёз довести. Он у нас чувствительный. Это, если он где-то в шаговой доступности сейчас, иди скажи ему какой-нибудь подкат, его от этого ведёт ебать как, а я это только сейчас заметил. Как пища для размышлений: «Рядом с такой роскошной сукой, как ты, русская борзая становится скромной». Откланиваюсь, он уже дверь открыл, а ты не подведи меня».
Саша понимает всё, как только захлопывается дверь. Дело не в этом факте, это было довольно ожидаемо, важно то, с каким звуком она отделила их от внешнего мира — резким, несдержанным, оповещающим о постепенной потере контроля. Загребущие ладони оказываются на теле точно так же, выбивая первый короткий, лишённый ритма вздох. Колени недовольно искрятся от резкой смены направления. Спина врезается в тонкое дерево с металлическими вставками почти с благодарностью. Это почти обыденность. Олег любит нависать. Любит нагнетать. Любит смотреть в глаза голодным зверем, но не приближаться нос к носу. Изучает степень ответного желания. Переживает, что надумал себе что-то и его не хотят так же сильно, как он. Такой глупый иногда, даже смешно. — Ты улыбнулся и я забыл, что хотел сказать. Едва накалившийся градус тут же падает, но не на уровень хорошо отрегулированного холодильника, а на приятно остывший чай. Такой, которым ты упиваешься чуть ли не до стекающих мимо рта речушек, потому что ощущается и жидкость, и окружающий мир в тот момент идеально до закатывания глаз. Конечно, если до этого не было настроения на откровенный кипяток. Такой, когда голова ещё болит остаток вечера, ноги не свести и вечно пьешь, чтобы горло перестало разрываться в труху. Всё же рискует приблизиться. Прижимается лицом к шее, нюхает изучающе, облизывает в первый раз всегда трепетно. Саша не чувствует себя загнанным в угол, нет, только не сейчас. Сейчас он там, где ему нравится находиться больше всего — под защитой из нескрываемого обожания и желания угодить. Олег сделает для него сейчас всё. Буквально всё. Может прижать ещё ближе, может отпустить, может взять прямо у двери, может… — Хочется трёх вещей: тебя, сейчас и очень. — Так покажи мне, как тебе меня хочется. Может дёрнуть сначала на себя, а потом помочь усесться на мирно стоящую неподалёку тумбочку, сбросив с неё перед этим всё, что на ней стояло если не годами, то месяцами точно. Стеклянная вазочка разбивается если не на сотни, то на десятки кусочков. Олег впивается в шею если не вампиром, то точно изголодавшимся по сладкой человеческой плоти волком. Саша если не умирает на месте, то точно начинает видеть звёзды. Вселенная, да ведь они только начали! На его бёдра только-только переползли ладони, перед этим безуспешно попытавшись расстегнуть рубашку. Слишком маленькие пуговицы. Или терпение начинает заканчиваться. Носом вычерчивает какие-то линии. Отдалённо больным и морально, и этически сознанием дорисовывается пентаграмма. Интересный выбор. Острота зубов пьянит так, как никогда не сможет ни одна бутылка вина. Пальцы, выпутавшись из вечно непослушных волос, сначала коротко, но весьма ощутимо сжимают шею, после бережно оглаживают размах плеч и, перед тем как вернуться к обладателю, стискивают обе половины груди. Олег издаёт удивлённый стон и поднимает на него взгляд, но глазах долго не задерживается. Самым голодным волком начинает пялиться на постепенно появляющуюся из-за завораживающей полутемноты ткани кожу. Вязкая слюна вот-вот начнёт капать Саше на штаны. — Кажется, я что-то разбил, и это не твоё терпение. Смотри ножки не порань. — Только заметил? Не отвлекайся, ради всего запрещённого, я тебя прошу, не после такого вступления. — Что мне сделать? — Думай только обо мне. Как будто когда-то бывает по-другому. Никогда особо не свойственное мурчание явно ласкает чужой слух, раз несдержанно оголяют плечи до конца, наконец оставляя шею в покое. Шрам целуют по периметру крылышком бабочки. На пространстве возле ключиц с хирургической точностью вызывают кровотечение. Кто из нас после этого ещё вампир… Олег согласно мычит и принимается слизывать всё с таким усердием, будто ему за это приз собираются вручать на глазах миллионов фанатов. С пуговицей на штанах всё же справляется. Хотя она размером с глазное яблоко. Саша бы точно начал всерьёз переживать за его интеллектуальные способности. Хотя он занимается ежедневно. Ежечасно. Ежесекундно. И нет, его брат на самом деле не тупой, просто иногда может потерять связь с реальностью настолько, что забывает самые банальные