Глава 1
21 апреля 2023 г., 13:00
Одним осенним вечером Боромир решает наведаться в нижние районы города.
Он не приходит к решению сразу; скорее, оно накапливается в течение дня. Выполняя привычные обязанности, он внезапно ловит себя на том, что то и дело огрызается на своих гвардейцев и каждая мелочь кажется ужасно раздражающей. К тому времени, когда солнце начинает клониться к горизонту, он уже твёрдо знает, чем займётся этой ночью.
В тот вечер он по обыкновению ужинает вместе со своими людьми. Еда в цитадели гораздо лучше, чем в казармах, но изысканные восточные пряности не могут растопить холод отцовского стола. Куда уж лучше непринуждённо сидеть в общей столовой, обмениваясь добродушными шутками с солдатами и уплетая сытное рагу. Он берет ломоть черного хлеба, собирая со дна миски остатки соуса, и если его корочка жёстче, чем подошва ботинка, то… по крайней мере, Боромир здесь среди друзей, с которыми он может поделиться всем чем угодно.
За исключением того, что его по-настоящему волнует.
Когда мужчины доедают рагу и не без досады признают невозможность разгрызть даже размоченные хлебные корки, взгляд Боромира начинает скользить к двери. Спина покрывается беспокойными мурашками, а живот поджимается, словно при тошноте, — но так всегда и бывает перед тем, как он решается пойти туда.
Чем скорее он уйдёт — тем лучше.
Когда его заместитель начинает подбивать окружающих поиграть в кости, Боромир залпом осушает остатки эля и решительно ставит кружку на стол.
— Только не продуй всё жалование за один раз, Падрион, — на всякий случай предупреждает он.
Падрион лишь насмешливо фыркает:
— С вами мне это точно не грозит, капитан.
Боромир закатывает глаза; в последний раз, когда он решился сыграть с ним, то проигрался в пух и прах и чуть ли не остался должен.
— Я бы с радостью, но сегодня вечером у меня дела на нижних ярусах. — С этими словами он встаёт из-за стола, не потрудившись изобразить разочарование из-за того, что пропускает игру.
Падрион уважительно присвистывает, в то время как Хадор тихонько произносит какую-то скабрёзность, заставляющую Алага и Алрвелдира расхохотаться. Все они думают, что в трущобы он регулярно бегает к своей тщательно скрываемой от отца зазнобе. Для человека его возраста и положения это достаточно безобидный проступок; у него нет ни жены, ни должности, ради которой он должен смирять плотские порывы. Так что никто не упрекнёт его в наличии низкородной любовницы. А даже если и упрекнёт, то не так, как за то, чем он на самом деле занимается.
Боромир на мгновение замирает у порога и оглядывается через плечо, прежде чем уйти. Алрвелдир вальяжно салютует на прощание, Хадор понимающе ухмыляется, а Падрион уже успел убрать тарелки и разложить кости для игры. Что бы они подумали, если бы узнали правду?
Он глубже натягивает капюшон, прежде чем распахнуть дверь и решительно выйти в ночь. Пусть они никогда не узнают.
