Олегсандр Шепс

— А у вас двоих глаза похожи. Её голос, сквозящий хитростью в каждой букве, раздаётся где-то позади. Приходится остановить своё, несомненно, важное дело по перепроверке вещей, в том числе и Олеговых, чтобы посмотреть ей в глаза. Смотрит она цепко, как если бы вцепилась когтями во впавшие щёки. Не тушуется, когда Саша вопросительно и крайне выразительно выгибает брови. Не перестаёт пялиться. Олег, что возвращается из уборной и тут же оказывается неподалёку, молча вытягивая руку для получения своей сумки назад, на них даже не обращает внимания. — Чем? — он слегка дёргается и смотрит удивлённо-непонятливо-переживающе, будто его с утра пораньше начали обвинять в не развешивании одежды, не вытащенной из ещё вечера достиравшей стиралки. Саша его за это отчитал, как только умылся, а потом сам, чтоб совсем стыдно было, развешивал всё с громогласными причитаниями. Олег тогда чуть ли носком тапка не вырисовывал восьмёрки на полу, пряча сонные глаза за растрёпанной чёлкой. Совершенно не готовый к самостоятельной жизни, но самый обожаемый. — У меня голубые даже под линзами, а у него почти зелёные. И разрез разный. И… — Они одинаково влюблённые. Вот тут-то Олег и замечает Ольгу. Так за всё время отпуска привык ориентироваться только на положение в пространстве брата, что даже на работе, в окружении пока ещё не вогрузивших на плечи операторов и третьего экстрасенса, всё ещё молча первым делом идёт к нему. Стоит рядом с ним. Сидит рядом с ним. Просит один на двоих номер, за что ловит подозревающе-неверящие взгляды режиссёра. «Ты от него в прошлом году шарахался, как от огня, и открещивался без конца, а сейчас вместе селить просишь, не узнаю», — шутит она, но, Олег видит по глазам, просьбу выполнить готова. Но и ответ ждёт. Стучит бежевыми ноготочками по экрану телефона и бросает короткие команды операторам по выгрузке-загрузке оборудования. «Узы начал ценить», — не уточняет какие, хоть за это можно уже похвалить, но ей этого хватает. Она хвалит его, ссылаясь на ставшие мемом на весь интернет фразочки с погоста, которые у Олега вызывают только желание спрятаться за узкой спиной проходящего мимо Саши и ещё разочек пообещать ему больше никогда его не бросать. Его душа, почувствовав душевные метания, оборачивается и подмигивает с хитрой ухмылочкой, слепя отполированным клыком. Они оба выучили свои уроки. — Кто в твоём сердце занимает особое место? — Артерии. Ольга будто поставила себе целью расшатать душевное равновесие своего самого младшего соперника. Это её не первый вопрос, который Олег с некой усталостью уже сам себе называет провокацией, но упрямства ей не занимать. Такое чувство, будто чем короче ответ, тем жарче становится её следующий вариант выведения его на чистую воду. Очень хочется поставить локти на стол, лицо уронить в ладони и завыть во всю глотку от отчаяния. Саша ещё как назло задерживается у шведского стола, и нет, Олег не даёт себе отчёта в том, что сам его туда послал и отказался стоять в очереди из улыбчивых товарищей съёмочной команды и просто рандомных жителей отеля. Его старший всегда с людьми коммуницировал лучше. — К каким людям тебя тянет? — К пошлым, заботливым и с ебанцой. Да, Олег отдаёт себе полный отчёт в том, что в это время пялится на идущего к их столику Сашу с каким-то парнем рядом, услужливо несущим второй поднос. Парнишка строит глазки и очевидно пытается флиртовать, приглашая прогуляться до ближайшего «места силы» в компании вина и чего-то более съедобного, явно и чересчур пошло намекая на свой номер, на что Саша просто посмеивается и, пресвятая Вселенная, какой же он гений, меняет их маршрут так, чтобы паренёк пересёкся с Олегом взглядом. А там костры, так пожары похлеще Калифорнийских, там сжигают ведьм и падают метеориты. Конечно, воспримет всё как защиту по крови, по синдрому младшенького братишки, но суть не меняется. — Звучит как Саша. Саша даже ухом на упоминание своей персоны не ведёт. Расставляет подносы так, чтобы им обоим было удобно, с грацией и покорного слуги, и воспитанного дворянина в одном лице. Умещается рядом без единого шороха, так же беззвучно отводит указательным пальцем чёлку вбок и поправляет очки за правую дужку. От него всё ещё пахнет домом, а не дешёвой приотельной прачечной. Он выглядит отдохнувшим, собранным, готовым к работе. Желает им двоим приятного аппетита с лёгкой солнечной улыбкой. Олег отвечает и громче, и первее. После одного брошенного из-под роскошных ресниц взора еле-как сдерживает желание накинуться с поцелуями. Они не в квартире, а на людях, и не в равнодушном Таиланде, а в родной матушке России. Вроде бы и вернулись хер знает когда, а воспоминания о том, как свободно они там ходили, как могли в любой момент там поцеловаться, как представляли друг друга словом на букву «м». Ну, это делал Саша, но Олег послушно кивал головой и с гордостью светил кольцом на ковре. Эх, прекрасные времена. Нужно будет ещё раз вдвоём съездить, и так же в страну, где про них будут ни сном ни духом. — У тебя есть парень? Не подавиться только-только сделанным глотком яблочного сока получается лишь чудом. Саша успокаивает незаметным поглаживанием по коленке, и это, к его гордости, прекрасно действует. Это в какую степь он с Ольгой уже успел забраться? И почему так спокойно реагирует? Хотя ведёт себя точно так же, как с тем всё ещё маячившим неподалёку ловеласом, пока его бабушка перемещается за ним с целой концертной программой по поводу его голубизны. Милая старушка, Олег бы с радостью послушал её до конца и на бис бы позвал, но за обострившейся ситуацией наблюдать стоит в оба уха. Пикантной она кажется, походу, только для него. Оля выглядит так, будто спросила о погоде, а Саша… — Насчёт девушки больше спрашивать не будешь? В любой непонятной ситуации остаётся Сашей. — Я не слепая и прекрасно чувствую, что все твои заигрывания с женским полом если не откровенная театральщина, то хорошо отрепетированный образ. Как у твоего брата с оболочкой альфа-самца, когда на самом деле — ходячая ватрушка. Ну так что? — Я бы не сказал. — И я не ватрушка, — конечно же, его скромный комментарий остался лишённым всякого внимания. Ну, если не считать расширившейся улыбки Саши. Вот и новое прозвище подъехало. — То есть у тебя нет парня? — Так я бы тоже не сказал. Не додумывается глянуть на Олега, за это ему можно вручить Эмми. Или Тэффи. Или Оскар, Олег не сильно в них разбирается, но точно знает, что язык брата — враг не только этого же брата, но и его. Мало того, что он умеет делать такие вещи, после которых любое порно будет лишь развлекательным контентом, ну, или визуальным пособием, так он ещё непрямолинейно вгоняет в краску каждый раз, стоит только покинуть зубную клетку. Ты совсем ахуел? И ухом не ведёт, продолжая похлёбывать свой супчик и параллельно обсуждая с их спутницей ощущения от земли. Я тебя под ногти выебу, ватрушка, если ещё раз такое спросишь. Довольно красноречиво и дерзко. Ну наконец-то старый-добрый-ахуенный Александр Шепс вернулся! А то стоит ни рыбой, ни мясом на съёмках, а если и скажет что-то, то это будет чем-то лишённым всяких красок, его ширменного игольчатого шарма и хитроумия. Как же мне тебя такого не хватало! Чистейшая правда. Брат был настолько тихим, что Олегу приходилось самому рот раскрывать чаще необходимого и хоть как-то перетягивать на себя внимания то экстрасенсов, то Марата за секунду до того, как дёрнут его несменного спутника. Есть, конечно, плюсы, так хоть получилось себе образ чуть подправить, стать запоминающимся, стать не просто скалой, но ещё и умело подшучивающей. Ешь, пока не остыло, мыслитель. Желания ослушаться не возникает даже из принципа. — Саш, а ты когда-нибудь задумывался о том, что, если ты берёшь человека за горло, а он улыбается, то это не ты контролируешь ситуацию? — Ну не знаю, Оля-ля, я всегда улыбаюсь. — Не-а, ты чаще просто пялишься и томно вздыхаешь, как в порнухе. Рука с ложкой замирает у рта и лишь чудом не выплёскивает содержимое на чистые, почти только-только надетые штаны. Были раньше тёпленькие, нагретые работающими батареями, а теперь облепляют ноги второй кожей. Олег опускает свободную руку ему на плечо и притягивает к себе, располагая ладонь перед шеей, будто вот-вот начнёт душить, и очаровательно улыбается замершей Ольге. Она бегает взглядом от пытающегося сохранять спокойствие старшего на пока ещё пытающегося осознать весь пиздец ситуации младшего и хитро-хитро вглядывается им в души. Выкручивайся сам, я с тебя всё ещё в ахуе. Олег выглядит почти оскорблённым и всё же коротко, когда их спутница отвлекается на загоревшийся экран телефона, сжимает пальцы на кадыке, вырывая задушенный вдох. Лисячьи глазки тут же отрываются от экрана, явно давая понять, что разворачивающаяся драма — намного интереснее дружески оформленных допросов о её вылазке со внезапно не разлей вода братьями от их нового вампирёныша. — Олег, а откуда ты знаешь поведение брата в столь интимной ситуации? — А я зачастую становлюсь невольным сторонним наблюдателем. Я свяжу тебя и рот заткну, вот тогда-то им станешь. Откладывает опустевшую глубокую тарелку в сторону и принимается за овощной салат с совершенно каменным лицом, пока Олег всё же решается уделить новой крови достаточное внимание. А-то вдруг потом жаловаться будет, что два сильных брата скооперировались, а она, бедная, несчастная, слабая женщина, не смогла им противостоять. Первым же вопросом бьёт ровно в цель — сияющая маринованными оливками аура распухает, ножка на ножку закидывается, кружка кофе ещё одного глотка лишается. Жду не дождусь, зай. Не ответить не мог, особенно, когда перед глазами всплыли чужие фантазии. Вкус чистого носового платка с абрэ лавандовых полей Франции уже лежит на языке, а щиколотки и запястья сводит сладкой судорогой от фантомных прикосновений верёвок. — Олеж, ну ты в детстве точно так же ел, окружающий мир не хочет твою пюрешку, — Саша, уже поевший и откинувшийся на спинку стула, с особенным удовольствием подстёгивает наконец-то обратившего внимание на свой поднос брата. По правде говоря, он ест более-менее прилично, кусочки еды есть только около тарелки, а не, как порой бывает, на столе, а после и на полу, но не подъебёшь — не подъебёшь. — Зай, заебал, дай пожрать нормально… — Олег, а ты часто брата «заей» называешь? — у Оли даже взгляд поменялся, словно больше не пытается между ними что-то высмотреть, а уже и так всё понимает. Настолько внимательная, что уже всё поняла даже раньше зоркой на любые семейно-любовные связи Виктории, или это — хитрая уловка, чтобы поймать с поличным? Расслабься, Александр, лучше сил накопи перед испытанием, а то от изрядной умственной деятельности хуже услышишь мёртвых или вновь шарики за ролики поедут. А ведь только-только начал на поправку идти, Олега своими успехами радовать. Решено, полно об этой новой версии Марьяны думать, слишком много чести. — Ну а ты глянь на него и пойми, что его по-другому называть невозможно. Но только мне, даже не думай. — Личная собственность Олега Шепса, не претендую, — она вскидывает руки, почти прижимая тыльные стороны ладоней к хрупким плечам, и Олег выглядит до ужаса довольным собой, пока Саша может лишь зарыться пальцами в чёлку и хорошенько её растрёпать. Ну пиздец. На улице становится довольно-таки холодно от одного короткого взгляда на снег, но Саше, что стоит в своей длиннющей теплющей шубе рядом со своим личным солнцем, всё нипочем. Особенно в тёплых штанах и сапогах. Особенно в перчатках. Особенно с чужим стаканчиком кофе в руках. Олег его, слава Вселенной, пить не заставляет, лишь предложил погреться, пока читает комментарии под своим последним постом. Оля всё так же крутится на их орбите и зависает над озаряющим её лицо экраном. Зачем они вышли в ночь перед испытанием втроём прогуляться, никто так и не понял, в том числе и сами экстрасенсы. Всю ответственность за сохранность всех участников прогулки взял на себя, сюрприз-сюрприз, Олег, с тихой яростью убеждавший их продюсера не приставлять к ним операторов даже для простого наблюдения, что уж про камеры говорить. «Там не будет никакого материала, стопудово, мы просто походим по улочкам, впитаем энергетику земли, может, ну как максимум, я в куст упаду, Оля каблуком провалится, а Саша в темноте растворится, но на этом всё». Команда мечты, не иначе. — Они точно не пойдут за нами? — Саня если что крикнет им уйти, сразу как тараканы