вещи. Что они родились оба под знаком тигра. Или что кличка Дымки, сюрприз-сюрприз, делает жирный намёк на цвет её шерсти. Или что ему не обязательно таскать Сашу на руках так часто, иначе он действительно перестанет пользоваться собственным опорно-двигательным аппаратом и присосётся к чужому. Хотя тут он точно будет рад. Как и рад оказаться сверху, уютно разместившись на тонких ляжках и сжав ладонями кожаный корсет. Не снимет и не позволит. Одна из самых заводящих его вещей из гардероба когда-то самого известного экстрасенса, что предпочёл компанию не рыжей ведьмы или молодого светловолосого паренька, а собственной крови. Интересная у них жизнь, конечно. Довольно забавная. — Как хочешь? — Придави к постели, сожми пальцы в волосах и не смей отпускать. — Могу ещё всё время держать тебя за руку. — Так сделай это. Олега никогда не приходится просить дважды. Одежда разлетается по углам нашкодившими щенками, и, как Саша и предполагал, широкий натальный ошейник никуда не делся. Слишком уж нравится эта игрушка, и насрать, что дышать на все сто не выходит. Насрать, что уже несколько раз ловил себя на мысли, что такими темпами и приступ постучится в дверь и явно подпортит им обоим настроение. Насрать, пока его касаются так трепетно-властно, пока раздевают до души, как и обещали в том бесконечном потоке подкатов. Саша услышал каждую букву, а каждое слово записал на подкорке. Всё же дразнить Олега ему нравится так же сильно, как и ощущать его нежно растягивающие пальцы в себе. Он что-то там шепчет себе под нос, толком не разобрать, но пусть, пусть бубнит, лишь бы не отвлекался. Лишь бы продолжал безбожно пялиться, продолжал собирать губами каждый тихий стон, продолжал нежно-нежно целовать скулы и улыбаться самым счастливым дураком. Продолжал облегчённо выдыхать из раза в раз, когда оказывался внутри после одного-единственного выверенного до идеала по размаху толчка. — Я не умею говорить о нежных чувствах, но мы пойдём смотреть на закат, он будет самый красивый, а я ничего не запомню, потому что не смогу оторвать от тебя взгляд. Если женщины действительно любят ушами, то Саша абсолютно точно не против попроситься в их общину и официально стать феминистом. Его всегда так разъёбывало от этих поползновений в сладострастный лепет? Вот прям до поджимающихся пальцев ног, до по новой сбившегося дыхания, до бензиновых разводов перед глазами, до бездумного расцарапывания свободной от обещания держаться за руки ладонью нависающей широкой спины, до откидывания головы назад, до, о ужас, о кошмар, о погибель его мужества, перехода на скулёж. — Мне кажется, мы любили друг друга много веков назад. Было бы странно, если нет. Может, они действительно были вместе ещё тогда, в далёкие, но такие же по горечи времена. Может, им тогда удалось родиться не в одной семье и в разных по половым признакам телах. Удалось создать отдельную цельную ячейку общества. Тело с душой Олега тогда было таким же иногда глуповатым, добрым повесой с огромным сердцем, пока Сашина, хочется верить, хранилась в столь же мудром, заносчивом, самонадеянном, сучливом, костлявом сосуде. У них точно была бы кошка. Они точно ебались бы каждый раз как последний. Точно любили друг друга как никого другого. Ляг, хочу по-другому. Весь Олег на подушках разваливается по-аристократичному красиво, но особенно его живущие отдельной жизнью волосы. Влажные ладони за корсет хватаются с трудом, но попыток не оставляет. Столько лет за их любовь борется, столько лет плавает с акулами, ещё бы ему кожзам не одолеть. Саша одобряюще проходится языком по раздувающейся парусами груди широким языком, под конец движения прикусив соблазнительно выделяющийся сосок. К нему тянутся ближе. Его тянут на себя почти отчаянно, словно он — самый сладкий мираж. Сон, из которого не хочется выпадать с попавшими на лицо лучами безжалостного солнца. Кусочек пазла, в поисках которого перерыли всю квартиру раза четыре с многоэтажными матами и обвинением пылинок в излишней сплочённости. — Ты местами сумасшедший, а я безумный фанат этих мест. Последний стон делят на двоих. Саша опускается на сухую половину постели и всё ещё дрожащими пальцами пытается хоть как-то ослабить слишком крепкие верёвочки за спиной, но, в итоге плюнув на хоть какую-то эстетичность, тянется к стоящей под ногами сумке. Там, изрядно покопавшись, находит кинжал. Не проходит и пары секунд, как, наконец, грудь распирает от заполненных до краёв лёгких. Даже