***
У этой таверны нет имени или, по крайней мере, Боромиру никогда не доводилось его слышать. Другие трактиры в нижних кольцах города с гордостью вывешивают свои названия на резных указателях над дверями; выветренное дерево раскрашено в завлекательные цвета и снабжено примитивными рисунками для тех, кто не умеет читать. Но конкретно это заведение не нуждалось в случайных посетителях с улицы. Он знает таверну исключительно как место, куда он отправляется, чтобы поддаться порывам, которых ему не следовало бы испытывать. Место, куда он тайком уходит после бессонных ночей в разворошённой постели. Место, куда он идёт, чтобы заглушить голоса в голове, успокоить тело настолько, чтобы не срываться на окружающих и спокойно заниматься своими обязанностями в течение следующего дня. Место, куда никогда не должен ходить сын наместника. И всё же Боромир здесь. Снова. Он сам себе отвратителен. Помнится, когда-то ему хватало смелости мысленно клясться, что вот этот самый визит сюда станет последним. Но проходили годы, годы регулярных тайных посещений таверны каждые несколько месяцев, а тоска в его сердце и нутре не исчезла. Таверна втиснута между двумя более высокими и представительными — по меркам нижних ярусов — зданиями и слегка отодвинута от мостовой, так что входная дверь постоянно погружена в темноту. В мутных окнах не виднелось ничего, кроме пыльных тяжёлых штор и слабого отблеска мерцающих свечей внутри. Вряд ли в подобное место кто-то решит сунуться даже из любопытства. Боромир открывает дверь и переступает порог, в который раз мысленно подмечая, что таверна изнутри выглядит так же мрачно и бедно, как снаружи. Она представляет собой длинный узкий зал. У одной из стен ютится грязноватая стойка, а оставшееся место занимает множество шатких столов и стульев. В дальней части зала находится погруженная в темноту лестница, ведущая к комнатам, сдаваемым как на целую ночь, так и на пару часов. Последнее, к слову, пользуется гораздо большим спросом, ведь свидания в подобных местах не отличаются особой продолжительностью. У Боромира имеется выверенный годами чёткий план действий: войти, быстро оглядеть помещение на наличие знакомых лиц и, убедившись, что никого из них здесь нет, занять привычное место у стойки. Взять кружку эля, к которому он даже не притрагивается, и ждать, пока не встретится взглядом с одним из мужчин. А уже после этого вместе с ним уйти наверх, в отдельную комнату, или другое место неподалёку, где успел остановиться его сегодняшний спутник. Его нисколько не волнуют внешний вид и манеры местной публики, ведь он приходит сюда не за этим. Он просто хочет унять зуд, высосать яд из застаревшей раны, чтобы на следующий день спокойно заняться делами — так что это даже хорошо, что он не находит никого из своих партнёров привлекательным. Боромир ожидает, что сегодня всё пройдёт точно так же. И поэтому он поражённо замирает, когда видит мужчину, сидящего за столом прямо напротив стойки. Даже принимая во внимание, что тот сидит, Боромир может безошибочно определить высокий рост мужчины. Он восседает на грубосколоченном стуле, словно король на троне, и неспешно курит трубку; тлеющие угли вспыхивают в такт дыханию, отбрасывая красноватые блики на челюсть и отражаясь в глазах, абсолютно черных в полумраке зала. Боромир мало что может разглядеть с этого ракурса, но от того, что он видит, у него пересыхает в горле. Каждый выступающий участок кожи, каждый намёк на скрытую под дорожными одеждами фигуру буквально кричат о хорошо сложенном и закалённом в боях воине. Меч и охотничий нож висят при бедре явно не для красоты; интересно, как они выглядят в этих широких, уверенных руках? Каково ощутить эти руки на обнажённом теле? Желание обухом ударяет Боромира, и он бессилен что-либо сделать, кроме как стоять, заживо снедаемый собственной похотью. Он уже забыл, когда в последний раз чувствовал такую беспомощность, будто он ломанулся в самое сердце битвы без доспехов и с одним лишь сломанным копьём. И, как назло, мужчина пристально смотрит на него в ответ. — Ну здравствуй, — сдержанно кивает незнакомец; его голос низкий и звучный, будто колокол. — Выпей-ка со мной. Это дерзость даже для подобного места, и какая-то часть Боромира хочет взбрыкнуть и прикрикнуть на мужчину, мол, с