разбегутся. — Спасибо, что не сомневаешься в моих ораторских умениях, братец. — Всенепременно. Теперь отдай, я закончил. Наблюдать за попытками Олега справиться с откидным питейником своего карамельного американо смешно. Даже воспоминания навевает, как ещё маленький Олежа хмурил тогда ещё тонкие бровки, дул губки и пялился на своего заклятого врага — стаканчик-непроливайку — с самой настоящей ненавистью. Бил его обо все поверхности, особенно об углы, бросал со своего детского высокого стульчика, пинал крошечными ножками и швырял из одного угла гостиной в другой, и всё из-за того, что один из их старших братьев додумался ему сказать, что он никогда в жизни не сможет ничего разлить. Саша был свидетелем огонька в глазах, и, чего скрывать, он тогда воззвал ко Вселенной. Лишь бы в будущем его братишка разгорелся до полноценного кострища. Лишь бы не подводил родителей. Лишь бы никогда не прошёл через то, что выпало на судьбу его внешне непоколебимого лучшего брата. Лишь бы больше не творил кончиком языка это безумие, от которого вдруг становится душно, и жарко, и слишком тесно в собственном теле. Дьявол в обличии ангела. — Дай сюда, смотреть неловко, позоришь. Да как ты, жалкий кусок пластика, смеешь мешать моему брату, моей крови пить его отвратный кофе? Олег, кинжал, я видел брал. — Ты обезглавишь его? Мой герой! Вот Ваш меч, великий рыцарь, прошу, сделайте это сейчас же! — прокручивает кинжал в ладони главным трюкачом их династии и тут же передаёт рукоятью вперёд. Включается в игру даже не задумываясь. Даже в мыслях никак не удивился. Неужели сумел расшифровать все тайные записи и теперь видит все потаённые углы? И до сих пор рядом… — Благодарю, милорд. Тебе не жить, убийца тихоокеанских черепах, ибо я, Смотрящий, избрал тебя своей жертвой. — Я теперь понимаю, почему вас так любят отправлять вместе, — то, как их спутница балансирует на шпильках, подходя к ним ближе, не сравнится с выступлением ни одного когда-либо жившего канатоходца. Олег неопределённо машет рукой в её сторону, параллельно сдувая чёлку со лба, и не может перестать на своего брата смотреть. Ему ещё кончик языка высунуть, и будет победителем в номинации «Очарование года». — Тихо, дамочка, Вы мешаете нашему театральному выступлению. — Всё-всё, молчу. И когда?.. — Чудовище пало! Пало прямиком на дно мусорной бездны! Теперь оно больше не помешает Вам испить напиток Ваших богов, милорд, — чёлка спадает на глаза, когда Саша складывается в небольшом реверансе и протягивает стаканчик снизу вверх. Всё-таки побеждает. — Мне этот напиток делает один Бог дома, вот там прям отвал всего, а это… Ну, перекантоваться хватит. — Олег, мне кажется, ты вышел из образа, — шепчет их попутчица, оказавшись совсем близко, и рассматривая итоговую работу со внимательностью оценщика картин в Третьяковке. — Блять, точно. Благодарю Вас, сэр Александр Победоносный, самый лучший брат на всём свете и за его пределами, без Вас я бы не выжил. — Всё для Вас, милорд, — будь они наедине и, ещё лучше, дома, Саша бы подсунул свою ладонь под Олегову и пустился бы в пешее приключение губами от ногтевых пластин до линий жизни и дальше вплоть до локтя. Ещё бы удерживал крепко, чтоб и мысли вырваться не было. Жаль только, что сейчас приходится только друг другу поклониться, а, когда сбоку раздаются аплодисменты, завернуть ещё и туда. — Браво! Браво! Олег — полный неудачник. Самый главный еблан современности. Конченный и абсолютно аморальный извращенец как минимум только потому, что умудряется прищемить себе кадык водолазкой прямо на глазах у в который раз перепроверяющего рюкзачный запас Саши. У него и так хорошо скрываемый стресс из-за того, что первым идёт — сам свою кандидатуру предложил и все уговоры Олега пойти хотя бы вторым, то есть им двоим поменяться, а Ольгу, как уж и быть, пустить последней, вежливо парировал, — так ещё и роняет рюкзак, чтобы побежать к нему. По звуку что-то разбилось, а сквиш в виде булочки, что, по откровенным заигрываниям Саши, заменял ему щёчки его любимого братца, укатывается под кровать. «Не трогай, я сам гляну, осторожно, не поранься ещё больше», — шепчет на расстоянии среднестатистической школьной линейки, и Олег не может ослушаться. Покорно поднимает ладони на уровень ушей и едва слышно матерится, когда бегунок миллиметр за миллиметром опускается вниз. «Крови капелька, к твоему выходу заживёт», — не говорит, а выводит буквы на коже своими холодными губами, и Олега, к его удивлению, уносит куда-то в детство. Да, тогда поцелуи не были столь эротичны, но именно благодаря старшему брату у младшего появилась прямая ассоциация с тем, что физическое воздействие рта в области ранения уменьшает боль. Саша целовал его лоб, когда свалился с дачного дерева и чуть ли не снял об последнюю ветку скальп. Саша целовал его коленки после очередного проигранного или выигранного пацанского футбольного матча. Саша целовал ему костяшки, когда ввязывался в драку для защиты кого-то слабого. Саша берётся за бегунок и сам тянет его вверх, перед этим слегка оттянув ворот вверх. — Вот так. Запомни, как надо, чтоб ещё раз уже перед камерами не пораниться, а то так же напрыгну, и хер кому-то что-то объясним. И не нервничай, мелкий! Знаешь же, нервные клетки потом долго восстают. — Не умничай. Зубы совсем не восстанавливаются, — а в глазах, уверен, плавают сердечки в розовых лодках по радужным рекам у пушистых островов. — У меня есть номер отличного мастера по винирам! — опускает руки на плечи и слегка трясёт, но не чтобы его взбодрить, а чтобы самому успокоиться. Сжимает пальцы на бицепсах и льнёт всем телом, тихо-тихо выдыхая на ухо. Вселенная, дай сил на ногах удержаться. — Пожалей его руки. И не называй меня так. — Родное с детства прозвище сердцу ближе? — переползает ладонями на задницу и резко сжимает так, что Олег за миллисекунду поднимается к Сатурну с возможностью вблизи рассмотреть его ледяные кольца. Всё-таки напиздел, и сквиш не щёкам замена. — Не представляю, что ты там себе не навыдумывал, но сердце у меня находится не в ягодичных мышцах. Да и к чему портить никогда не устаревающую классику. — Как скажешь, маленький. Пожелай мне удачи. — С этим у тебя проблем нет, кис, давай лучше спокойствия. Всё хорошо, душа моя. Я с тобой. Они оба сохраняют молчание, когда возвращаются в свой временный скромный обитель. Саша первым делом на негнущихся ногах уползает в душ, по пути бросая набор звуков, отдалённо похожий на просьбу занести ему пижаму. Приходится отложить телефон и скорректировать план действий, но всё же достаёт с открытой полки нужную стопочку и с ней в руках через какое-то время заходит в крошечную комнату. Облаков пара столько, будто Саша тут одновременно запустил дым-машину и вейпит не в себя. Его тонкий силуэт за прозрачной стенкой одним своим видом навевает тоску и дикое желание хоть как-то ему помочь. Олег, наплевав на свой изначальный план голову сегодня не мочить, осторожно устраняет рискнувший разделить их барьер, и, задержав дыхание, по плечи, благо уже без водолазки, но ещё не в футболке, забирается внутрь. Оставляет несколько поцелуев-бабочек на ближайшем участке чужого тела, что, как совпало, оказывается немужественной хрупкостью с широким шрамом, и об него же трётся головой. На него внешне никак не реагируют и не трогают в ответ, но биополе на несколько тонов светлеет. Спасибо. И большего не надо. Выходит Саша спустя довольно приличный промежуток времени, за который без него уже успели заскучать, и без раздумий падает лицом вниз на ближайшую одинарную кровать. Вообще, Олег её себе присмотрел, потому что на ней матрас толще и постельное бельё не в цветочек, но спорить не решается. Хотя бы пока что. Разворачивается прочь от небольшой тумбочки, у которой зависал в заряжающемся телефоне, и не без вздоха влюблённой нищенки смотрит на ровную груду костей, силы, упёртости и мудрости в кигуруми вампира. — Что пьёт месье? — Месье пьёт молодую кровь, но сегодня — шампанское, — еле-еле душа двигает телом и поднимает левую кисть с оттопыренным пальцем вверх, что тут же падает вниз как какой-то неумелый актёр дешёвого боевика. Саша поменял личности. Оставил у порога сандали богоподобного существа с невъебенным самомнением и натянул на стопы если не огромные пушистые тапочки в виде какого-нибудь монстрика, то теплющие зимние носки чуть ли не до икр. Но это всё духовно, в реальности же у него чуть виднеющиеся из-под слабых резинок волоски дыбом встали. Чёрт, совсем про них забыл! — С собой и в мини-баре нет, могу угостить только чёрным чаем с бузиной и грушей, из дома захватил в последний момент. — Эх, ладно, но с двумя кубиками сахара. Олег кивает больше сам себе, ведь продолжающие выходить из берегов озёра всё ещё находятся под покровительством лесов ресниц и пропитавшихся запахом сотен людей и десяток стирок с дешманским порошком подушки. Даже удивительно, что они на испытании не спорили. Саша явно был не согласен с его версией, но молчал. Всё же выслушал до конца и, что поразило до потери речи, на глазах у всех пожал ему руку, первым протянув свою. Вообще сразил наповал, когда согласился. Встал на сторону. Не стал отстаивать своё мнение, когда раньше — стоял до последнего и обвинял во всех смертных грехах. Называл как только можно было и нельзя. Оскорблял. Унижал. Сомневался в профессионализме и компетентности. А сейчас так просто… Позволил забрать пальму первенства. Да не то, что позволил, а чуть ли не сам в руки всучил. На, вот, Олежа, продвигайся, я не мешаю, я только поддержу, если надо, ты только маякни, давай-давай, гни свою линию, молодец, я горжусь тобой! Ну ахуеть же! Отводит взгляд от заржавевшей жидкости в кружке и первое, что видит в другой части комнаты, — голые стопы с уже чуть посиневшими ногтями. Мерзляк, коих поискать ещё надо. Главное, на съёмки наряжается так, что чуть ли пиджаком его закрывать не приходится, всё ссылается на душность от многолюдности и жар от электротехники, а тут в закупоренном помещении после горяченного душа вот-вот в замороженную селёдку обратится. Удивительный человек, не иначе. Всё же с чаем пока стоит повременить. Как и ожидалось, находит в чужом полупустом чемодане пару теплющих зимних носочков, которые после предупредительного поглаживания под коленкой, чтобы с перепугу не зарядили пяткой в нос, аккуратно на холодные ножки одеваются. Причём не абы как, а чтоб сначала кигуруми закатать на икры, по очереди и максимально осторожно натянуть носочки, а уже на них спустить обратно резиночки до натяга, чтоб потом сами собой вернулись на идеальную длину. Саша ему так всегда одевал, когда младшенький болел и не мог лишний раз голову от подушки оторвать без жалкого скулежа. Давно уже была пора вернуть должок. Но и этого акта добродетели Олегу мало. Хочется, чтоб как в кино, ну или в тик-токах — мило, по-дурацки мило и глупо, очаровательно глупо. Чтоб Саша на него посмотрел, как на дурака, поспорил немного, а потом сдался и в самом деле был доволен поступком. Что бы такого… Хорошая работа, Олег! Есть же ещё не распрямившиеся извилины! Подступает тихой мышкой, даже почти вырвавшийся смешок успевает схватить за хвост и вернуть обратно в банку, и ловким движением рук сначала пускает всё Сашино тело в одну линию, чтобы потом ловко его завернуть в одеяло и перевернуть с живота на спину. Приходится в какой-то момент прижать к себе отнюдь не сопротивляющееся тело, придерживая одной рукой, чтобы второй привалить к спинке кровати все подушки и валяющееся рядом ещё не разворошённое одеяло. Выглядит Саша в получившемся коконе и забавно, и мило, и даже немного сексуально. Как подарочек, который стоит только распаковать — как познакомишься с восьмым чудом света лично. Как пройдёшься по всем художественным галереям мира. Как вживую лицезреешь тысячи полотен творцов разных веков, разных стилей, разных жанров. И всё в себе объединяет человек, который хмурит расчёсанные щёточкой брови и кусает изнутри щёку. Чувствует, что снова побегут слёзы. Что ж, если повод для них хороший, Олег вполне себе будет не против их стереть. Может, даже своим языком. — Олеж, ну ты меня хоть разверни. — А сам что? — Не издевайся надо мной, ментально всё ещё могу дать пизды. — Это тоже вряд ли. — Олег. Пожалуйста, — не начинает сучить, а сразу переходит на просьбу? Да, плохой знак, ну ничего-ничего, справятся, и не с таким справлялись, и не из такой жопы вылезали. Сегодня, считай, почти