Как Генрих смысл жизни искал

      Генрих       Как же хорошо, когда вокруг тишь да гладь, мир да благодать… Даже как-то подозрительно это всё. Мдя, разучились вы, герр Генрих, радоваться прекрасному. Все ищете какой-то подвох, а его все нет и нет. Вам бы радоваться, а вы все смотрите по сторонам. А радоваться-то есть чему.       Мор с Никифором объявили временное перемирие. Хотя, по началу, когда волчара приходил, Хрумка пытался нос воротить. Гордость все показывал. На то он и кошак, чтобы носом к верху и хвост пистолетом. Но нас с Миром так просто не провести, так что подколок было не избежать. У нас же все было прекрасно. Временами этого ведьмака посещали какие-то грустные мыслишки, но я их сразу же отгонял. Правда, самого эти самые мыслишки посещают.       Я не боюсь, что он полюбит другого. Не боюсь, что я перестану любить. Меня другие черти жрут. Все мне кажется, вот-вот и закончится моя лесная сказка. Открою электронную почту, а там… Прощай лес – здравствуй родина. Да и ранение моё делу только мешало. Чтобы сволочь ту посадить, Никитос все сделал. Жаль только, это может ускорить процесс моего возвращения. А меня туда совсем не тянет…       Там мой дом, семья, какое-то подобие жизни. Я бы смело мог забрать Мирослава с собой. Чего уж говорить, я даже готов Никифора терпеть и там. Но знаю. Как бы я ему не нравился – этот лес он не бросит. Плевать ему на людей, на блага цивилизации. Не сможет он так далеко жить. Чужое ему там все будет. Перед выбором я его ставить не хочу. Ему-то есть что терять, а мне… Не хочу об этом думать. Лучше наслаждаться счастьем, пока не отобрали.       Хватит депрессивные мысли. Кыш! Это все потому, что мой зеленый ниндзя снова в лес укатил, проверять не наставил ли кто капканов. Лично проверял, чтобы с Сарханом шел. Знаю я этого. Не за цветочками же идет. Правда, в ответ заданий получил. Квест называется «Почувствуй себя Золушкой». Кто бы знал, каким боком эти задания мне вылезут.       Задание первое. Встань в пять утра, метнись на другой конец поселка к дяде Жоре за мясом. Потому что прожорливая скотина кошачьего вида все сожрала. Эта же скотина меня в половину четвертого утра попыталась разбудить, за что получил книжкой в лоб с размаху. И вообще, жрет все он, а идти мне? Не честно. Тут от Мира мне был ответ в записке. «Этот гад домой ничего не донесёт. По дороге сожрет, а мне потом лечи от переедания». Аргумент. Пришлось вставать. От Никифора отвязаться не получилось. Спасибо хоть Мор согласился мне помочь, нормальные куски выбрать. Как итог, эта пушистая парочка чуть все мясо у дядьки не купила. Я же тихонько в тенечке сон досматривал, под спор «Что вкуснее: лопатка или вырезка?». Когда настал мой черед отвечать, я же толком не проснувшись, ляпнул «колбаски». В общем, теперь мне мясо никто не доверит выбирать. Да я и не просился как-то…       Задание номер два. Вот тут Мирослав подошел к делу с Фантазией! Нужно было собрать некоторые лекарственные травы. Нашел кого послать. Естественно, этим в одиночку я заниматься не стал. Если бы я знал, какой из Никифора травник - в жизни бы с собой не взял и Мора не отпускал. Этот паразит только налакаться и гадостью обожраться может. А Мирослав будто предупредить не мог? Отправил за травками дитя каменных джунглей и недоцелителя. Если бы не Таисия, которую вдруг осенило пройтись по лесу, мы б налечили… Как она сказала, до статьи сто пятой.       