чего он вообще взял, будто его компания здесь кому-либо интересна. Но эта часть ничтожно мала в сравнении с другой… жаждущей чего-то совершенно иного. Хорошо. В конце концов, именно поэтому он здесь. Набравшись храбрости, он направляется в сторону мужчины, попутно отмечая многочисленные заплатки на тёмно-зелёном плаще и стоптанные сапоги. Значит, путешественник, возможно, следопыт с севера… о лучшем он не мог и мечтать, приходя в таверну: завтра незнакомец уедет, и они больше никогда не встретятся. Нет никакого риска столкнуться с ним на площади или, упаси небеса, под сенью отцовских чертогов. Но завтра будет когда-то потом, а сегодня странник внимательно смотрит на него, тепло улыбаясь. Сглотнув, Боромир садится напротив. Их ноги соприкасаются под издевательски маленьком столом, и от такой мелочи внутри Боромира всё предательски переворачивается. Мужчина задумчиво склоняет голову к плечу. — Как тебя зовут? — спрашивает он. — Боромир, — и как только слова срываются с языка, ему хочется отвесить себе тяжёлый подзатыльник. Ещё никогда он не был настолько глуп, чтобы назваться настоящим именем. Он готовится к поражённо распахнутым глазам, в которых мелькает запоздалое узнавание, и с тупым ужасом гадает, насколько сильно к утру по городу расползётся слух о том, куда любит захаживать сын наместника. Но взгляд мужчины не меняется. Либо его имя ничего не значит для приезжего следопыта, либо он умеет хорошо держать лицо. — Рад встрече. Торонгил, — спустя пару мгновений представляется он, и Боромир разрывается между облегчением от того, что его секрет в безопасности, и разочарованием от того, что ему явно представились псевдонимом. — Меня уже давно не было в Гондоре, — невинно отмечает Торонгил, словно их пути пересеклись в обычном трактире. — О чём нынче шепчутся в городе? — Я пришёл сюда не языком трепать, — сквозь стиснутые зубы цедит Боромир. — Ты уже где-нибудь остановился, или мне заплатить за комнату? Глаза Торонгила прищуриваются, и Боромир с трудом подавляет настойчивое желание поёрзать на стуле; он чувствует себя луковицей, с которой скрупулёзно счищают слои шелухи, чтобы добраться до самой сути — сути, таящей в себе уязвимые постыдные желания, так старательно запрятанные в глубину. — У меня есть комната наверху, — наконец говорит Торонгил. Внезапное возбуждение, наполнившее его тело при столь простых словах, даже немного пугает. Встреча с этим мужчиной — всего лишь случайность, на его месте вполне мог оказаться кто-то другой… Боромир не должен чувствовать настолько сильный трепет от того, что собирается с ним уединиться. Он кашляет и указывает на лестницу. — Тогда пошли? Он вознаграждён тем же сводящим с ума взглядом, а затем Торонгил наклоняет голову в изысканном жесте, который почему-то кажется насмешливым. — Только после вас.***
Боромир поднимается по лестнице трактира с той смесью страха и предвкушения, которая обычно возникает перед сражением. Он сжимает и разжимает кулаки, а затем украдкой вытирает взмокшие ладони о штаны. Пройдя до середины лестницы он на мгновение останавливается, поддавшись растущему беспокойству; торопясь подняться наверх, он забыл спросить, в какой комнате остановился следопыт. — Последняя слева, — дыхание Торонгила опаляет ухо и щекочет волосы на затылке. Боромир вздрагивает и направляется к указанной двери. Он поднимает ржавый засов и толкает деревянную створку; она с громким скрипом открывается внутрь. Шум заставляет его чуть ли не подскочить на месте, взгляд судорожно мечется по коридору, но если в этот час здесь есть и другие посетители, они не собираются из-за каждого шороха выскакивать из комнаты. Всё в порядке, они одни. Но Боромир всё равно предпочитает переступить порог как можно быстрее. Никто не приходит в безымянную таверну ради уюта и удобного ночлега. Комната маленькая и тёмная, одну из стен занимает покатая крыша из неотёсанного дерева, достаточно низкая, чтобы хорошенько приложиться о неё головой. Кровать стоит в другом конце комнаты, упираясь изголовьем в голый камень, составляющий четвертую стену. Пол неровный, а единственный источник света — это чадящий огрызок, стоящий в блюдце на табурете рядом с постелью. И вот он снова здесь, в месте, куда поклялся не возвращаться. Боромир мгновение смотрит