и не залезали, так, пальцы на пару фаланг засунули и сразу высунули. Но Саша всё ещё неосознанно пародирует еле-как остающийся на ветке листок под натиском осеннего ветра, а значит, надо с этим что-то делать. Не пускать на самотёк, как любили раньше. Напускались. Чуть не утонули. — Не-а, красавчик, ты лежишь послушной шаурмой, пока я тебя пою и успокаиваю. Давай ещё таблеточку примем, чтоб точно… — Нет, — так, ну, спорить всё ещё может, если сильно захочет, но переспорить всё равно будет легко. Олег одной только лучезарной улыбкой, пока снова отходит к чемодану брата, сбивает защиту наполовину. Нужные слова только подобрать, и всё, Саша позволит о себе позаботиться больше, чем надеть ему носки и сделать чай. Хотя и этим привилегиям его брату пришлось годами работать не покладая рук и доказывать свою профпригодность. В надевании носков и засыпании останков растений в кружку. Кто-то бы покрутил у виска и называл бы Сашу возомнившим себя Богом фриком, а его самого — фанатиком, но Олег тогда бы не стал спорить. Просто развёл бы руками, а потом встретился взглядом с братом и ослеп бы от его улыбки. Ведь только ему Саша показывает свою слабость по собственному желанию. — Кис, я же вижу, что у тебя всё ещё глаза на мокром месте и губы с руками трусятся. От одной таблеточки нариками не становятся, особенно под моим присмотром. — Закажи пиццу. Лучше две. И большую картошку с горчичным соусом. И сырные палки с кисло-сладким, — забавно, что точно такой же заказ они делали в прошлом месяце на троих, когда у них гостила Сашина дочь-тёзка-крестница-племянница. Стоит её снова пригласить на вечер кино или настольных игр, старший рядом с ней прямо-таки расцветает. Не строит из себя кого-то другого и не кривляется, а просто поправляет правую дужку очков и улыбается самой согревающей улыбкой. Олег больше не ревнует. Нет, он от всей души благодарит эту девочку за то, что она разделяет с ним это бремя, которое они оба называют благословением. — А ещё апельсиновые сок тебе и среднюю колу — мне. Уже, зай, через минут двадцать-тридцать спущусь в фойе забрать. А теперь покажи мне эти секси вампирские клычки и колкий язычок. Всё, цель поражена заботой и нежностью, доступ разрешён. Саша впервые за вечер улыбается не как-то вымученно, а даже спокойно, тепло так, благодарно, правда, и глаза закатывает, но это уже от образа, с которым породнился ещё с юношества. Раньше, конечно, редко к нему обращался, но, стоило уйти из жизни рыжей суке, так сразу перья распушил, когти отрастил, клыки наточил и всегда готов кому-то в глотку вцепиться. В том числе и Олегу. Как будто он против. Всегда готов шею подставить и заранее прикрыть глаза от вот-вот накроющего блаженства. Да, возможно, он немножко разбаловался и совсем чуть-чуть сошёл с ума, но его это вполне устраивает. Устраивает с громким щелчком вытаскивать таблетку из блистера, а потом медленно укладывать её на чужой язык, да так, чтоб кончиками пальцев к нему прикоснуться. Устраивает в этот момент играть в гляделки и первым же проиграть, прикусив нижнюю губу. Устраивает всё же поставить на тумбочку обжигающую кружку, которую всё это время стойчески держал не за ручку, а за стенки. Саша стоит любого дискомфорта. — Ну вот, видишь, ничего страшного. Ваш сладкий чай с трубочкой, мой господин. — Благодарю, юноша. Посидишь со мной? — Я не только посижу, — по факту Олег ложится, да ещё чуть ли не с прыжка и не на Сашу. Тот, судя по смешку, вовсе и не против, но всё же стоит ему дать хоть немного личного пространства. Выглядит вполне довольным и тем, как на него закидывают левую ногу, коленом устраиваясь ровно на паху. Происходящие там действа тоже нужно будет контролировать. — Но и веселить буду. Знаешь чем? Первая буква твоего имени… — А… — …некдоты, правильно! Но написанные нейронкой. Про тебя и про меня, зай, но и ещё про парочку людишек на нашей орбите. — Господи, дай мне сил и прибывай со мной, пока к Дьяволу не обращусь. Ну и что там такого, маленький? — Когда Александра Шепса спросили, кого он считает своим главным конкурентом на «Битве сильнейших», он ответил: «Того, кто постоянно пытается смотреть мне в глаза». — Так, получается, это точно будешь не ты… — Твоя гортань в моём расположении, ещё одна подобная шутка, и я проткну тебе гланду той самой чёртовой трубочкой. — Ой-ой-ой, какие мы нежные… Но фразу для грязного разговорчика сохрани, было бы настроение, я б дёрнулся. Действительно не дёргается, но для Олега это почти ожидаемо. Так-то без шансов, что у них сегодня что-то будет, и даже не про Сашино состояние разговор, дело больше в Ольге, что поселилась прямо у них за стенкой и что совсем не перестала бросать в их сторону шипперские взгляды. Может, она и так весь их разговор сейчас слышит. Вряд ли тут стены толстые, да и они особо не шепчут. Лишь бы не распиздела. Никто, понятное дело, дальше гримёрки это не вытащит, иначе пизда всем, от доложившего до канала в общем, но от мерзких шуточек и обливания грязью не отмоются. А работать в новообразовавшемся коллективе до конца года, и хотелось бы работать без проблем. Вот были бы все как Влад, цены бы им не было — подкалывает иногда, то так в принципе учтиво отворачивается и даже что-то иногда похожее на одобрение высказывает. Если считать одобрением то, что он убрал из лексикона «брат» и на вопросы отвечает «твой покурить ушёл» или «твой у стилистов засиживается». Даже конкурировать с ним приятнее становится после такого. — В отсеке памяти засейвил. О, эта прикольная. Артём Краснов говорит: «Я чувствую, что выиграю эту битву», на что Александр Шепс ему отвечает: «Почувствуй это ещё раз… Вдруг передумаешь». — Будто я её в жизни мог сказать. — Ты учти, я ей тебя вообще не описывал, она сама тонкости твоей душевной организации знает. — Они нас точно захватят. Делает короткий мах в сторону, и что ж, Олег сам себя сегодня подписал на обслуживание по его же инициативе недееспособного брата, но ему это действительно в кайф. В кайф тянуться через Сашу, чтобы достать до кружки. В кайф держать трубочку между пальцев и направлять её к чужому рту. Не без крайне интересных картинок перед глазами, разумеется. По более не красным глазам понятно, что снова у них коннект произошёл. Чёртов язык специально вокруг несчастной трубочки изворачивается, а блядские губы её чуть ли не с причмокиванием ловят. Дьявол в обличии инкуба, вот кто Олегу брат. Вновь наваливается, чтобы уже обратно поставить, и вроде лица так близко, и всё это время в глаза друг другу пялятся, но испить нектара чужого Олег пока не решается. Момент не настал. Ягодка не созрела. Саша должен сам сделать этот шаг, когда сам решит, что пришёл в норму. Что всё снова хорошо. — Как скоро? — Поверишь моим ощущениям ближайшего будущего по прямому каналу со Вселенной? — Ну, ты раньше всех начал говорить о блоке Инсты, так что да, поверю, оракул. — Пф-ф-ф, скажешь тоже… Они пока ещё учатся с эмоциями работать, изучают нервную систему, по робототехнике люди пока только отточили создание чего-то похожего по поведению на псов… Плюс ещё такая штука, как человеческий фактор, нужно как-то эту машину научить его всегда в любой ситуации учитывать, а его хер проссышь, даже когда ты — кусок мяса… Раньше тридцатого года я бы не переживал. — Чёрт, я не успею состариться, так бы хоть не страшно было умирать молодым. — А я с этим и сейчас справляюсь… Всё-всё, молчу, — удивительно, что для подобной реакции хватает только взгляда, и то непрямого. Неужели научился быть грозным по-настоящему, а не как щеночки, что только тявкают и зубки еле-как показывают? — Уж удружи, лучше слухай дальше. — Ты от Влада заразился? — Александр… — Всё, я могила. — Саша-ёбаный-в-рот-я-щас-тебя-с-кровати-сброшу! — показалось, это просто Саша разгонялся. Снова тем для шуток две — смерть и работа коллег. Раньше хоть про секс были, почему они закончились, Олег всё ещё не в курсах. Может, он как-то не так показывал свою реакцию на них? Ну да, смущался, было такое, но Саша, если захочет, может смутить самого главного грешника современности, чего уж про его всё ещё скромного в некоторых аспектах партнёра заикаться, но чтоб совсем перестать? И с удвоенной силой перейти на… Это? — Да всё, ладно тебе, Леж, не ори мне в ухо, а то приступ спровоцируешь. Что там дальше по анекдотам? — Почему Александр Шепс никогда не играет в прятки? Потому что он мало того, что сразу всех найдёт, так ещё и скажет, кто их спрятал и почему. — А ещё более грустным голосом с соответствующей моськой, которую я не вижу, но прекрасно чувствую, это сказать можно было? — Олег на него пока смотреть не готов, чуть ли не лбом предпочитает вместо этого уткнуться в слишком яркий экран, но по интонациям распознаёт знакомую ещё с детства улыбку? Обычно вот именно такая появлялась, когда Саша по-доброму спрашивал, не его ли любимый младший братишка стырил с полки лишнюю горсть конфет или мамину книжку с полки. Ему тогда, конечно, отвечали отрицанием, на что в бой шли уже враги посерьёзнее. Щекотка, например. Благо сейчас не сможет, иначе бы Ольга вместе со всей съёмочной командой и работниками отеля выбила бы дверь, дабы, как они предполагали, их разнять, когда на самом деле Олег бы катался по полу и молил о пощаде совсем в другом направлении. — А ещё разок про свою смерть пошутить хочется? — Прости, это на автомате который год происходит, я думал, ты уже привык. — Привык. Но это не значит, что я не осуждаю. — Олеж… — В этом есть моя вина? — Были б руки свободны — дал подзатыльник, принимай пока только энергетический. — Его хватит, спасибо, — затылок жжёт, как от настоящего. Вот она, сила братской любви, во всей своей неправильной красоте. — Нет, ну а ты мне скажи, как жить-то по-другому? Ты вечно про это шутишь, но и переживаешь меня одного оставить, если вдруг откинешься. Это какие-то эмоциональные качели, зай. — Можно я не буду отвечать на этот вопрос? Взгляд с палящего белого на бледный бежевый перенаправляет. Губы немного поджаты и совсем потеряли все свои краски. А оттенков там хранится много, Олег сам частенько меняет палитры, то еле-еле прикасаясь, чтоб разницу мог увидеть примерно никто, кроме него, то не отпуская, пока не будет точь-в-точь как те ярко-красные кнопки в фильмах, которые они в детстве засматривали до дыр. Складочки на щеках напрочь отсутствуют, значит, и улыбки там нигде нет. Всё же не стоит портить вечер. — Можно, но только потому, что у тебя уже была встряска души, и ещё одну самолично я тебе устраивать не собираюсь. Лучше оцени вот этот — Александр Шепс потерял ключи. Сначала провел ритуал с зеркалом, потом просто посмотрел под ковриком. Мне кажется, или ты что-то подобное уже вытворял? — Не, я так с чайником и домофоном балуюсь. — Так вот как ты всегда за секунды их ловишь! А меня научишь? — Если хочешь, маленький. — Хочу. Полезный навык. А телефоны так ты чувствуешь? Эфирное тело, до сих пор хранящее в себе его собственный цвет, просто редко выделяющееся на фоне всей супербелости их биополя, расходится кругами, будто в алое озеро кто-то решил добавить немножечко пузырьков и блёсток. О чём Олег думает, сам Олег не очень понимает, в то время как Саша, судя по дёрнувшейся коже на щеке, его мыслительным процессом вполне удовлетворён. Наконец-то думает только о нём. — Чувствую, но это, знаешь, такие вибрации лёгкие, в плане простые, что их, если задумаешься или в медитацию, или в транс войдёшь, то не уловишь. Хотя так со всеми такими низшими вибрациями… Прости, меня что-то унесло. — Я рад, когда ты такой. И совсем не против примкнуть к течению. — Даже когда ничего не понимаешь? — Особенно. Я не Соня, знаешь же, новому учиться всегда готов. Точно улыбается. Ему, как главному подлецу в жизни его брата, всё к лицу, но этот широченный полумесяц — особенно. Так и манит приблизиться и пройтись по каждому лунному камню языком, ощутить их твёрдость и искусственную идеальность. Но рано. Лёгкие поклювывания макушки и самой вершины лба тоже устраивают. — Ты и в другом всегда готов, но у меня сегодня не получится, прости… — Не извиняйся за это, пожалуйста, ради всего грешного. Мне нравится с тобой так лежать. Момент тишины, спокойствия. Новое хорошее воспоминание, как считаешь? — Думаю, ты прав, маленький. Двинь голову на меня, поцеловать хочу не только волосы. — Ну какой романтик… Ну какой чтец мыслей, а! Олег даже не пытается своё восторженное предвкушение скрыть, пока