В общем, заданию номер три я был даже как-то рад. Плевое дело. Возьми разложи все это в сушилке. Ну я и сделал. К этому моменту плечо разнылось – жуть. И пока противник химозы отвлекся на перекус, куда ж без него, я быстро метнулся к Таисии за таблетками. Сил моих нет всякую горькую-кислую-древесную гадость ради пользы жевать. Ранний подъем, боль в плече, лекарства, все разом сморило меня. И так мне спалось сладко, пока скулеж под ухом не разбудил.       Вот так я обзавелся заданием номер четыре… Оказывается, Никифор додумался что-то в лесу попробовать. И это существо называло меня неприспособленным идиотом. Естественно, ему стало плохо. И вот, что я могу сказать. Нет ничего хуже, чем болеющий кошак. Особенно, если он говорящий. Никогда бы не подумал, что пушистики могут быть такими мастерами матного дела.       - Ты можешь конкретно сказать. Что у тебя болит? – в который раз пытался добиться ответа я. Сначала этот скот мычал, потом материл, теперь сопит. Сидит за столом, головой мебель поддерживает. Видимо, боится, что та упадет без его помощи. – Или ты совсем говорить разучился?       - Черт, - ясно, новая порция ругательств. Остается только вздыхать и надеяться, что в этот раз я получу ответ на свой вопрос. – Как мне херово…       - «Херово» - это плохо. Но хотелось бы конкретики. А то, вдруг, ты не продержишься до прихода Мира. А Таисия Николаевна для тебя, Хрумка, не вариант, - Никифор кивнул. Ну правильно, человек-то он всего лишь на половину. – Так что дерзай Хрум, соберись. Потому что я орать как Мор не умею. Вряд ли кто к тебе на помощь кроме меня успеет.       - Блин… чувствовал же, что не надо пробовать те ягоды.       - Ага, отравился наш пушистик, - полез я за аптечкой. Вот только средства те Никифор глотать отказывался наотрез. Мдя. И это я ещё противный пациент. – И что это значит?       - Ты серьезно хочешь впихнуть в меня эту химозу? Да ни в жизнь. Я лучше сдохну, как тварь последня. А на могилке порошу написать – «зверски убитый эскулапом-рукожопом».       - Хорошо, что ты предлагаешь?       - У Марфы в погребе есть нужные травы, - тяжело задышал рысь, - их надо достать. Они в банке с голубой ленточкой… там… рядом.       - А если я не то принесу? Давай ты сам, а я тебе помогу.       - Ты издеваешься? Я туда в здравии зайти не мог…       - Ладно, ладно. Понял я. Острый нюх, высокомерный нрав, упертый зад. Можешь не напоминать. Сейчас принесу. Но учти, случись что – я не виноват.       «Принесу» - это ещё громко сказано. Погреб Марфы – это тот ещё квест. Подземелье дракона-травника. Куча всяких банок, мешочков, бутылок. Ещё и запах затхлости. Да тут мне дышать тяжело! Чего уж говорить про этого. Подсвечивая путь телефоном, я искал заветную баночку. Ровненькие ряды с какой-то гадостью. Клянусь, я даже маринованных лягушек видел. К сожалению, на банке была красная ленточка. Я бы не отказался бы от такого шоу. В общем, мне уже самому порядком тяжело дышалось, а эта баночка так и не находилась. Нет. Надо на свежий воздух.       Так ступеньки. Раз ступенька. Два ступенька. Повеяло свободой и тут… Голубая ленточка! Вот и спрашивается. На кой я лез вниз, если эта баночка была рядом. В прямом смысле этого слова. Мдя, ничего не скажешь. Генрих очень внимательный.       Одна беда. Подцепить баночку и не свалится – то ещё приключение. Нет бы выключить телефон и взять вещь. Нет. Генрих легких путей не ищет. Балансируя на старенькой, хоть и вполне устойчивой, лесенке я тянусь к своей цели. Банка была немного тяжелее, чем я предполагал. Пальцы то и дело соскальзывали. Но тут, удача улыбнулась мне… гаденько так. Потому что банка стояла на какой-то доске, которая завалилась и опрокинула вторую. Естественно, та улетела вниз и разбилась.       - Scheiße, - откашливаясь от неизвестной пыли, я поспешил на верх. Мало ли, что я разбил. А, вдруг, споры сибирской язвы?!       - Ты что там перекинул слон? - пыль поднялась так высоко, что и Никифор расчихался. Отлично. Если что, умирать вместе будем. – Какая ленточка была на той банке?       - Не помню, - попытался напрячь память. Не помню совсем. В одном я был уверен, это было что-то яркое. Почти неоновое. – Может, желтая или зеленая.       Никифор задумался, вспоминая мудреную систему Марфы и махнул рукой. Ладно. Не умру, и на том спасибо. Надо только отмыться от всей этой гадости…

* * *

      Как Генрих ушел в душ парень видел, но как он выходил – нет. Когда собственные болячки стали исчезать, вернулся здравый смысл. Он явно желал что-то сказать хозяину. Жаль только, что Никифор разум слушал не часто, поэтому не обращал внимания на позывы. Или же он хотел, чтобы это произошло?       Природа за окном утихала. Тишь да гладь. Правда, на душе не было спокойствия. Когда со стороны реки послышались крики птиц, так вообще, потряхивать стало. Никифор все списал на болезнь и разыгравшуюся фантазию. Наверняка какая-то из собак разыгралась. Но вместо злых криков в сторону мохнатых нарушителей спокойствия, до ушей донесся голос полный недовольства. Знакомый. Не сказать, что Никифор горел желанием гулять по округе в темный час. Но пошел. Не прогадал, оно того стоило.       Картина предстала уморительная. Взрослый и зрелый мужчина скакал между водными зарослями что-то приговаривая себе под нос. С таким энтузиазмом разрывал рогоз, явно оставляя болезненные борозды на руках. Никифор бы и дальше наблюдал за столь интересной картиной, если бы его не заметили. Птицы, увидев друга спасителя леса, ринулись к нему. Хлопая крыльями и летая у головы, они требовали одного. Убрать вандала. Что оказалось не так просто.       Генрих не просто отказывался уходить. Он категорически не желал покидать свои новые угодья. Нет, Никифор рад был бы. Но получить несколько подзатыльников от птиц, а потом ещё и от Мира. В общем, надо.       Какие только ругательства не вспоминал рысь. От старинных простых, до вычурных зэковских. Но Генрих так и оставался на месте. Из небольшого спора, парень узнал для чего немец решил стать врагом пернатых. Он пришел помыться! А там заросли! Кошмар. Произвол. Какие-либо здравые доводы Генрих отметал сразу же. Да какая же это заводь, это ванная. Вон и душевой шланг, правда он почему-то в виде ивы. Но он же! Ещё и воды горячей нет. Наверное, бойлер сломался (Это у тебя кукуха сломалась! Придурок!). Хорошо, спор грел не хуже всякого нагревателя.       Если бои за заросли Никифор явно проигрывал, то бой за раздевание – нет уж. Генрих только об этом не знал. Когда места стало достаточно, с чувством выполненного долга, мужчина стал стягивать одежду. Тут рысь пожалел, что из-за временного недуга ему не обратиться. Так бы вмиг когти в зад да домой волоком. Но зарычал Никифор знатно. Громко. Все птицы в округе разлетелись в стороны. Ну их, психов этих. Они дом в другом месте найдут. А этому хоть бы что. Стоит штаны стянуть пытается. Рысь молча стоять не стал. Пусть голым задом перед любимым светит, где он есть только. А у рыси тонкая душевная организация, ещё загрызет ненароком. Отвоевать штаны удалось, ценой собственной чистоты. Но вскоре, под конвоем злющего парня с душком тины, Генрих шел домой. И диву давался. Как это дом увеличился в размерах.       