на кровать. При всех недостатках, простыни здесь всегда чистые, хотя и грубые. Он знает, о чём говорит, ведь не раз и не два утыкался в них лицом, когда дрожащие от напряжения колени и локти переставали держать. Позади раздаётся тихий скрип закрывающейся двери и щелчок внутреннего замка. А затем — слишком громкие шаги по дощатым половицам, что сразу становится понятно: Торонгил специально старается ступать тяжелее, чтобы не спугнуть его, словно дикого жеребца. Сделав глубокий вдох, Боромир готовится к знакомому яростному трению бёдер и попыткам повалить на пока ещё заправленную постель. Но ничего не происходит. Вместо этого Торонгил осторожно кладёт руку ему на плечо, вынуждая развернуться лицом к себе. С нежной улыбкой он поднимает другую руку, чтобы погладить Боромира по голове, как будто тот был чем-то драгоценным. У Боромира перехватывает дыхание, когда грубые пальцы проводят по линии его лба с почтением, совершенно не вяжущимся с ситуацией. И эта нежность действует как тычок под рёбра. — Поторапливайся, — пытаясь скрыть смущение, выплёвывает он. — У меня нет целой ночи. Торонгил понимающе усмехается: — Не бойся, я оставлю тебе достаточно времени, чтобы спокойно вернуться на верхние ярусы до того, как тебя начнёт разыскивать стража. Волосы на затылке разом встают дыбом. Это ловушка? Неужели его всё-таки узнали? — Как ты… — Ботинки, — терпеливо поясняет Торонгил. Боромир недоумённо хмурится. — Мои… ботинки? — Он опускает взгляд, но не видит в своей обуви ничего необычного. — Простые горожане не могут позволить себе расхаживать в бархатных башмаках. Да ещё в не самую сухую погоду, — улыбается Торонгил. — Полагаю, ты отпрыск знатного или, по крайней мере, богатого семейства, пришедший сюда прямо пешком, чтобы не привлекать лишнего внимания. Больше мне нечего сказать, так что можешь не волноваться. Боромир выдыхает, даже не пытаясь скрыть облегчения. — Итак, на чем я остановился? — Рука Торонгила опускается вниз и прижимается к челюсти Боромира, грубыми подушечками пальцев разглаживая его бороду. Торонгил наклоняется, как будто хочет поцеловаться, и, наверное, тут следовало осадить его — они не тайные возлюбленные из какой-нибудь старой сказки, — но Боромир оказывается бессильным перед жаром в глазах напротив, когда Торонгил накрывает его губы своими. Ох! Этого оказывается достаточным, чтобы заставить его всхлипнуть. Колкость щетины, твёрдость мужских губ… Боромир приоткрывает рот, позволяя Торонгилу запустить пальцы себе в волосы, путая их ещё больше. Его целовали в похоти; его целовали в отчаянной нужде и страсти, но никогда так. Медленно и нежно, заставляя таять под ловкими прикосновениями языка. Торонгил действует, словно у него впереди вся ночь или нет — целая жизнь, которую он хочет провести, целуясь с Боромиром. Нужно было это прекратить, но мысли о должном и правильном отходят на второй план в присутствии Торонгила. Поэтому Боромиру не остаётся ничего, кроме как признать поражение и позволить себя целовать, слишком ошеломлённый внезапной трепетностью прикосновения, чтобы сделать что-то ещё. Вскоре он и сам включается в происходящее, поднимает руки, чтобы вцепиться в залатанный плащ Торонгила, прикрывая глаза и полностью растворяясь в поцелуе. От каждого прикосновения губ Торонгила в животе разливается тепло. Жар возбуждения неуклонно растёт, грозя спалить всё вокруг; руки дрожат, а член твердеет. Он пытается погладить себя, но Торонгил мгновенно хватает его за запястье, останавливая движение на полпути. — Не так быстро, гондорец, — шепчет он едва заметно хриплым голосом. — Я сам хочу прикоснуться к тебе. Вспышка желания, поразившая Боромира, столь же внезапна, сколь и неожиданна. Властность в голосе и беспрекословность приказа… это воспламеняет его, и он не может удержаться от стона. Это заставляет Торонгила зарычать и просунуть ногу ему между бёдер, крепче притискивая к себе, пока он втягивает Боромира в другой, на сей раз не такой трепетный и сдержанный, поцелуй. Боромир ахает от внезапного прикосновения к ноющей промежности, абсурдно радуясь твёрдости чужого члена, недвусмысленно упирающегося в бедро. Наплевав на гордость, он нетерпеливо потирается о его ногу, однако этого мало. Ему больше всего на свете хочется ощутить прикосновение кожи к