подсобирается телом, чтобы ни Саши ничего не прижать, ни себе шею не свернуть, чем и вызывает тихие низкие смешки и «Не торопись, малыш, у нас есть вся ночь». Точно. Номер же один. Никто не будет задавать лишних вопросов, ну, только если на шум, а они будут немыми мышками, честно-честно, только не стучитесь лишний раз, пожалуйста, а то Олег вспомнит свои пацанские годы и… Блядский Боже, как же Олег соскучился по этим поцелуям! Главное, как это получается, что сам держит Сашину голову, то есть по сути его контролирует, но всем действием заправляет не он? Не он кусает нижнюю, после чего аж до выгибания наружу облизывает верхнюю. Не он до опасного мини-взрыва красным соком терзает нежную пунцовую кожу. Не он пересчитывает все зубки, особое внимание уделяя правому клыку, слишком сильно выделяющегося из-за недоросшего малого коренного. Не он обвивает белковоядной змеёй чужой язык своим. Не он продвигается до самых гланд, чтобы резко остановиться и отдалиться, когда закончатся самые последние кубомиллиметрики воздуха. Так хорошо и так мало. — Теперь дальше к анекдотам, детка. — А? А-а-а, да-да, щас, погоди, дай отдышусь… Александр Шепс во время Битвы Сильнейших заявил, что видит будущее. Все напряглись. Он добавил: «В будущем будет ещё больше споров, кто тут самый сильный экстрасенс». — Так, ну это я точно говорил! Ещё в том сезоне, когда начались контры с Гецати. Это, конечно же, вырезали, но я прям чётко помню. — Примем за подарок Вселенной, кис? — Примем за подарок Вселенной. А ты когда меня смешить собираешься? — Душа моя, времена, когда анекдоты действительно смешили, давно прошли. Сейчас к ним обращаются только чтобы сделать рукалицо, посчитать себя очень возвышенными и шарящими за мемы, и пойти дальше зависать где-то. — Эх, ушла эпоха… — Если сейчас последует что-то из разряда «А я зачем-то тут остался», то, клянусь Богом, Сандр… — Нет-нет, не будет, маленький, даже не подумал об этом, честно. Если сильно захотеть, можно к нему, всё ещё разморенному и рассредоточенному, в голову залезть, но, откровенно говоря, лень и нет особой надобности. Санька-то, он как дьявол — отроду не врёт. Замалчивает, утаивает, приукрашивает, сгущает краски, но никогда откровенно не пиздит. Этого у него не отнять. — Ну смотри мне. Александр Шепс говорит: «Я чувствую сильную энергию!», на что ему прилетает от кого-то из съёмочной команды: «Это просто от софитов жарко!». — Звучит в духе Коли. — Или твоего дружка. Вырвалось с языка само, чесслово, Олег даже думать об этом себе запретил, пока в чужой головушке копался ещё по дороге на консилиум, но от самого себя и от своих же кошек-тревог не убежишь. Саша немного переползает по подушке вниз, чтобы пока ещё держаться на расстоянии, но достаточно для прямого зрительного контакта. Он не в ахуе, но точно от подобного выпада опешил. — Какого? — А у тебя их несколько? — Так, маленький, это что за волны ревности внезапные? Кто тебе неугоден стал? — Я увидел по твоим воспоминаниям, как тебе Андрей помогал идти. Когда, за что и как долго он за тебя держался. — Ну, тебя рядом не было, да и на людях ты не стал бы меня трогать, так что не вижу ничего плохого в том, чтобы мне мой же друг немного помог вернуться с крыши в безопасную многостенную коробку. — А откуда ты знаешь, как я бы себя повёл? — Олеж, ты в открытую всем говоришь, что для тебя сейчас нет ничего и никого важнее этой глупой победы. Открытая братская взаимоподдержка в твои планы не входит. Не советую ни себя, ни меня обманывать. — Но я дал тебе своё зеркало. Когда у Саши появляется выражение лица, будто он начинает спорить с ребёнком, Олегу всегда хочется тут же начать делать что-то взрослое. Курить или пить, или хотя бы пытаться уломать на секс, или платить налоги, хоть что-то! Это, конечно же, выставляло его в ещё более юном свете. Сейчас, на новой ступени, остаётся только поймать волну. — Но ты не подошёл меня успокаивать, когда я задыхался в рыданиях. Ни сейчас, ни тогда, на… на погосте. — Саш… — Я не обвиняю и не злюсь. Больше нет. Ты сделал всё согласно образу. Ты сделал всё правильно. Ты отделился от меня и стоишь особняком, чтобы тебя ко мне не припаивали. Пусть лучше меня к тебе, мне за это никогда не было стыдно. — Мне… — Было, не пизди. Я бы назвал все ситуации, но не хочу вечер портить. И так уже. — На испытании, где нужно было найти клад, Влад Череватый начал копать землю лопатой, а Александр Шепс просто указал пальцем на нужное место. Потом долго спорили, чей метод эффективнее. Чувствовать себя сёрфингистом в новинку, но Олег не жалуется. Есть что-то бунтарское в нахождении себя на высоте не менее сотни метров над уровнем моря, будучи удерживаемым тем самым морем на каком-то жалком куске то ли дерева, то ли пластика. Ещё и без спасательного жилета. Утонуть проще, чем щёлкнуть пальцами, а это он умеет с семи лет. Бездна смотрит на него первые секунды внимательно, потом неверяще, потом с лёгкими смешинками, а уже потом — с не выражаемым никакими словами обожанием. Пока живём. — У тебя всегда были странные методы перехода на другую тему на зачатке ссоры. — Всё ещё не сравнится с тем, как я молча перед тобой разделся и сказал «фас»? — О-о-о, нет, тот раз мне на всю жизнь запомнился. Наверное, то была наша одна из лучших прелюдий. — Потому что она длилась секунду? — Потому что твоя самодовольная улыбка победителя напомнила мне, за что я в тебя влюбился. — Ты не разочаровался после?.. — Нет, — перебивает, чёрт, и делает так по-хозяйски нежно, что и огрызнуться при всём желании не получится. Да, Оледжио, умер в тебе бэдбой, и остался на его месте хороший мальчик. Золотистый ретривер, чтоб его. Но всё ещё пёс. Животное. Значит, и оскалится, если понадобится. Естественно, чтобы хозяина защитить. Особенно, когда тот так доверчиво тебе в левый зрачок всматривается. — Ни на секунду. Ни на йоту. Даже если сейчас вдруг получится так, что твою заслуженную победу вновь случайным образом выхватит кто-то другой, я останусь на твоей стороне. — На нашей стороне. — Ха, да, точно. На нашей. Ты абсолютно прав. — Стараюсь. Александр Шепс и Влад Череватый спорят, кто сильнее. Решили проверить, кто быстрее заставит ведущего покраснеть. Череватый проклял, Шепс нашептал комплиментов. — Ты в курсе того, как нелепо выглядишь в этой футболке? — Ты явно хотел сказать «потрясающе горячо». Да ладно, не кривись, она теперь меня облепляет в самых лучших местах, — и действительно, стоило её только нацепить через год, как больше внимать не хочется. Как руки-то покрыла, а! Прямо-таки второй кожей! Ох, не зря занимался, не зря гантели из рук не выпускал. Только желание хвастаться перед всеми получившимися банками не появилось, как бы Саша его в шутку не предрекал. Только перед ним в итоге красуется, зато оба из ситуации только в плюсах. — Аж глаз не оторвать… — Всё ещё нелепо? — Максимально нелепо, особенно, когда ворот чуть опускается и у лампы появляется подобие причёски из твоего ковра. — Но тебе всё ещё нравится мой ковёр? — Но мне всё ещё нравится твой ковёр. На том и порешали. — Череватый рискнул подколоть Шепса: «Слушай, а тебе удобно с этой причёской? Это чтоб духи зацепиться могли и подсказать ответы?». — Я так понимаю, уколоть он решил тебя? — Ну не знаю, за твою чёлку вполне удобно хвататься, да и за маллет, если ну очень сильно постараться. — Всё равно мои три волосины не сравнятся с твоей гривой. — Саш, кончай с этим. Тебе кажется, что у тебя «три волосины» только из-за того, что волосы короткие. Отрастил бы до моей длины и было бы нас двое львов. — Ты представляешь меня с длинными волнистыми волосами? — Я видел фотки твоей молодой эры вампира, а волны могу сейчас наблюдать. В принципе, если их соединить, то я в вполне рад твоей нынешней причёске. — Вот ты жук, а. — Прошу, не раздави меня, помни, мы в ответе за тех… — Кому позволили себе ноги на плечи закинуть. Значит, настроение у нас всё-таки есть! Специально не озвучивает, по глазёнкам видно, чтобы лишние артикуляционные движения не испортили всей картины оскорблённого лица. Саша это самое лицо узнаёт за секунду — лично его когда-то строил, ловил комментарии на него из каждого угла, в том числе и из домашнего, куда любил забиваться его братишка с баночкой энергетика и пачкой чипсов. Дань ли это уважения или Олег просто долбоёб — неизвестно, да и разбираться нет сил. Настроение есть, возможностей нет. Эта их новая реальность, когда на физические характеристики ментальные блоки всё же начала влиять, по глазкам чужим видно, его ненаглядному сильно бьёт по эго. Но сдаваться не собирается. Что-то обязательно придумает, но своё получит. И не важно, что стоит на кону — уважение отца, обожание фанатов, смирение матери, стеклянная рука или член старшего брата, для любого из этих и ещё сотни вариантов Олег Олегович шею свернёт и польку с Сатаной станцует. Даже хорошо, что это у них семейное. — Александр Шепс решил уколоть кого-то из экстрасенсов: «Зачем ты всё время кричишь? Духи глухие, или ты просто пытаешься перекричать свою неуверенность?». — Ой, а вот это хорошо, мне даже нравится. — Ага, я причём не удивлюсь, если ты это уже когда-то говорил. Уверен, было бы особенно забавно, если бы ты сам в этот момент орал несчастному в ауру. — Эти бакланы сами виноваты, постоянно со мной спорят. — Конечно-конечно, кис, твоё мнение же единственно верное, о Великий, о Умнейший. — Естественно, а у тебя были сомнения? — Даже малейшие отсутствуют, душа моя. Мгновения тишины, пока Олег ищет новый анекдот, его брату дают не только насладиться послевкусием предыдущего, но и подольше лицезреть эту ящерку-переростка с чуть высунутым мягким языком и обрамившей добрую треть лица волоснёй. Когда психанёт и обстрижётся, Саша будет по этому великолепию скучать. Можно будет по приколу купить парик, более-менее подходящий по цвету и объёму, нацепить его даже на подушку и ходить с ней по квартире. Ещё и речь жалостливую подготовить, нельзя же молча, у них театр одного актёра, а не пантомима. И не дай бог Олег на «как я теперь буду без своего главного антистресса, совсем меня в могилу сведёшь, неблагодарный» не ответит «в твоём распоряжении всё ещё есть моя грудь и жопа», Саша пока ещё представить не может, что с ним за это сделает. Ну как не может. Мысли имеются. Грязные мысли. Громкие мысли. Красные мысли. — Александр подкалывает Олега: «Хватит уже искать простоту в сложном, попробуй найти сложность в простом. Например, как оплатить коммуналку вовремя». Вообще-то я умею! — Научился, напомни, с год назад? — С полтора, и это не считается, ты сам меня от всего огораживал, я у тебя это право отдавать деньги государству сколько лет выбивал! — Потому что не надо тебе твою головушку гениальную забивать мирской ерундой. — А твоя что, не такая гениальная? Не верю, Александр, Вас что, подменили, пока я моргал? Ну-ка быстро признавайтесь, где мой Сашенька? — Да я это, я, малыш, просто… — Ты опять сейчас скажешь что-то про возраст? — Лучше промолчу. — Не ты ли недавно выпустил кавер на французском? — какой настырный. — Ну, я… — Не ты ли строишь там какие-то секретные планы на весь оставшийся год? — упёртый. — Да вроде… — Так что ты тоже гениальный, зай, я ж свою гениальность у кого-то списал, — самодовольный мальчишка, ещё и подмигивать удумал, будто контролирует ситуацию. Но пока остаётся только выжидать момент. Не стоит брать осадой его воздушные мазки. Раз молодой лев хочет играть с хвостом старого — пускай, тот не против. Доколе не решится раскрыть челюсть и укусить. Вцепиться клыками в самое сладкое местечко, утаённое от посторонних глаз. — Дурак ты, Олежа. — От тебя такое слышать — лучшая награда. Но десятки мне продолжай ставить, а то если напишешь это на карточке, люди нас не поймут. Они не поймут, если услышат стоны из их совместного номера. Не поймут, если они поцелуются посреди съёмки перед включенными камерами. Не поймут, если Саша придёт в кожаном корсете — даже уже не в рыболовной сетке — и выебет у всех на глазах своего с радостью раздвинувшего ноги братца. Лишь бы не перестараться. Не перепутать момент слабости Олега моральной с физической. Не засунуть в него пробку, не нацепить на него тупые кружевные трусы и не заставить убирать квартиру, когда он перепуган собственным состоянием и ждёт от него помощи. Тот случай они особо не обсуждали, но, пожалуй, именно за него Саше до сих пор стыдно. И, пожалуй, именно из-за него он без лишних