Только когда они переступили порог, Никифор выдохнул. Рано. Приключения на берегу – это лишь прелюдия. Взгляд зацепился за один из дневников деда Станислава и тут мужчину понесло с новой силой. Нет, рысь слышал не мало сказок и преданий за свою жизнь. Но этот сказочник… Парень даже не знал – чего он хочет больше. Убить или послушать. Веселее всего давалась история Владычицы недр земли. Откопав где-то балдахин ярко зеленого цвета, Генрих важно выхаживал из комнаты в комнату. Отзывался лишь на «Мать Владычица». И всё эта хозяйка недр подземных хотела знать. Где же её атрибуты власти. В голову рыси лез лишь нефритовый жезл, но тот и так был в штанах. Отвечать, что же это такое – хозяйка отказывалась наотрез. Те силу свои великую потеряют.       Символ внеземной силы отыскался весьма неожиданно. Это «великое» воссоединение парень заснял на камеру. Мирослав словам не поверит.       Ох уж это воссоединение. Стоит начать с того, что Никифора чуть не убили во время поисков. «Столь велика (Да ты ж мужик Генрих! МУ-ЖИ-К! Да чтоб у тебя все упало да больше не вставало!) горечь моей утраты. Где же ты, мой чудный артефакт. Болит моё сердечко (Господи, вырви мне уши) за тебя. Эх, где же ты, где. Счастье моё». Как же хорошо, что камера лежала неподалеку и у Никифора теперь есть видео-оправдание, если нервы не выдержат. Или эта хозяйка сама не убьется. Что куда вероятнее. Столько раз головой в шкафы влетать. Нет, первых три раза Никифор честно боролся за сохранность черепной коробки. А потом плюнул на это дело, вывалился на кресле и стал смотреть шоу. На пятой встрече с деревянной поверхностью голубой плюшевый заяц, что покоился где-то сверху, упал под ноги Генриху. Сколько счастья было в голосе владычицы (Ай! Сука, Генрих, если я оглохну, я тебя убью. Лично в усадьбу каменную запихну). Генрих даже немного всплакнул. Но счастье было столь велико, что Владычица принялась выплясывать вальс с этим зайцем по комнате. А сколько ласковых слов услышал этот кусок ткани, набитый ватой.       В общем, скрип входной двери Никифор встретил, виляя хвостом. И это при том, что не в обличии рыси.       - Что за? – весьма поэтично выразился Мир на представшую картину.       В уголке, на кресле, восседал серый Никифор. Тоскливым взглядом он следил за бодро гарцующим (А, так это вальс был) Генрихом в ядерно-зеленой гардине. Кстати, о нём. Мирослав даже сходу не ответил бы, что пугало больше. Внешний вид, пыльный заяц в объятиях, или бешенная улыбка любимого. К рыси вопросов не было, он и не в таком виде домой приползал. В общем, вопросов море, а ответов – ноль. Пора восполнить пробелы.       - Кто бы знал, - вздохнул Никифор и отвернулся. Неизвестно как Генриха, а вот его уже изрядно мутило от этих кругов. – Он сказал, я в душ. А потом, слышу. На берегу птицы заорали. Прихожу – он камыш ломает, пернатых пугает. Эти крылатые как увидели меня, давай крыльями лупасить. Будто это я у них шарюсь. Требовали, чтобы я этого забрал. Ну, с горем пополам, забрал. И вот…       - Скажи, пожалуйста, вас можно двоих дома оставить. Чтобы без приключений?       - А чего я-то?! – крикнул Никифор так, что великая особа обратила свой взор на них.       - Муж мой любимый!       Тут же отправил в дальний полет игрушку и в два прыжка сел напротив Мира.       - Как же я скучал по тебе, - о, наконец-то вспомнил, что мужик. – Где же ты пропадал? Моё сердце разрывалось от тоски и переживаний. Этот негодник, - я вообще-то тебя спасал, - он забрал мои силы. Как же я без чар своих…       - И кто же ты?       - Как кто? Я – царь медной горы! – пафосно заявил Генрих, даже нос задрал. Для большей достоверности. – А ты муж мой, возлюбленный! Волею злодейки судьбы изгнали нас из земель родных. За любовь нашу. За чувства чистые. Я так боролся за твой яркий и счастливый взор цвета ночного неба. Никакие боли не страшны мне были за улыбку твою, ярче света лунного. Я твоё Солнце, а ты моя Луна. Хочешь, поклянусь жизнью своей вновь. Никого больше тебя не любил я. Ты мой свет, моё сердце, моё дыхание. Моя жизнь.       - Так, всё, я сливаюсь. Надоел мне этот, царь. Мир теперь твоя очередь с ним нянчиться. Надо кошачьей мяты пожевать.       - Я тебе пожую, - крикнул в спину Мир. Он бы и пнул, но путь перегородил один немного неадекватный Царь. – Генрих, а давай я тебе сделаю чайку. Вкусный. С медом и малинкой.       О том, что в этом самом чайке ни малинки, ни самого чая не будет, Мир решил пока умолчать. Мало ли. Генрих в последнее время в плане лекарств стал вообще невыносим. А сладкое тот любил. Вот и не заметил подвоха и смело согласился.       Постепенно отвар стал действовать и к Генриху начал возвращаться человеческий вид.       - Ну, и что это было? – спросил брюнет, когда взгляд мужчины стал более осмысленный.       - Это ты у меня спрашиваешь? Я вот сейчас думаю о последних трех-четырех часах своей жизни и понять не могу. Что это было… - понесло Генриха. – Вот мы говорим с Никифором, он свои лечебные травы жует. Я в ванную. Хлоп. И будто я другой человек. В глазах плывет, по сторонам смотрю. И в голове мысль, я ж помыться хотел. Чего я тут забыл. Мне ж в ванную надо. Ну я и пошел.       Мирослав честно пытался быть серьезным. Но выражение полного недоумения в исполнении немца – это нечто. Пока что выходило маскировать редкие смешки под кашель, но чуял он. Предстоит долгий ржач.       - И все понять не мог, чего у нас ванной столько птиц развелось. И главное, откуда? Я их прогоняю, а они в ответ крыльями машут. На меня кидаются. Вот это наглость! Ещё и заросло все. Мне ж даже в голову не пришло, что я на улице. Ой, мама… - к недоумению добавились нотки страха. – Это ж, если бы не Хрумка, я б голый зад на весь поселок засветил бы. А я ему лепешкой тины в лоб зарядил за это. Не хороший я человек.       - Ага, - просипел Мир, - редиска.       - Чего? – парень отвечать не спешил, он уже бился в конвульсиях от тихого смеха. – Вот ты смеешься. А я такого не творил со времен молодости. Хорошо, что у моего позора только один свидетель.       - Я б не зарекался. Твои танцы с зайцем Никифор заснять успел. Так что как минимум ещё трое этот шедевр увидят…       - Вот умеешь ты, Мирослав, поддержать. У твоего парня горе. Он какой-то гадостью в твоем погребе отравился. А тебе все «ха-ха».       - Да ладно тебе. Раз отвар сразу же помог – это ты спорами отравился. Догадываюсь я, какую банку ты разбил. Сам её порывался выбросить несколько раз. Но местные шалопаи про тайну желтой ленточки знают, даже знают, как эти споры выглядят. Я уже пару раз так тупил. Одна мамаша меня потом чуть не зарубила. Когда её чадо в больницу с сильными повреждениями легких попало. Это ж один раз – не опасно. За неделю на свежем воздухе быстро восстановишься. А вот если постоянно нюхать. Ай, не важно. Знаешь, твои рассказы – это все безумно весело и интересно. Но. Меня больше интересует другой эпизод, уважаемый, Царь медной горы. Не проясните ли?       Генрих всем своим видом пытался продемонстрировать известный триптих с обезьянками. Как-то разом у него ухудшился слух, стал нем, зрение стало падать куда-то вниз. И вообще, это не он. Это все страшные споры из банки с, чтоб её, желтой ленточкой! Но думалось мужчине, что Мирослав умолчал какую-то деталь о содержимом. Ведь мог же, просто списать все на банку – и все. Нет же. Смотрит так лукаво. На Генриха так только маман смотрела в детстве. Когда уже знала, что натворил, а молчала. Ждала, когда сознается. Но он же не маленький мальчик, так что будет сражаться до последнего! Забыл только, что и у Мирослава методы могут быть разные.       - Чего молчим?       Откровенно забавлялся парень, а Генрих словно в камень обратился. Чем Мирослав стал пользоваться. Это ж так удобно, когда твоя жертва пытается слиться с окружением. Только и делает, что взгляд прячет и через раз дышит. Ручки на коленках взглядом сквозь стол сверлит.       - Я ж все-равно из тебя правду выбью…       Прошептал на ухо, а мужчину в жар бросило. Казалось бы, легкое прикосновение, едва ощутимое. Но Генрих продолжал играть роль статуи – сидел и не рыпался.       - Генрих…       Промурчал Мирослав за спиной. Его волосы слегка прошлись по шее. По телу пробежалась новая волна мурашек. И все, сволочи, бежали в одном направлении. Кажется, Генрих догадался. О чем молчал его ведьмак.       - А есть у этих спор побочный эффект… кроме галлюцинаций?       Парень промолчал. Спиной немец ощущал, как тот улыбается. Вот ей богу, ведьмак. Только они могут так просто перекидывать ногу через тело и вклиниваться в несчастные двадцать сантиметров между мужчиной и столом. А эти безумные изгибы и манящий лукавый взгляд. Генрих был готов поклясться, что во время возбуждения темно-карие глаза превращались в бесконечную тьму. И каждый раз он кидался в этот омут с головой, ни разу не устоял. Да и как тут устоять, когда от одного голоса теснота в штанах и слюна, словно он оголодавший зверь. Так бы и закусал, если бы не нравился. А так, хотелось растягивать момент, смаковать каждый сантиметр кожи. Ловить малейшие вздохи или перемены. Вот бы ещё одежда не мешала.       Генрих был бы рад преступить к главному, но был резко прерван. Мир больно оттянул голову за волосы и уставился безумным взглядом. Глаза в глаза.       - Пока не услышу ответ – ничего не будет.       - И что же ты хочешь услышать? – сорвался Генрих. – То, что мне с одного взгляда твоего, нереального, крышу снесло. Как меня с ума сводили эти эротические сны в моей голове. Да меня так никогда и не с кем, - Мир отпустил руку, и он снова припал к желанному телу. – Ты не человек, Мирослав. Нет. Ты что-то нереальное. Наваждение. Наркотик. Или ты хочешь услышать о том, как я тут чуть не подох, когда ты пропал. О том, как боялся через те чертовы штуки шаманские проходить. Вдруг тебе плевать. Как мозги себе долбал, чтобы просто сказать.       Мирослав ничего не отвечал. Молча стянул с себя футболку и прогнулся под бесконечными поцелуями. В голову закралась мысль, что старый стол не выдержит их приключений. Плевать. Появится повод поменять мебель. Сейчас его интересовала безумная страсть и желание.       Генрих не мог объяснить себе. Как? Как можно кончить от простых поцелуев, как можно потерять голову от одного взгляда. Как можно с ходу сорваться на бешенный ритм и ловить кайф. С Мирославом он мог всё. Они чувствовали друг друга без слов. Могли часами лежать в кровати, а могли устроить сеанс обоюдных ласк и нежностей. Или же устроить безумный трах на столе. Дико, развратно, чисто на животных инстинктах. Толком не сняв одежды. С грубыми касаниями, бороздами на плечах и спине. И не было смысла в их действиях, логики. Они просто жили.       Кожа к коже. Тяжелое дыхание. И нет больше переживаний. Нет тех страхов, что посещают их двоих. Нет ничего, кроме них. Нет времени, пространства. Есть только Мирослав и Генрих. Потерявший смысл жизни иностранец и обычный парень с недо-шизофренией.