коже, без слоёв такой ненавистной сейчас одежды. Он неуклюже скользит пальцами по тунике Торонгила, который, поняв его намерение, торопливо стягивает её, чтобы потом, в свою очередь, избавить Боромира от плотных наручей и замысловатого узла пояса. Глаза Торонгила по-кошачьи мерцают в полумраке комнаты. — Нравится то, что ты видишь? — не отвлекаясь от своего занятия, игриво спрашивает он, и Боромиру следовало бы упрекнуть его за излишнюю самонадеянность, но он обнаруживает, что не может найтись с ответом. Ведь ему действительно нравится. По правде говоря, этого зрелища достаточно, чтобы привести его в почти экстазный трепет: тело Торонгила — сплошь литые мышцы, а кожа отливает манящим золотом даже при ничтожно тусклом освещении. Пальцы буквально зудят от желания прикоснуться. И словно этого мало, Торонгил одаривает его хитрой улыбкой и опускает руки к завязкам штанов. Боромир задерживает дыхание, когда Торонгил неспешно развязывает тесёмку и позволяет ткани съехать к щиколоткам, выставляя себя напоказ. Сердце Боромира пускается вскачь, и напряжение в паху становится практически невыносимым. Член у Торонгила длинный, толстый и уже наполовину твёрдый. Он хочет прикоснуться к нему. Он хочет… Сапоги Торонгила с глухим стуком падают на пол — и всё, больше нечего снимать: он полностью обнажён, от бледных сводов ступней до широкой груди и великолепного члена. И несмотря на то, что из них двоих именно Боромир остаётся одетым, он чувствует себя уязвимо голым под слишком внимательным взглядом светлых глаз. Это уже чересчур; во время двух последних посещений таверны его партнёры не утруждались раздеваниями, лишь приспускали штаны и только. Поэтому видеть Торонгила таким бесстыдным, таким полностью, восхитительно обнажённым, явно красующимся перед ним… Торонгил делает шаг и втягивает его в ещё один поцелуй, на этот раз точно голодный и влажный. — Как тебе больше нравится получать удовольствие? — отстранившись, спрашивает он; в его глазах темнеет желание. Вопрос обрушивается на Боромира как ушат ледяной воды, и он замирает в объятиях. — Я не женщина. Внезапное заявление приводит Торонгила в замешательство. — Очевидно, что нет, — после неловкой паузы признает он, — и я этому более чем рад. Но причём здесь постельные утехи? Проклятье, неужели ему придётся говорить это вслух? — Я не собираюсь играть женскую роль, — цедит он сквозь зубы. «И ты не должен», — хочется ему добавить, ведь Торонгил явно гордый воин, настоящий мужчина. Боромиру должна претить мысль, что кто-то вроде следопыта будет ему подставляться. Но вопреки всему от одного мимолётного образа этого позорно закипает кровь, и он придерживает язык, мысленно костеря себя за лицемерие. Да, он отказывается впадать в грех, но что с этого толку, если он подталкивает к нему другого? Должно быть, на его лице всё настолько красноречиво написано, потому что Торонгил отступает назад. Уголки его губ едва заметно опускаются, но уже в следующее мгновение он лукаво щурится, пускай и без особого тепла. — Знаешь, а я весьма не прочь прокатиться на тебе. Член Боромира заинтересованно дёргается, явно прельщённый подобной перспективой. Какая двуличность. — Мужчине не следует желать подобного, — вопреки реакции своего тела, всё-таки шепчет он. — Тогда, полагаю, ты ни разу не слышал, чем занимаются северяне долгими холодными ночами. — На губах Торонгила появляется кривая усмешка, а в глазах — нечто похожее на печаль. Он выглядит знающим. Слишком знающим. Боромир тяжело сглатывает. — Ну раз тебе всё равно… — говорит он, рассматривая противоположную стену. — Поступай как хочешь. — О, да ты развязываешь мне руки, — довольно мурлычет Торонгил, а затем он снова проникает в пространство Боромира, толкая его спиной к стене и возясь со шнуровкой туники. Боромир откидывает голову назад, чувствуя, как ловкие пальцы раздевают его догола. Твёрдый член другого мужчины вновь прижимается к бедру, так близко к его собственному члену, что ещё чуть-чуть и… Словно прочитав его мысли, Торонгил двигает бёдрами так, чтобы их члены соприкоснулись, и Боромир не может удержаться от крика. — Полагаю, ты уже достаточно возбуждён для моей задумки, — подмечает Торонгил, и Боромир переступает на месте, стягивая сапоги и выпутываясь из штанов. У него нет времени