слов перетёк под брата и больше даже не предлагал свою кандидатуру на верхнюю полку, что уж говорить про инициативу. Тот взгляд ртутных глаз тогда… Переплюнул любой кошмар с горящей квартирой уже не один десяток раз. И нет, Саша не солгал, падающий с высоты Олег для него всегда будет самым страшным кошмаром, только вот это — всё ещё сон, который никогда в жизнь не воплотится хотя бы потому, что они живут вместе и в Москве, а вот тот случай… Одно воспоминание лишний раз удерживает скалящееся, тёмное и крайне изголодавшееся по телу напротив животное. Редко высовывающееся наружу, но почти каждый раз с его появлением у его же обладателя с партнёрами всё начинает идти наперекосяк. Сколько они с Олегом уже вместе, где, как и сколько раз не трахались, а оно всё сидело за миллионами замков и только истошно вопило. Рыло подкопы, билось о стены, пробивало потолки, сгрызало цепи, подбирало комбинации, и всё бестолку. Саша сдерживал. Стирал руки в кровь, выламывал кости, выворачивал колени, но упорно не подпускал. Но теперь, смотря не на клетку, а ровно в глаза своему монстру, он почти готов подпустить его к своему самому ценному. Осталось только снарядить как следует. — Вот этот неплохой. Олег подкалывает Александра: «Твои спиритические сеансы больше похожи на театральное представление. Зрители билеты хоть покупают?». — Но ты всё ещё ими восторгаешься? — А некоторые особенно красивые по несколько раз пересматривал. — Например? — После которого ты решил, что «Мотылёк» стоит набивать на своей коже рядом с «Маленький», — обязательно нужен ошейник с шипами вовнутрь, чтоб уж если решило слишком близко дёрнуть громоздкой шеей, то в эту же секунду бы перерезало себе артерии. Не сдохнет, но усмирится. — Мне было крайне важно тогда почувствовать от тебя ту поддержку. — Прости, что сейчас не смог… — Смог. Иногда молчание — лучшая поддержка. Словно в согласии с этой мыслью, Олег коротко улыбается, как умеет только он, чтоб и щёчки надулись, и губы криво разъехались в стороны, и нос чутка скукожился, а уже в следующий миг тянется навстречу. Снова фиксирует лицо под себя, что двинуться хоть на чуть-чуть не получается, но Саша не спорит. И инициативу пока перетягивать не хочет. Пусть играется мальчик, не жалко, а на зверя пока можно поводок нацепить, из железных звеньев состоящий, где каждое — воспоминание с братишкой хранит. Про него. Его душу, его личность, его характер, его амбиции и мечты, его поражения и победы, его страхи и превозмогания. Чтоб знало, к кому навстречу его ведут. — О чём ты таком думаешь, что я не могу через туман пробиться? — Узнаешь попозже. — Загадочник блядский. Мне не нравится, что ты на это отвлекаешься. — Поверь, кроха, даже в этом тумане я думаю о тебе в большой степени. — Верю. А сейчас внезапно будет подкат, придуманный тебе от меня нейронкой: «Хватит уже быть загадочным и таинственным, попробуй просто улыбнуться. Мир станет чуточку лучше». Знаешь, забавно это читать после твоего того откровения, что чтобы сделать твой день лучше, мне хватит просто улыбнуться. — Наверное, Вселенная хотела так напомнить, что иногда советы можно делить в обе стороны. — Мне нравится твоя улыбка, — и вот таким простым признанием он её вызывает не только у Саши, но ещё и его мерзкого существа. Ему комплимент не адресован от слова совсем, но не стоит ему об этом говорить. Только успокоилось, не буди, пока тихо. — Спасибо, маленький. А ещё ты бы хотел умереть между моих ног. — Ты это никогда не забудешь, да? — Естественно. — Зачем тогда мне постоянно напоминаешь? — А у тебя крайне очаровательно щёчки на секунду розовеют, не могу себе отказать в этом удовольствии. Позволишь мне это искушение? — Ладно… Там дальше уже больше не анекдоты, всё становится совсем ванильным. — Разве я сказал что-то против? — Нет, но… — Читай, Олеж, меня успокаивает твой голос. Олег вскидывает брови так, будто совсем ему не верит, на что Саша лишь снова улыбается и, выждав крайне удачный момент, коротко прижимается губами ему чуть выше века. Чистосердечное признание, маленький, я тебе это с детства говорю. Читать тогда для них было целой трагедией. Торговались, как только максимально сглаженное предложение, перефразированное из строгого указа матери, рот покидало, а полноценно плакать начинали, как только книжка в руках оказывалась. Рвать страницы не решался, боялся истории, как Гоше после подобного перфоманса по жопе ремнём прилетело, но пинался и кусался вдоволь, стоило только рядом оказаться. А Саша был. Стоически сидел рядом, терпел детские слабые побои и иногда, только убедившись, что их никто не подслушает, помогал читать по ролям. Олежка сразу веселел, добрел, даже счёт времени переставал блюсти и растворялся в моменте, пока их ужинать не звали. Но, как бы его братишка любимый не старался, урон был нанесён, и до сих пор всегда эмоционально готовится перед тем, как корешок в руки взять или яркость на экране убавить. Благо по магической части читает без лишних дум. — Как скажешь, кис. Вот что говорит Александр, замечая, что Олега задевает критика: «Не обращай внимания на слова тех, кто не понимает твою уникальность. Их невежество — их проблема. Ты идёшь своим путём, и это самое главное». — Думаю, я это тебе действительно говорил много-много лет назад, когда у тебя была ещё та дурацкая причёска. — И когда я чуть ли не спрыгнул с многоэтажки? — И когда ты вернулся заполночь с «Кажется, у меня клещ»… Как я тогда с сердечным приступом не упал, как вспомню, так вздрогну. — Я знаю как. У тебя тумблер на «Забота» переключился, и «Эгоизм» остался за бортом. — Гордишься тем, что знаешь меня лучше всех? — Есть такое. Можно? — Нужно, малыш. — Та-а-ак, а вот что говорит Александр после неудачи Олега: «Не позволяй неудачам сломить тебя. Каждая ошибка — это урок, который делает нас сильнее. Я всегда рядом, чтобы поддержать тебя и помочь подняться». — А в итоге всё развернулось и теперь ты постоянно помогаешь мне. — Отплачиваю долг. А ещё мне нравится за тобой бегать. Помнишь, как ты погнал за какими-то пацанами по парку у Басманной, а я носился за тобой, чтобы ты их не угробил? — Это помню, но не помню, почему вообще за ними погнался. — А разве тебе для бега нужна причина? — И то верно. — Но я тогда всё-таки сломался. — Помню. Я тоже ломался, и не раз, маленький, но каждый раз приходится подниматься и вставать на ноги, шажок за шажком. — Как когда ты учил меня ходить? — Тебя кстати учить не пришлось, ты просто в какой-то момент вскочил с животика и топ-топ-топ своими маленькими пухленькими ножками. — Ты, наверное, слишком часто меня оставлял одного, чтобы поделать что-то интересное наедине с собой, мне это ещё тогда походу не нравилось. Саш, а ты точно не ронял меня головой вниз? — Да Господи, стоило только один раз пошутить и всё, до конца жизни будешь спрашивать? Точно, маленький, клянусь, я тебя только матным стихам учил. — Ну не прибедняйся, не только им, ещё же ведь… Блять, да как в тебе уживаются скромность и нарциссизм? — Ну вот как-то эти две мои стадии взросления сдружились и решили рука об руку меня вести по жизни. Ещё есть? — Щас будет моя ответочка, где-то сохранял… Нашёл. Вот что говорит Олег, видя, что Александр сомневается в решении: «Саш, доверься своей интуиции, но и головой подумай. И, если что, спроси совета у меня, я хоть и не такой мистический, но иногда умные вещи говорю». — Не иногда, а довольно часто, последний год чуть ли не каждое твоё изречение нужно записывать, чтоб потом в мемуарах опубликовать. Предлагаю как новую книгу выпустить — «Повесть о пацанских принципах». Звучит? — Звучит. Только ты тогда за автора, или как там людей называют, которые за звёзд пишут. — Копирайтер, вроде. — Станешь моим копирайтером, зай? — Новый титул в копилочку. Как думаешь, мы до дюжины уже дошли, если решимся пересчитать? — Если вспомним стадии, через которые уже прошли, то я думаю и до очка дойдём. И без пошлостей мне тут, Александр Олегович, сами сказали, что возможностей нет. — Да даже в мыслях не было, душенька! — Я увидел твою ухмылку собственными глазами, кому пиздеть удумал, окаянный? — А хочешь почувствовать ещё и дыхание на шее? Вопрос едва слышен от излишней хриплости голоса, но, во-первых, они трындели без перерыва на подумать слишком долго, а во-вторых, зверь вновь начинает на него влиять своими… чем бы они ни были. Точно не слова и мысли, скорее чувства и эмоции, а ещё инстинкты. Много инстинктов. Укусить, где не опасно для жизни. Облизать, где не щекотно. Пометить, где не видно. Вновь присвоить себе, показать исконное место. Младшие должны подчиняться. Беспрекословно выполнять любой приказ. Раньше ведь так делали, в том числе и с Олегом… Но отношение к нему поменялось. Он не только равный по силе, но и равный по отношению, а значит, Саша больше не может решать за двоих. Не может просто взять и нагнуть. Не может продолжать быть монстром. Перед кем угодно, но только не этим пушистым чудом, что послушно откидывает голову назад, обеспечивая полный доступ, и зарывается свободной рукой в волосы, проезжаясь ногтями по скальпу. Чертёнок. — Ты продолжай, продолжай, я не собираюсь отвлекать… — Александр подкатывает к Олегу: «Олег, твоя аура сегодня особенно яркая. Неужели это от меня?». — Ну вот тут она объебалась, у нас биополе вместе становится или ярче, или тускнее. — Она не может знать всё, она ж не ты… — Тонко, детка, хвалю. Давай последнюю, самую разрывную. — Олег подкатывает к Александру: «Саш, ты сегодня особенно загадочный. Это чтобы я не мог оторвать от тебя взгляд?». — И одеваюсь для тебя, и соблазняю только тебя, и красуюсь только перед тобой. — Павлин чёртов… Эй-эй, не кусайся, — какой чувствительный, на самом деле к нему только кончиком клыка прикоснулись, а уже вцепился сильнее и оттягивает. Может, тоже соскучился по пассивности? — И не планировал, только чутка поцарапаю, за воротником видно не будет. Кадык как, всё ещё бо-бо? — Твоя любовь — моя единственная панацея. — Надумаешь написать песню о любви, обязательно используй эту фразу. А теперь хочешь анекдот от меня? — Хотелось бы просто тебя, но на шутейку тоже согласен. Возможно, Саша слишком сильно дёргается в сторону, раз кисть Олега вместо его головы бьётся об угол тумбочки, но для этюда нужно пространство, да побольше. Публике ведь тоже нужен воздух, в который смеяться. — Звонит экстрасенс в дверь. Ему открывает соседка, спрашивает: «Здравствуйте, Вы ко мне?». Он отрицательно машет головой и с сожалением улыбается: «Да нет, к Вам я не пришёл, я пришёл к Вам». И смотрит выше её головы. Зал в лице одного единственного зрителя разрывается в щепки. Смеющийся Олег — лучшее зрелище, а его смех в отдельности — лучшая музыка. Посоревноваться с ними могут только жаждущий Олег и его стоны, но их, к сожалению, уже и не вспомнит во всех деталях. Может, сегодня всё же день, когда получится? Может, Вселенная всё же решила, что он откупил тот свой грех с излишним тиранизмом и заслуживает вновь ощутить контроль над столь желанным телом? В этот раз всё будет по-другому, в этот раз ничего не испортит, стопудово. — Это ты где слышал? — Это я придумал только что. — Чего? Нет, не верю! Серьёзно? Блин, когда я вырасту, то очень хочу быть похожим по социальному взаимодействию на тебя, хотя бы на чуть-чуть. Ты же заметил, как я подтянул своё умение шутить? У тебя научился, — ну точно щенок, хвостика не хватает, а так и глазками соответствуют, и вот этими своими нововведениями с высказываниями, на которые в ответ только похвалу ожидает. Хотя нет, с этим у него проблемы давно, тот скандал насчёт поставленной из добрых побуждений «девятки» Саша запомнил надолго, если не на всю оставшуюся жизнь. — Заметил, Олеж, и у тебя отлично получается. Но я не хочу, чтоб ты хоть в чём-то ещё был похож на меня. Двоих таких дуралеев страна не выдержит. Но, если к этому времени я откинусь… — Да ты заебал! На него забираются легко и крайне непринуждённо, и Саше даже как-то удаётся ненадолго покинуть своё тело и посмотреть на их возню со стороны, дабы с разных углов насладиться всеми изгибами, впадинками и выступами. А посмотреть там есть на что. А потрогать ещё больше. Чувствовать себя молодым графом, который только-только вживую лицезрел женскую щиколотку, в диковинку, но не сказать, что против. Отвык просто-напросто, ах, вот если бы Олежа просто дал ему шанс, просто позволил снова собой завладеть, Саша бы ему всё