аромат секса не дёргает никакие рычаги самосохранения. Поворачивается обратно, и всё, за что цепляется взгляд — полный ахуевания и боготворения взгляд Олега. Понятно, второй раунд не за горами. Язык не слушается, поэтому всё ещё не успокоившейся рукой указывает в сторону бассейна. Удивительно, что его обожаемый братец не додумывается снова поднять его на руки и отнести в воду «искупаться», и толкует всё правильно. Глаза сами собой прикрываются, когда по ступням пробегается прохладный ветерок. — Ты чего молчишь? — Слова подбираю, — аура Олега, стоит его ушам услышать сорванный, хрипящий голос, подрывается вечно радостным щенком и, не особо раздумывая, бросается на источник звука, забираясь на грудь и тщательно-фантомно вылизывая каждый миллиметр кожи. Сам Олег, вот это да, устраивается рядом и принимается окунать пальцы в ещё не присохшую перламутровую субстанцию, чтобы чуть выше, на солнечном сплетении, нарисовать благодаря ней какую-то руну. Вроде «Вуньо». Ну хорошо, значит, остался всем доволен. — Какие? — Цензурные. Чужое тихое хихиканье на ухо греет душу и правую часть лица. Олег безуспешно пытается зачесать завившуюся от пота чёлку, но всё же проигрывает ей этот бой и вдруг начинает смотреть из-под этого занавеса бараном на новые ворота. Саша не двигается телом, зато аурой окутывает одеялом и окольными путями начинает свой поход в чужую голову. Там всё туманно и вверх дном после оргазма, тараканы танцуют ламбаду, черви курят кальян со сливой, а цербер играет с огромным мячиком. Астральная же версия его брата стоит посреди этой своеобразной вечеринки и просто смотрит на него с улыбкой. Улыбка не для всех — широкая, довольная, тёплая и очень-очень счастливая. Такой же довольный был на слоновьей ферме, когда к нему подбежала молоденькая самка, чтобы съесть предложенный банан, а после погладить хоботом своего нового кавалера по волосам. «Животные к тебе всегда тянулись, подумай над вторым образованием в отрасли ветеринарии!» — пошутил тогда Саша, стараясь запечатлеть каждый момент, молчаливо завидуя очаровательной Бумбум. Выныривает обратно в реальность с тихим вдохом, распахивая когда-то успевшие закрыться глаза. Олег гладит его щёку в последний раз, игриво по ней похлопывает и, откатившись назад по кровати, встаёт на выпрямленные ноги. Саша подкладывает руку под голову и, даже не пытаясь скрыть своего заинтересованного взгляда, в миллиардный раз облизывает плечи и живот. Под ним, несмотря на всё произошедшее пару минут назад, тушуются. Такой милашка. — Сам ты милашка. Кажется, мы устроили тут какой-то пиздец, — ещё и руки разводит в стороны, хотя и так всё понятно. Осколки блестят под светом неизвестно когда зажёгшейся лампы, ещё и под матрасом, когда Олег слезал с постели, что-то крайне очевидно хрустнуло. Ламели не выдерживают их страсти ни дома, ни в чужой стране. — Накину хозяйке пару сотен сверху, не беда. — Может, в этот раз дай я заплачу? А то всё ты да ты, чувствую себя содержанкой. — Столько лет, главное, не смущало, а тут на тебе, неловко ему стало. Я зажигалку на столе затерял, ты всё равно стоишь, подкинь по-братски. И оплата на мне, не спорь. — Мне тебя ещё раз выебать, чтоб не язвил? — Саша, зажав между губ вытянутую из пачки курительную палочку, почти на отъебись пожимает плечами, подтягиваясь всем телом выше, чтобы упереться спиной в мягкие подушки. По-новой изголодавшийся взгляд следит за каждым его движением, даже глаза не нужно открывать, чтобы это понять. Голова откидывается назад, губы приоткрываются, выпуская тонкую струйку дыма, расслабленная рука замирает в графском жесте. Ламели снова хрустят, уже основательно и бесповоротно. Раньше бы Олег схватил его за запястье и притянул бы к своему лицу для хотя бы небольшой затяжки, но теперь-то он бросил и может лишь с лёгкой«Я проснусь, желая твои губы на своих промёрзших.
Я проснусь, желая твои руки сомкнувшимися на моей талии.
Я проснусь, желая соприкоснуться ладонями.
Я проснусь, желая утонуть в твоих глазах.
Я проснусь, желая тебя».
Пожалуй, это конкретное творение лучше оставить им двоим.
Примечания:
Буду рада активности в отзывах, особенно порадуете, если сможете назвать две песни, которые лейтмотивом проходят по двум, как по мне, особенно вкусным сценам. Одну можно поймать по вайбам и по отсылкам, вторую — если обитаете в телеграм-канале.
Как-нибудь появляюсь тут ещё раз со спэшлом-экспериментом, а пока до встречи на цифровых волнах, золотцы))