смущаться своей наготы, потому что Торонгил сразу же подтаскивает его к кровати и укладывает на неё. — Устраивайся поудобнее, — говорит он, забираясь на колени Боромира и вовлекая его в неаккуратный поцелуй. Боромир делает веленное и широко раскрытыми глазами наблюдает, как Торонгил слегка приподнимается, скользя ягодицами по его истекающему смазкой члену. Он моргает, пытаясь сосредоточиться. Разумеется, ему доводилось заниматься подобным, но эти случаи можно было пересчитать по пальцам: в абсолютном большинстве его партнёры предпочитали ограничиваться руками или, в качестве редкого исключения, ртами, но никак не… — Тебе не нужно… ах, то есть я не хочу причинять тебе боль. Торонгил закидывает голову назад и заливисто смеётся: — Мне приятно твоё беспокойство, но в нём нет необходимости. Я подготовился перед тем, как спуститься в зал. Похоть копьём пронизывает Боромира. Образ приходит абсолютно неожиданно: Торонгил лежит на этой самой кровати, широко раскинув ноги и умело растягивая себя пальцами. Был ли он громким и бесстыдным или зажимал свободной рукой рот, дабы не издать лишнего звука? Делал ли он это неспешно, наслаждаясь каждой секундой, или слишком предвкушал предстоящую ночь и ограничился лишь самым необходимым? Торонгил вёл себя как настоящий охотник, и то, как легко он угодил в расставленные силки… Эта мысль настолько ошеломляет Боромира, что он не замечает нехорошего блеска в глазах любовника и оказывается застигнут врасплох внезапно окутавшим его член тугим влажным теплом. Он ничего не может поделать со рвущимся из груди криком наслаждения. Его голова откидывается на матрас, а глаза закрываются, когда Торонгил опускается на него, дюйм за неумолимым дюймом. Он ничего не может сделать, кроме как лежать и принимать всё, что Торонгил сочтёт нужным ему дать. Когда он приходит в себя настолько, чтобы открыть глаза и посмотреть вверх, его встречает зрелище, которое точно останется с ним на всю оставшуюся жизнь. Торонгил, широко раскрыв рот и зажмурившись, прерывисто дышит; его бедра дрожат от напряжения, когда он насаживается на Боромира. У него лицо человека, терзаемого, но отнюдь не болью. А его член, прижимающийся к упругим мышцам живота, лучше всяких слов свидетельствует об удовольствии своего обладателя. Боромира охватывает потребность прикоснуться к нему, и он это делает; его руки скользят по маняще поблёскивающим бёдрам Торонгила и округлости задницы. Он хочет полностью исследовать столь желанное тело, пока не поймёт, чем именно его околдовал следопыт. Торонгил, тем временем, наконец-то полностью опускается на член. Он замирает на мгновение, улыбаясь Боромиру с чем-то похожим на нежность. А затем, победно ухмыльнувшись, начинает двигаться. Наслаждение погребает под собой остатки здравомыслия, вот насколько оно всепоглощающее. Боромир не может ничего сделать, кроме как вцепиться ногтями в хлипкие простыни и безвольно откинуться на подушки, пока Торонгил трахает себя на его члене. Боромир подносит ладонь ко рту, чтобы заглушить рвущиеся из горла несдержанные крики, но Торонгил по-хозяйски перекладывает её себе на бедро. — Так не пойдёт, гондорец, — надсадно хрипит он. — Я хочу тебя слышать. И Боромир подчиняется; хриплые вопли и высокие, хныкающие стоны наполняют крохотную комнатушку, когда Торонгил трахает его с чувством и расстановкой, больше подходящей игре на сложном музыкальном инструменте. Он выбирает медленный и чувственный темп, словно желая сполна насладиться развращением Боромира, как изысканным вином. Его нисколько не волнуют бессвязные ругательства, мольбы и угрозы, издаваемые партнёром. Боромир, всегда занимавшийся этим грубо и быстро, пойман в ловушку ошеломляющего удовольствия от их совокупления. И даже несмотря на то, что формально именно он трахает Торонгила, в его положении есть захватывающая доля покорности. И ему стыдно того, насколько сильно ему это нравится — быть таким образом ниже Торонгила. Интересно, каково это — полностью ему подчиниться и позволить взять себя? Одной мысли достаточно, чтобы подвести его к краю. Когда Боромира настигает оргазм, Торонгил насаживается до упора, крепко впиваясь пальцами в бока любовника, так что он не в силах ничего сделать, кроме как наслаждаться ощущениями, когда мгновение спустя уже