доказал… — Олеж, прошу, хватит! Ну всё-всё-всё, пощади! Маленький, умоляю! — Я хочу, чтобы ты трахнул меня своими пальцами после ужина. Стоп, что? Они оба замирают, как в дурацкой комедии нулевых, но, если Олег просто следит за чужими эмоциями, у Саши перед глазами проносится война его же тараканов с каждой буквой предложения его обожаемого. Вот так просто. Вот взял и сказал — выеби меня пальцами. А ведь всё это время Саша!.. Страдал хернёй, когда мог точно так же просто подойти и предложить что-нибудь, где не задействована его жопа. Не сказать, что ему не нравилось, нет, наоборот, очень нравилось, Олег за год с лишним прокачался будь здоров и теперь может его до конечной точки за рекордные две с половиной минуты довести с полного нуля, да и не важно, кто кого, главное — единение душ, общее удовольствие, конечный результат, но… Самому взять контроль в свои руки — другое. Пальцами поднять чужой подбородок вверх и посмотреть в самую глубь застеленных похотью глаз — другое. Овладеть этим диким, сильным, идеальным телом — другое. И это самое «другое» Александр желает сейчас больше всего на свете. Даже больше картошки фри, а с ней у него роман давно и надолго, до гроба. Хотелось бы верить, что и с этим кудрявым чудом — тоже. Хотя бы до своего, а дальше уже как у него там сложится. — Ну, после такого интерактива не могу отказать тебе в твоём удовольствии. — Только в моём? — хитрый жук, самодовольный жук. Закусывает нижнюю губу в крайне рабочей тактике соблазнения и будто невзначай трётся нижней частью тела. У самого-то лёгкая твёрдость образовалась, наверняка надеялся ответную почуять, а нет, Саша так просто не закончит свой этюд. Сам, если честно, думал, что сегодня уже не встанет, но, как и всегда, Олег возбудит даже у мёртвого. Только ему об этом объявлять пока рано. Пусть будет сюрприз. Они же оба так их обожают. — Сначала ужин, сам сказал. А ещё курьер тебе скоро позвонит, лучше начинай собираться. — Ты — чёртов волшебник и лежачая загадка, мистер. — Как скажешь, детка. Теперь всё же разверни меня. Вся острота момента и загустившаяся интимность уходит на нет, стоит им только накинуться на ещё тёплую вредную пищу. Олег старается вести постоянный динамичный разговор, вещая про какой-то забавный случай из своего подросткового периода, и делает это так живо, так завораживающе, что аудитория, засмотревшись, даже капает соусом себе на руку. Вот бы его подобные ораторские способности на стримах проявлялись, чтоб не было тех долгих десятков секунд тишины подряд, за которые Саша, заглядывая к братишке с анонимного аккаунта, успевает и зевнуть, и чихнуть, и ещё раз зевнуть, и отвлечься на что-то, и волосы поправить, и вздрогнуть, когда в динамике вновь раздаётся любимый голос. И пусть Олег его продолжает пытаться уломать вместе оказаться в кадре на радость фанатам, всё ещё не рискует. Заглушит. Затмит. Как это сделал Влад на их ноябрьском нашествии с прошлой битвой на заднем экране. Опять тогда упомянул со страдальческим смехом, что не желает смотреть тот самый выпуск. Всё ещё стесняется. Принял ситуацию, но не поведение. Никогда не примет, а Саша меняться не собирается. Так и живут. Так и любят. Так и… Атмосфера в комнатке меняется постепенно. Сначала они убирают все контейнеры-коробочки в мусорный пакет, потом по очереди ненадолго отправляются в ванную. Олег смотрит диким животным, что вроде бы к себе подпустить готово, но всё равно каждое движение провожает вспарывающим кожу взглядом. Саша очень его хочет, это во-первых, без каких-либо дополнений, а уже потом, по ситуации, ввести в курс дела насчёт своего поведения. В очередной раз выслушает и про тревожные параноидальные мысли, и про нежелание выяснять всё на берегу, а не посреди шторма, и дальше по огромному списку всевозможных предъяв. Пока лишь хватается одной рукой за бок, вторую же мягко приземляет на щёку. Распушает ауру, чуть хрустит шеей, а после пялится в глаза бегущей красной строкой вместо глаз. Не объясняется, но предлагает вновь себе довериться. Уже от этого Олег перестаёт дышать и облизывает нижнюю губу. Взгляд тут же опускается туда. Такие пухлые. Такие мягкие. Такие для него созданные. Первый поцелуй всегда трепетный и пускающий электрический заряд от корней волос до кончиков пальцев ног. Ладони Олега тянут на себя упёрто, будто если Саша не будет прижат к нему каждым сантиметром своего тела, то все они станут между ними километрами. Откидывает голову назад, тихо стонет в ответ на почёсывание затылка и трётся-трётся-трётся дешёвой заправской проституткой. Трогай меня. Ласкай меня. Хоть что-то уже сделай, ну что ты как бревно. Ни устно, ни мысленно его единственный партнёр этого не слышит, но по прикосновениям прекрасно понимает. С щеки, что всё это время поглаживал, опускается на шею и резко сжимает чуть выше кадыка. Не сильно и не больно, но достаточно для распахивания глаз и сорванного выдоха. Губы призывно блестят. Сегодня им работы сложнее поцелуев и выпусканию наружу стонов не планируется, а вот остальному телу… Свечку что ли ставить заранее. — Давай сыграем в одну маленькую игру? Если будешь вести себя хорошо, то всё у нас пройдёт чётенько и шелково, а если возомнишь себя плохим мальчиком… — Я всегда был бэдбоем… — перебивает. Молнии из глаз пускает. Выёбывается всем телом и душой. Независимый, непробиваемый, но где-то в тёмной глубине сознания уже прогнулся до хруста позвоночника. Так и ждёт, чтобы его под себя подстроили. Ох, как же Саша по нему, такому несносному, скучал. — Неужели? Ц-ц-ц, мой сладкий милый мальчик совсем от рук отбился… Боюсь, мне придётся наказать тебя за плохо выученные уроки. Раздвинешь ножки для меня? И резко, без предупреждения, толкает в грудь. Олег валится на скрипнувшую, по ощущениям, на весь район кроватку и тут же пытается отползти к стене, только вот Саша быстрее. Хватает его обеими руками за щиколотки и тянет на себя, стоит только коленом упереться в тонкий матрас. Ведёт выше, пальцами ощутимо впиваясь в кожу, особенно в районе бёдер. На сие действо реагируют безмолвно раскрытым ртом и выгнувшейся вверх спиной. Удаётся больше не играющую роли тряпку стащить, но стоит только опустить ладони на колени, как они тут же прижимаются друг к другу и держатся, как на суперклей. Брови сами собой поднимаются, а после брошенного вперёд взгляда — опускаются. Киса хочет поиграть. Киса хочет показать коготки и клычки. Что ж, повезло, что Саша не боится выпускать свои. Не повезло ляжкам Олега, что утром сменит имидж на чистокровный полька-дот. Синий, фиолетовый и жёлтый ему всегда были к лицу. — Ах вот какие мы строптивые… Ну ничего, я сам возьму то, что принадлежит мне по праву. Ты же этого хочешь, Олежа? Чтобы я напомнил тебе, кто из нас главный? — Ты… — не хотел говорить, по вмиг надувшимся губам видно, но никогда ничего утаивать от старшего брата не умел. Отзывается на внезапные лёгкие поглаживания под коленями долгим гудением и едва заметной дрожью. Цель на мероприятие — добиться от него поведения стиральной машинки. — Так ты всё и без меня знаешь, маленький. Может, ещё что-то мне расскажешь? — Ты всегда… всегда брал ответственность за нас двоих. Делал это так легко, как у меня всё ещё не получается… Всегда знаешь, как доставить… нам обоим удовольствие… — Всё верно, кроха, умница, и я сделаю тебе хорошо, не переживай. Я сделаю тебе так хорошо, что ты завтра никому не сможешь в глаза посмотреть, так стыдно тебе будет за своё удовольствие. Ты не сможешь спокойно сидеть и будешь ненавидеть меня за это так же сильно, как и благодарить. А я буду рядом каждую секунду, чтобы подать тебе руку и пустить по нитям ауры воспоминания, как красиво ты стонал подо мной… — Саша… — уже просит. Хныкает. Жаждет. На губах сама собой расплывается самодовольная, изголодавшаяся улыбка. Его мальчик. Его милый, сладкий, послушный мальчик всё же расслабляет ноги, а уже через секунду крепко сжимает губы, когда их с размахом разводят в стороны. Одна стопой почти прижимается к стене, а вторая вот-вот опустится на пол, но Саше этого мало. Когда-то Христа распяли по рукам, он же своего единокровного брата сегодня планирует по ногам. Прекрасным, сильным, мягким ножкам. Первый укус приходится на всё же уложенную на плечо щиколотку правой. — Держи шире ножки, Олег, я знаю о твоих талантах. Первая капля крови на языке открывает зверю клетку. И чем ближе он к краю физической оболочки, тем лучше Саша понимает — внешний вид сам себе напридумывал. Вместо шерсти густая шевелюра и волосатые руки. Вместо вываливающихся из пасти клыков — отбеленные сверкающие виниры. Тёмные дикие глаза сияют небесной синевой. Видит сам себя. Всё это время прятал сам себя. Снова утаивал неугодную часть, чтобы лишний раз не травмировать. Таил магически одухотворённого Сашу, когда Олег был ещё маленький не только по прозвищу и ему учиться на серьёзных вещах было опасно. Скрывал страдающего откровенным долбоебизмом придурка Сашу, когда Олегу нужна была рядом фигура ответственного взрослого, который знает, как работают серьёзные отношения двух мужчин. Хоронил от глаз подальше неконтролируемого и сексуально озабоченного Сашу за семью замками и сотнями печатей, когда сделал Олегу больно своей фривольностью, излишним доминированием и неуважением. Накинул на свою часть весов слишком много, за что сейчас расплачивается жаркими влажными поцелуями между ног и возле вертикальной дорожки жёстких волос. Ему дают, так ещё и второй шанс впридачу. Нельзя его упустить. Снова подвести. Снова собственноручно выстроить между ними стену. — Будь тихим, Олеж, ты же не хочешь никого побеспокоить. Да ведь, слабость моя? О нас снаружи никто не знает и вся ответственность, узнают ли, лежит на тебе. Мой волчонок сможет побыть мышонком хотя бы ненадолго? — Я не смогу… — Вселенная мать, как же очаровательно трясётся его нижняя губа. Саша не стесняется навалиться сверху, так близко, чтобы чужое достоинство проехалось своей влажностью по его мягкому костюму, и без проблем ловит её своими. Без укусов, без разрывания мяса. Мягко. Нежно. Почти успокаивающе. Нужно чередовать пылкость со спокойствием, иначе солдат быстро честь даст и всё, их перфоманс закончится толком не начавшись. Олег благодарно выдыхает через нос и немного замедляет свои попытки в «потрусь хорошенько, пока рядом и не начал по-новой командовать». К его сожалению, Саша на несколько шагов впереди. — Для Шепсов нет ничего невозможного. Покажи мне, что ты достоин этой фамилии. Олег выглядит почти побеждённым. Несколько раз кивает, облизывая по-блядски распухшие губы. Сделает. Всё, что угодно сделает, когда слышит подобные интонации, приглушённый, но уверенный голос, не терпящий пререкательств. Пойдёт в круглосуточный магазин за вдруг закончившимися сигаретами. Признает себя слабее. Мяукнет. Создаст культ поклонения старшему брату. Лишь бы увидеть гордость в глазах, лишь бы услышать: «Ты молодец, Олеж». Поцелуи медленно утекают на грудь, особенно сильный укус расцветает над тревожно бьющимся сердцем. Сладкий мальчик. Вкусный мальчик. Такой красивый с растрёпанными волосами и уже намокшими и закучерявшимися волосами. Если не сильнейший, то точно милейший. — У тебя хорошо получается, родной. А теперь попробуй соблазнить меня. Давай-давай, не хлопай так глазками и не думай, что притягиваешь меня просто так. Устрой для меня шоу, пока я буду развлекать тебя своими пальцами. — Что… Что ты хочешь увидеть? — а глазки-то как заблестели, когда услышал о скором выполнении своей просьбы. Рискует в самовольность и, чуть согнув всё ещё покоящуюся по плече ногу, проводит стопой ниже, останавливаясь точно напротив своей буквы. Давит ощутимо, чуть отталкивая. Заново впечатывает каждую букву, каждое слово. Его мотылёк, летящий на самый свет без страха ослепнуть. Его маленький. Его кровь. Его любимый брат. — Впечатли меня, детка. Раздеваться холодно не потому, что кожа лишается дополнительной мягкой чёрной брони, но из-за временно утерянного контакта. Дурацкий костюм оседает на пол после первого встряхивания плечами, тёплый слабый свет потолочного светильника облизывает плечи и макушку. Олег смотрит заворожённо в глаза, будто впервые видит, Саша же проходится по всему его телу, подсчитывая укусы. С каждой новой пятёркой оскал всё шире, а стоит его мальчику широко раскрыться и немного себя придушить… Внутренняя титановая цепь хлёстко разрывается и оседает где-то рядом с кигуруми. Игра