Торонгил достигает пика, пачкая семенем их обоих. В отличие от Боромира, до крови прикусившего губу, он кончает с криком и ещё мгновение сидит на его бёдрах, прежде чем устало рухнуть рядом. Следующую пару минут они проводят молча, тяжело дыша на сбитых простынях. Боромир дрожит. Когда послеоргазменная дымка растворяется и пот начинает неприятно холодить кожу, его охватывает привычный стыд. Он чувствует себя не только униженным, но и странно хрупким, словно готовая расколоться от слишком сильного дуновения ветра яичная скорлупка. Торонгил же, по всей видимости, не испытывает никаких угрызений совести. Он тянется за предусмотрительно припрятанной возле кровати чистой ветошью, чтобы утереть покрытый испариной лоб, а затем укладывается обратно Боромиру под бок, тихонько посмеиваясь. Он протягивает руку, лениво накручивая на палец прядь волос Боромира. Сам по себе жест довольно невинный, но он не может не напрячься. Торонгил замирает и приподнимается на локте, чтобы посмотреть на него. — В чём дело, гондорец? Разве тебе не понравилось? На его лице читается настолько искреннее беспокойство, что у Боромира что-то сжимается в груди и он вынужденно отводит взгляд. Он сосредотачивается на огрызке стоящей неподалёку свечи и пару секунд молчит, обдумывая слова, прежде чем заговорить: — Я в отчаянии от того, что только что сделал. Это… ужасно. Краем глаза Боромир замечает, как Торонгил открывает рот, явно собираясь ответить, а затем закрывает его. — Так считалось не всегда, — наконец с ноткой грусти подмечает он. — И не будет считаться вечно. Легко следопыту рассуждать о подобном. — Не говори про то, о чём не имеешь ни малейшего представления, — огрызается Боромир с куда бóльшим жаром, чем намеревался. Торонгил не виноват, что не понимает. В северных пустошах традиция — это не виноградная лоза, душащая живых на протяжении многих поколений. Только иноземец может с такой простотой рассуждать, как в один прекрасный день всё в одночасье изменится. Тишина, наступающая после его упрёка, кажется невероятно гнетущей. Что-то Боромир здесь засиделся. По-прежнему отказываясь смотреть в сторону Торонгила, он, пошатываясь, встаёт с кровати, молча натягивает одежду и направляется к выходу. Ему кажется, что он слышит печальный тихий вздох, когда закрывает за собой дверь, но, возможно, это просто ветер завывает в щелях дощатой стены. Обратный путь в верхний город ещё неприятнее спуска в трущобы. Одежда вся измята, на животе подсыхают следы чужого семени, однако Боромир чувствует себя грязным отнюдь не поэтому. Как всегда, он удивляется тому, что никто, ни прохожие, ни товарищи, ни друзья, ни семья, не замечают следов его преступления. И от этого только хуже. Хорошо, что через пару дней совесть несколько успокоится и он перестанет чувствовать едкий налёт лжи на каждом, даже самом безобидном, слове, срывающемся с его губ.***
За этот месяц он ещё трижды приходит в таверну. Каждый раз он ищет Торонгила, и каждый раз безрезультатно. Первые два раза он уходит ни с чем, но во время третьего визита натыкается на странствующего торговца с бегающим взглядом и пропахшим луковым похлёбкой дыханием. Они сбрасывают напряжение в переулке за таверной, сплошь неловкие движения и не менее неловкие углы. Освобождение, когда оно приходит, не приносит удовлетворения. К счастью, торговец не обращает внимания на имя, которое зажмурившийся Боромир несдержанно стонет, когда наконец кончает. Тогда он впервые за много лет снова клянётся, что больше и ноги его здесь не будет — пускай и прекрасно понимает, что рано или поздно вернётся... Хотя краткое облегчение явно не стоит гложущего стыда и привкуса пепла во рту. Он приказывает себе забыть и таверну, и Торонгила. Но глубокой ночью, ворочаясь в одинокой постели, он предаётся воспоминаниям, от которых, вопреки всем усилиям, не смог просто отмахнуться. Сгорая от стыда, он трогает себя, представляя гриву тёмных волос, затуманенный желанием взгляд и жар крепкого тела. Как хорошо, что холодный камень цитадели никогда никому не расскажет, чьё имя старший сын наместника обречённо шепчет в темноту своих покоев.
Примечания:
Знаете, было бы очень сильно, если бы этот фик был мини и ограничивался этой главой, но... У нас впереди крайне неловкое дорожное приключение)