продолжается. Олег дрожит от среднего пальца глубоко внутри себя. Растекается по постели, глотает стоны, сжимает в крепкой хватке всё, что только под руку попадается — Сашин локоть, каркас кровати, подушку, угол тумбочки, собственные волосы и даже стену. Ногти царапают обои и, на самом неудачном месте, где, скорее всего, они были внахлёст, цепляется так, что слышится треск плотной бумаги в цветочный рисунок. За ней сыпется побелка, благо в глаза не попадает, лишь оседает на разлетевшихся по разные стороны волосах. Саша улыбается не потому что смешно. Саша улыбается потому, что Олег такой Олег временами. Смотрит на кусок обоев в своей руке так ошарашенно-неверяще, будто ему всучили пистолет и приказали выстрелить в невинного младенца. — Бедные обои, а ведь они мне понравились, даже захотел такие поклеить в кабинете. Но если ты их так хорошо сдираешь, боюсь, принцесс они не выдержат. Вот у них-то коготки настоящие. Или у тебя тоже есть коготки, Олежка? — дёргается от резко сжавших щёки пальцев и смотрит, будто впервые видит. Кожа уже колется. От мальчика внешне не осталось и следа. Перед ним молодой, здоровый, жаждущий внимания мужчина, но всё равно где-то внутри, в самых тёмных чащах воспоминаний, обитает парнишка, когда-то стесняющийся прикосновения к бедру чуть выше коленки. Саша прижимается к нему чуть ли не нос к носу и широким мазком облизывает чужие дрожащие губы. — Отвечай мне. — Есть… И клыки тоже. — Да? Тогда покажи мне их. Второй палец проникает резко, дерзко, без предупреждений, с лёгким сопротивлением. Удивлённый стон заглушается лишь благодаря переехавшей чуть выше ладони. Олег вгрызается в неё своими клыками, да так сильно, что не зашипеть не выходит. Образ того, кто полностью контролирует ситуацию, на пару секунд развеивается утренней дымкой, и этого времени его мальчику идеально хватает, чтобы сцепить щиколотки за спиной, насадиться до упора, выгнуться всем телом напоказ и как-то умудриться облизать его анатомическую табакерку. Саша сильнее стискивает руку, не до хруста челюсти, конечно, но всё равно ощутимо, и со всей силы коротко бьёт по комочку нервов. Не заглушил. Ещё и левой рукой, а именно крепко сжатым кулаком, чёрт такой, умудряется ударить по стене так, что дёргается навесная лампа. Бедная Олечка… Бедные они, так-то. Она и так всё за поездку поняла, теперь же просто не отделается, пока не согласятся. Всё потом, Александр, не отвлекайся. Особенно когда ебёшь такое совершенство. — Я сказал показать мне клыки, а не возможности голосовых связок и силушку дитя самарских улиц. Вселенная, и что же мне прикажешь делать, чтобы не паясничал? Что, братец, с закрытым ртом не так удобно играть на моих нервах? Ну что за безобразие, давай, расскажи мне о своих грязных, неправильных, пошлых и невероятно сексуальных желаниях… У Олега взгляд в кучку, волосы к шее прилипли и слюни размазались по всей нижней части лица, но это нисколь не мешает ему выглядеть для своего брата самым желанным мужчиной в мире. Он несколько раз предпринимает попытки раскрыть рот и сказать что-то, что не звучит как стоны, но каждая попытка трагически проваливается. Саша в этом почти не виноват. Нет, он не специально вновь и вновь нажимает на простату, добиваясь от тела под собой бесконтрольных судорог. Нет, он совершенно нарочно проводит кончиками пальцев свободной руки по тёплому, твёрдому достоинству, слегка пощипывая особенно чувствительную кожу вокруг. Не такого он сам о себе мнения. Как Олег ещё не кончил — загадка, которую решать совсем не хочется. Особенно, когда ему всё же удаётся соскрести себя с постели, привстать на локтях, в процессе громко простонав с широко раскрытым ртом и зажмуренными веками, потому что поменялся угол и пальцы погрузились даже дальше, и прошептать в лицо то, отчего перед и так блестящими опасностью глазами всё окрашивается в красный. — Покажи мне того, на кого я дрочил. Саша улыбается, и это Олега пугает даже больше, чем если бы он вгрызся ему клыками в шею, по пути сломав силой укуса позвоночник. Он едва ощутимо поглаживает пальцами под подбородком, вызывая наэлектризованные мурашки, но не спешит сжимать. Он прижимается горящими губами к взмокшему виску, оставляя там почти целомудренный поцелуй, и от этого его братец напрягается даже больше. Сейчас что-то будет. Сейчас он психанёт, порвёт нахуй, может, заодно и Олега. Но время идёт, а Саша продолжает смотреть на него как на что-то милое, вроде щенка или сказавшего первое слово младенца, в перерывах оставляя трепетные поцелуи по всему лицу. Не так понял? Или, наоборот, решил надеть маску того самого заботливого старшего брата, чья доброта тогда считалась чем-то уникальным на фоне безжалостных пацанов с улиц? Пальцами внутри двигает осторожно, почти лениво, но всё так же ощутимо и с отчётливым ритмом, что продолжать смотреть на него и не раскачиваться на волнах другого вида удовольствия становится задачей не из лёгких. Олег откидывается обратно на подушку, и это становится его главной ошибкой. Пальцы с тихим, почти не смущающим звуком выходят из его тела. Опускаются до пяток и поднимаются обратно, огладив по пути всё, к чему смогли прикоснуться. Сжимают ягодицу так, как никогда не смогут никакой сквиш. Саша расслабляет язык и проводит им от солнечного сплетения до кадыка. У тебя теперь волосы тут как ядерный гриб. Улыбается ещё шире от сорвавшегося с губ тихого скулежа. Извивается над братом змеёй, гипнотизируя не хуже. Олег смотрит только на него. Чувствует воздействие на своё биополе, на свою ментальную защиту, но никак не останавливает. Позволяет проникнуть себе в голову и посмотреть на себя со стороны. Разрешит всё, что бы ни захотел. Послушно опускается на дно его океана и задыхается там в счастливом предвкушении, когда под спиной начинает бурлить гейзер. Три… Два… — Как пожелаешь, щеночек. Саша входит неожиданно, ухватившись двумя руками за бёдра и буквально насадив на себя. Олег стонет не на своей максимальной громкости, продолжая держать в голове силуэты Ольги и съёмочной команды, но и совсем промолчать не может. Под его братом невозможно молчать. Ни когда он давит авторитетом, ни когда пытается учить, ни когда, прямо как сейчас, методично втрахивает в поскрипывающую кровать. В руке оказывается новый небольшой кусочек обоев. Точно придётся спускаться на ресепшн и втихую доплачивать за причинённые неудобства. Лишь бы после этого им не запретили ехать вместе ещё разок. — Ты всё ещё плохой мальчик, братец? — Олег стонет два раза подряд. Первый — от удачного первого попадания по простате, когда брат снизошёл к нему чуть наклониться, второй, запоздалый, как реакция на хриплый, низкий, переябывающий голос. Не флиртует, не провоцирует. Действительно вернулся в тот возраст, в тот образ. Олег всё ещё на дне, всё ещё бурлит в гейзере, прощаясь и с честью, и с кожей. Всплывёт, только когда Саша его сам на поверхность вытащит. — Н-нет… Я твой хороший мальчик. — Ах вот как мы запели… — Олег ещё не поёт, но умалчивает. Спорить сейчас опасно. Даже он не всегда понимает, что там в голове его единственного происходит. — Тогда хороший мальчик играет по правилам и не шумит, чтобы нас не заподозрили ещё больше, а я, так уж и быть, возьму на себя роль мальчиша-плохиша и продолжу тебя драть, как последнюю шлюху. Нравится такой расклад, маленький? — Да-да-да, очень, пожалуйста… — сказал бы кто Олегу, что он когда-то будет в дешёвом отеле на узкой кровати течной сукой лежать под братом и радоваться от сравнения себя со шлюхой, он бы тогда первым делом выбил этому человеку все зубы, а потом бы собрал из них ожерелье и повесил себе на шею как трофей, но, к счастью, Саша на него всегда влиял наилучшим образом. Воспитывал из него джентльмена. Доводил до такого оргазма, чтобы потом ничего кроме белого с минуту ничего видно не было. Приучал соглашаться в постели на любую его затею. — Тогда переворачивайся и изо всех сил цепляйся за подушку, потому что я останавливаться не намерен. Они любят друг друга как в последний раз. Олег отдаёт всего себя, задыхаясь в подушке и внутренне крича от удовольствия так, что его партнёру фантомно закладывает уши. Саша безжалостно помечает каждый сантиметр кожи под собой жёсткими укусами, лишь изредка скрашенными поцелуями-бабочками, и бьётся своими бёдрами о чужие с такой силой, что шлепки должны быть слышны и в соседнем номере, и на первом этаже, и на вокзале, и в ближайшем городе, и в шикарных апартаментах владельца их любимого телеканала. Лицо так наверняка перекосилось и в отвращении, и в завести, и в лёгком возбуждении. Лишь бы руки остались на столе, а не утекли вниз. Саша, собственник до мозга нейронных клеток, своего брата даже со зрителями не готов делить. Даже если Олег будет не против. Даже если им за один раз заплатят так, что до конца жизни можно будет не работать. Эти минуты, иногда растягивающиеся на душные, громкие, греховные часы сладострастия, лишь для них. — Смелюсь отметить, юноша, что у Вас потрясающая гибкость… — Олег отрицательно всхлипывает, сжимаясь почти со своей максимальной силой, и резко откидывается назад, чтобы с громким вязким звуком прижаться своей мокрющей сильной спиной к не менее влажной узкой груди. Зарывается пятерней в волосы и мстительно сжимает в ответ на едва ощутимое прикосновение губ к шее. Знает, что Саша только открыл свой настольный словарь эпитетов. И ждет продолжения. — Невероятные бёдра… Оглушительный голос… Завораживающие стоны… Изумительно взмокшие волосы… И ошеломляющее умение принимать не только мой член, но ещё одновременно с этим и мои пальцы. Или ты этого даже не чувствуешь? Неужели так соскучился, малой? — Саш… Саша… Прошу… Блять, можно мне? — Можно, детка, давай, сделай себе приятно… В итоге стена не только несколько раз лишается цветочной кожи, обнажая своё неровное белое мясо, но и остаётся украшенной перламутровыми растёкшимися пуговицами. Убирать образовавшийся вокруг беспорядок нет сил. Саша еле как сгребает себя в сторону тумбочки, дабы сделать четыре жадных глотка успевшего остыть чая, и трясущимися руками передаёт кружку вновь подающему признаки жизни Олегу. Дышит, моргает и еле слышно матерится — жить будет. — Я не перегнул? — Знаешь что, Сань? Хер тебе на воротник, а не позиция снизу как минимум до твоего дня рождения. Сука, я ноги свести не могу… — может, на самом деле, просто не хочет. Еле-как заваливается на бок, спиной к стене, чтобы на брата ничего не мешало смотреть, кроме упавшей на глаза чёлки, и тянется к тумбочке. С пятой попытки и не без чужой помощи перекидывает на постель свой телефон. Всё же откидывает волосы назад одним мотком головы, глухо застонав уже от боли от довольно глубоких укусов загривка, и из-под полуприкрытых век смотрит на экран, пока ему продолжают наглаживать щиколотку. — Ахуеть, мы полчаса трахались! — Тише, малыш, пусть люди думают, что ты так ахуенно себе дрочил, пока я, не знаю, принимал душ с водонепроницаемыми наушниками. Но рад слышать. И договорились. — А если серьёзно… — Саша не хочет серьёзно. Он хочет найти свои сигареты, открыть окно, перед этим укрыв Олега, обезопасив тем самым от сквозняка, и выкурить минимум штуки три, может, четыре, но, чёрт его дери, сам когда-то приучил не умалчивать тревожащее. Да, сам же этим и продолжает заниматься, но Олег всегда был его умнее. Должен быть и лучше. — Я тебя в какой-то момент не узнал. Будто надо мной вообще не ты был, а кто-то другой в твоём обличии. Взгляд такой был… Будто в тебя что-то вселилось, что-то такое тёмное за твоими глазами. Или, не знаю, более реалистичный вариант, ты будто понял что-то… Ты раньше не был таким… таким… «Страстным» — очень мягкое слово, но твёрже в голову не приходит. Что-то случилось? — Благодаря тебе я смог встретиться со своей, так скажем, тёмной стороной, которая уж очень правдоподобно и долго мимикрировала под… монстра. Я так упорно сдерживал эту часть себя в клетке, что позволил ей разрастись до колоссальных размеров, а когда позволил снова слиться с моей сущностью, со мной в одно целое, и добрался до лакомого кусочка, просто… Просто не смог сдержаться. Прости за… — Тебе не за что извиняться, — слепо находит его руку и крепко сжимает, продолжая делать глубокие загнанные вдохи через рот. Такой милый. А глаза блестят-то задорно, сейчас точно выдаст какую-нибудь шутку. — Знаешь, я действительно был бы не прочь умереть между твоих ног, но теперь вариант откинуться под тобой, пока ты во мне, звучит притягательнее. Только в ближайшие сутки повторять родео не будем, моя жопа не железная. — Да, она у тебя бриллиантовая, — комедия у них обоих в крови. Основной свет выключен, и лишь чуть отклонённый в сторону настенный светильник освещал крайнюю кровать. Олег лежал на ней, всё ещё обнажённый, расслабленно вытянувшись во весь рост и закинув ногу за ногу, а руки — за голову. Взгляд блуждал по комнате, то и дело возвращаясь к сгорбленной и тощей фигуре брата. Саша курил, на нём хотя бы были шерстяные носки, и делал это так эстетично, что никто бы и не думал его партнёра осудить. Указательный и средний держали между собой тонкую никотиновую палочку, кисть изредка сгибалась, чтобы стряхнуть накопившийся пепел в небольшое блюдце. От мысли, что ещё недавно эти самые пальцы выбивали из него самые непристойные звуки, становится и жарко, и холодно. Их же определённо слышали. Так и представляется, как все уже лежали в своих кроватках, особенно Ольга, выбившая себе номер с двухместной, на спинах, смотрели в потолок и во все уши слушали, как Олег насаживается сначала на пальцы, а потом и на член своего всемогущего брата. Интересно, у всех завтра глазики будут дёргаться или только у неё? Подойдёт ли она к ним с расспросами? Разнесёт ли весть дальше по гримёрке? Хотя на последнее особенно плевать. Кого запугать можно, кому и вдарить вжбан несколько разочков, на Влада можно будет взглянуть разочек, и замолкнет, продолжая поглядывать на крепко сжатые кулаки. Олег за своё счастье привык драться, особенно когда оно выглядит как герой викторианской драмы с острющими вампирскими клыками и любовью поглядывать на женскую грудь. — Саш, я люблю тебя. — Я тебя тоже, Олеж, — голос приглушён от осевшего по гортани табака. Оборачивается и улыбается как-то смущённо, будто неуверен в том, что собирается дальше сказать, а, это видно по ставшей ещё более замкнутой позе, что-то точно грядёт. Что-то откровенное и крайне важное. Олег не встаёт и не подрывается с места, но приподнимается на локтях и свешивает босую ногу на пол. Внимание. — Пообещаешь мне кое-что? Пообещай, что как бы я не ломался, как бы не разрушался до основания, как бы не разбивался, ты всегда будешь видеть во мне несокрушимого. Несмотря ни на что. — Как я могу пообещать то, что уже является реальностью? Сань, я знаю тебя как облупленного. Да, кис, ты иногда можешь меня удивлять, но… Я знаю, что тебя по-настоящему никогда и никому не удавалось сломить. Если бы получилось… Ты бы не был со мной здесь. — Я рад, что ты обо мне такого мнения. Спасибо, что ты мой брат, — Марш. Прижимается голой тёплой кожей к почти холодной и сгребает тонкое тело в охапку. Саша вытягивает руки за его спиной, чтобы случайно не обжечь, и очаровательным котиком трётся лбом о плечо. Олег целует его в волосы и гладит по спине, слегка щекоча бока. Дёргается, но не отстраняется. Бодается носом и трётся губами о шею, но не кусается. Так и хочется подразнить. — Только за брата будешь благодарить? — собственно, ни в чём себе не отказывает. — Иди срать, — Саша толкает его в плечо, безуспешно пытаясь сдержать низкие заикающиеся смешки, и Олег не может себе отказать в привилегии его поцеловать. Снова прижать к себе. Вернуться с ним в постель и укрыть их обоих каким-то одеялом. Не колется и не воняет, уже радоваться можно. — Как думаешь, она нас уделает? Саша закидывает на него ногу и руку, притираясь близко-близко, так, что становится слышно его сердцебиение как собственное, и выглядит почти задумчивым. Олег прекрасно осознаёт, что он снова становится особенно навязчивым, когда по новой начинает целовать его волосы, макушку и лоб, но, во-первых, они оба не против этого действа, а во-вторых, его всегда так вштыривает после хорошего секса в пассивной позиции. Так и хочется Сашу тискать в благодарность за хороший оргазм и приятную пустоту в голове. Хочется его мять, целовать, гладить, жамкать, залюбливать и боготворить просто за то, что он есть. Ну я сосредоточиться не могу! Теперь очередь Олега смеяться и с крайне разочарованным вдохом позволять своему обожаемому переместиться головой с широкой волосатой груди на тонкую широкую подушку и чуть отодвинуться назад. Приходится, чтоб они оба поместились, со спины перекатиться на бок, но зато можно положить ему на щёку руку. Дай хоть погладить такую красоту. Сашина улыбка — самое красивое в этой комнате и на этой планете. — Ты ж знаешь, как сильно люди всегда хотят верить в плохое. Люди хотят верить в проклятья, в ужасы, в порчи, во всё вот это вот, а мы с тобой увидели, ну, я увидел одного мужчину, ты сразу двоих. Миролюбивые такие мужички, чё-то там копошатся, балуются, приглядывают за сотрудниками слэш коллегами, но никого не ранят, а она… Прости и объясни, Вселенная, но непойми как увидела пиздец даже представить боюсь какого масштаба, который срочно-срочно-вот-прям-щас-сию-секундочку нужно устранять. Так что думаю, да, она определённо нас уделает. — И ты так просто к этому относишься? — ладонь медленно переползает на плечо, то самое, украшенное боевым профессиональным шрамом, а большой палец наворачивает небольшие кружочки на каждой оставшейся точке от шва. Губы напротив недовольно поджимаются, мол, перестань уделять так много внимания этой старой травме, но Олег просто не может. Никогда не сможет. Как сам Саша не может смотреть на его лицо как прежде, до появления шрама на губе. Они оба не смогли бы ничего изменить, но оба из года в год продолжают себя корить за то, что не смогли оказаться в нужном месте в нужное время. Шрам на теле напротив — напоминание об их привязанности друг к другу. Их заботе. Их любви. — Знаешь, меня начали уделывать ещё в том сезоне, когда я получал и пятёрки, и шестёрки, и семёрки. Восьмёрки были моим недостижимым максимумом. Низким баллам я уже не удивляюсь. — Хочешь сказать, что и мне тоже пора уже к ним привыкать? — выглядит почти оскорблённым. Выставляет указательный палец вперёд и с очевидным намерением направляет его в лоб, и вот, когда Олег уже жмурится и чуть вжимает голову в плечи, один из локонов ловко наматывают и аккуратной кучеряшкой опускают ему на глаза. Теперь он уж очень доволен собой. Таким он своему брату нравится особенно сильно, аж сердце ёкает. — Тебе? Тебе нет. Ни в коем случае. Стремись к высотам. Всегда. — За двоих? — Это уже если сам хочешь. — Хочу. Правда, зай, — ухмыляется благосклонно и переворачивается под одеялом, чтобы прижаться спиной к груди. Осторожно притирается затылком к шее, чуть ниже кадыка. Находит огромную ладонь и опускает на свой живот, накрывая сверху своей рукой. Олег выдыхает только когда чувствует его как-то лишившиеся носков, оттого вмиг замёрзшие стопы, у себя на икрах. Не спорит и не ворчит. Ни когда ему оказывают такую честь. Саш, свет забыли выключить. А в ответ теснение ещё ближе и короткий энергетический выброс, от которого лампочка тут же послушно потухает. Который раз видит, и который раз удивляется. Действительно сильнейший. — Тогда за двоих. Александр внезапно открывает глаза и лишь с помощью огромного жизненного опыта и ещё большей силы воли не подрывается с места, дабы забиться в тёмный дальний угол и запустить пальцы в волосы да посильнее. Те времена с подобным переживанием кошмаров давно прошли. В горле пересохло, во рту — привкус пепла. В кошмаре они с Олегом были заперты под водой, обречённые на гибель из-за нехватки кислорода. Откуда пепел — не очень понятно, может, ещё после последней сигареты остался, а может, больное сознание с ним снова играет в игры на выживание. Сердце колотится как птица в клетке. Вокруг — непроглядная тьма, окутывающая его липким страхом. Может, кошмар в кошмаре? Сейчас комната снова за секунды наполнится водой, снова они будут под потолком делать последние вдохи, снова Саша опустится на дно первым, когда услышит сирены и крики спасателей. Олежу должны вытащить в любом случае, а его, ну, надежда хоть на красивые похороны. А картинки-обрывки перед глазами всё продолжают крутиться детской каруселью: ледяная вода, затопившая их родную квартиру, мрачная темнота над головой, покалывание всего тела от ледяной воды и ощущение, что им не хватает воздуха. Животный мерзкий ужас перед неминуемой смертью. И Олег… Олег был рядом. Единственный, кто выжил в этом ужасном потопе. Единственный, кто, тихо прохрипев, усиливает хватку на его талии и мычит коротко, вкладывая в этот звук и «Ну чё тебе не спится-то вечно, а?» и «Что случилось, любовь моя?» одновременно. Смысла нет объяснять, почувствует всё ещё до того, как Саша слова в предложения соберёт, если не уже, но… Чёрт возьми, неужели в поисках защиты на него совсем залез? Стыд-то какой, совсем уже что ли тряпка? — Прости, я тебя придавил… — Не придумывай, душа моя, всё хорошо. Спи дальше, это просто дурной сон. Никто в этом клоповнике тонуть не собирается, тем более мы с тобой. — Мне лучше на вторую, тебе со мной тесно… — Ш-ш-ш, Сашуль, не говори глупости, дай себе отдохнуть… Но Саша — упёртый баран, всегда им был и будет даже на пороге смерти. Проблема только в том, что Олег от него особо далеко не ушёл. На каждую попытку сдвинуться его прижимают всё ближе, на каждый укус отвечают нежным поцелуем в макушку и щекотливым поглаживанием лопаток. Всё же как-то умудряется сдвинуться по постели, точнее, по Олегу вверх, чтобы столкнуться с ним нос к носу. Один взмах руки, и лампа снова зажигается. Они оба щурятся, как какие-то нарики, обнаруженные ментами и ослеплённые их же фонариками, но даже так от взгляда Саши не утаивается, какие у его брата уставшие, покрасневшие и просто заёбанные глаза. Не такие, как у только проснувшегося человека, пускай даже таким, с лёгким флёром экстрима способом. — Подожди, а почему ты так быстро проснулся? Обычно тебя пушечным выстрелом не поднять. Только честно, а то я щас… — Да как-то не получается заснуть, я просто с закрытыми глазами лежу и иногда на пять минут отключаюсь, но каждый раз обратно вытягивает… Наверное, чувствовал, что у тебя опять какая-то хуйня в голове. Ну, не твоя хуйня, а… Короче, ты понял, — такой всегда забавный, когда пытается мысли в кучку собрать. Саша не может удержаться от лёгкого, почти детского поцелуя. Олег от него тут же вжимает голову в подушку и хмурится недовольно. Не брезгует, просто не любит как-то физически взаимодействовать в этой плоскости, когда нихуя не соображает. «Так есть шанс, что я про что-то забуду или не вспомню, а я хочу каждую секунду с тобой помнить», — романтик до мозга костей и мастер спорта по смущению собственного брата. — Понял. Прости. Хочешь колыбельную как компенсацию за причинённый ущерб? — Ту самую? — Ага. — Хочу. — Тогда давай чутка поменяемся местами… Олег чуть вдавливает его в постель так, что даже сквозь матрас начинает ощущаться каркас скрипучей кровати, но Саша даже в мыслях не позволяет себе на этом акцентировать внимание. Сейчас его единственный ориентир — его любимый. Чтобы ему было комфортно, тепло и удобно. Одной рукой зарывается ему в волосы, тут же принимаясь почёсывать затылок, пока не начинает доноситься лёгкое ворчание-мурчание, второй снова выключает свет, после чего опускает её чуть выше так обожаемой им задницы. Боже, как она там пелась…

Баю бай

Засыпай

Глазки свои

Закрывай

Ночь пришла

Спать пора

Новый день

Ждёт тебя

Баю бай

Засыпай

Сберегу

Я тебя

После третьего запевания дыхание у Олега совсем затихает, как и все мелкие, почти незаметные телодвижения. Даже аура оседает вокруг него прочной скорлупой и намертво застывает, как какая-нибудь глина, или, что больше подходит по характеру, как уложенный ровным слоем без единого холмика бетон. Всё, уснул. А радость-то появляется на душе совсем как в детстве, когда прибегал из своей комнаты, запрыгивал под одеяло, жался всем маленьким трясущимся тельцем и крайне старательно пытался объяснить, что же такого ужасного ему приснилось на этот раз. И вот прошло уже двадцать лет, а они всё так же спят в одной постели, Олег всё так же к нему жмётся, а Саша всё так же продолжает напевать колыбельную просто потому, что в аккомпанемент с тихим сердцебиением брата он начинает так сам себя убаюкивать. Хотя бы в этом они не изменились. Очередной и определённо не последний поцелуй печатью ставится где-то среди пушистых полей его локонов. — Спи спокойно, мой принц ночи, покуда я, твой король сумрака, буду этот и последующие твои сны сторожить.