Самый горький из триумфов

Проходят месяцы. Всё смелее орки на противоположном берегу Андуина; всё длиннее тени в чертогах наместника. Угрюмые тучи нависают над восточным горизонтом, то и дело прорезаемые вспышками неестественно красноватых молний.              В глубине души Боромир прекрасно понимает: силы Гондора, и без того истощённые, мало что могут противопоставить грядущей буре. Он делает всё возможное, чтобы укрепить оборону города и поднять боевой дух своих людей, но это лишь попытки отсрочить неизбежное. За всеми этими заботами у него не остаётся времени на посещение таверны в нижнем городе — его едва хватает на сон, который, как и явь, полон теней и неясных мрачных силуэтов.              Поэтому, когда отец велит ему немедленно отправляться в Двоедол, Боромир нелепо, постыдно благодарен: по крайней мере, во время путешествия он сможет отдохнуть от тяжести лежащего на своих плечах бремени забот о будущем Гондора. На следующий же день он отправляется в путь с компанией тщательно отобранных людей. Путь их лежит на север.              Дикая местность восхитительна. Сердце радуется, когда он видит пробивающийся сквозь зелень яркий солнечный свет и птиц, щебечущих в зарослях ежевики. За последнее время он слишком привык к жизни в постоянных тенях востока, что совсем отвык от подобных видов. Тьма ещё не тронула эти земли губительным касанием. Птицы поют, ручьи журчат, а мох зелёным одеялом укутывает стволы деревьев. Даже воздух пахнет по-другому: пропитанный влажным перегноем растений, свежестью холодного ветра, спускающегося с гор, без малейшей примеси гари и пепла.              Он задаётся вопросом, ездил ли Торонгил когда-нибудь этими тропами, видел ли эти вершины, слушал ли песни этих диковинных северных птиц. Какая странная, должно быть, у него жизнь — одиноко и вольно бродить по свету, без гнёта возложенных на себя кем-то посторонним ожиданий и весомого имени, которое нужно оправдывать.              Боромир ведёт своих людей по старой южной дороге у подножия Белых гор. Они прибывают в Эдорас на исходе лета и проводят ночь, отдыхая и попивая кислое пиво за высоким королевским столом. Хозяева просят их остаться подольше; племянник короля, в частности, приводит прекрасный аргумент в пользу месячного пребывания, в течение которого можно весьма плодотворно провести время на пирах и охоте. Но Боромир тактично отклоняет столь щедрое предложение. Ему дали задание, и он намерен довести его до конца; даже задержка на лишнюю ночь уже кажется ему уклонением от обязанностей, а своего отца он подводить не намерен.              На следующее утро, он встает со своего спального мешка в большом зале и быстро собирается, прежде чем распрощаться с Владыками табунов и продолжить путь по заросшими высокой травой лугам.              После недолгих раздумий он всё-таки решает принять в дар ристанских скакунов для их небольшого отряда. Боромир говорит себе, что это разумно: уверенные копыта коней знают местность лучше, чем кто-либо из его людей, да и хозяевам приятно.              Они пересекают степи Ристании, переходят вброд Изен, а затем им некуда идти, кроме как на север, через Энедвейт и вдоль подножия Туманных гор, пока они не прибудут в место, где скалы расходятся под хрустальными водопадами: Двоедол.       

***

Отряд Боромира прибывает к вратам в ранних сумерках. Их встречает вереница слуг, склонившихся в уважительных поклонах.              — Добро пожаловать, господин, — приветствует его один из эльфов.              Боромир оглядывается по сторонам, спешиваясь и передавая поводья коня замершему в ожидании слуге. Он слышит за спиной поражённое перешёптывание своих людей, разглядывающих воздушные башни и павильоны лорда Элронда. Владения эльфов действительно великолепны, особенно в лучах закатного солнца.              Нет ни дыма в воздухе, ни тени на горизонте. Лишь где-то в отдалении печально играет флейта, впрочем, нисколько не омрачая обстановку.              В груди что-то неприятно заворочалось. Его народ каждый день просыпается во мраке востока. Какое эти эльфы имеют право говорить от имени Среднеземья, когда они не несут ни одну из его тягот?              — Мои люди устали, — говорит он эльфу, возможно, более грубо, чем позволяют нормы приличия. — Покажите, где нам разместиться.              Если эльф и обиделся, то никак это не показал. Он снова кланяется так же плавно, как натягивается тетива лука.              — Прошу следовать за мной.       

***

Несмотря на изначальный настрой, Боромир всё-таки впечатлился предоставленными покоями. Мебель украшена резьбой, гобелены и занавески отличаются тонким плетением, а в воздухе витает аромат душистых трав.              И чудо из чудес, в центре комнаты стоит ванна с горячей водой, а рядом на маленьком столике разложены всевозможные сладко пахнущие лосьоны.              Боромир торопливо скидывает дорожные одежды и бросается в воду, издавая практически неприличный стон. Он блаженно откидывается на бортик ванны, неспешно растирая волосы и тело разнообразными мыльными растворами, пока впервые с тех пор, как покинул Белый город, вновь почувствовал себя благословенно чистым.              Он дожидается, когда вода полностью остынет, и только тогда плетётся в сторону кровати.              Простыни гладкие, одеяла тёплые, а пуховый матрас под ним мягкий. Он засыпает сразу, стоит голове коснуться подушки. В этот раз никакие сны его не беспокоят.

***

День заседания встречает Боромира яркими солнечными лучами, любопытно заглядывающими в окна спальни.              Совершив утреннее омовение, он облачается в парадный комплект, который до сих пор бережно хранил на самом дне походной торбы. Он не знает, кто ещё будет присутствовать, но ему важно произвести правильное впечатление. Гондор стоит на передовых рубежах защиты Запада; Гондор — щит всех свободных народов Среднеземья, и, как и положено щиту, он подвергается самым жестоким ударам, пока эти эльфы пьют вино и бренчат заунывные песенки. Важно, чтобы Гондор пользовался тем уважением, которого заслуживали его жертвы.              Когда он полностью одет, ничто не может поколебать его уверенности. Выходя из своих покоев, Боромир бросает на себя взгляд в зеркало и с удовлетворением видит, что выглядит как истинный благородный сын Гондора. Он возглавит эту встречу; он заставит отца и народ гордиться собой.              Он входит в зал совета с прямой спиной и высоко поднятой головой, царственным взглядом окидывая собравшуюся здесь толпу. Эльфы, ещё эльфы, гномы, пара не пойми откуда взявшихся розовощёких мальчишек, сам лорд Элронд и…              Торонгил.              Он моргает. Это какая-то ошибка. Это точно ошибка. Торонгила не может здесь быть. Наверное, просто похожий северянин или причудливая игра света, или…              Следопыт поднимает глаза, и их взгляды встречаются.              Это однозначно он. В светлых глазах мелькает смешанное с удивлением узнавание. Но Торонгил быстро берёт себя в руки и вежливо склоняет голову.              Вопреки очевидному потрясению, Боромиру удаётся сохранить на лице равнодушную маску и ответить кивком, прежде чем куда менее элегантно планированного занять пустое место.       Он не может смотреть на Торонгила, но и не может смотреть куда-либо ещё. В конце концов он довольствуется тем, что пялится на резной камень пола. Боромир понимал: со стороны он смотрится крайне странно, если даже не глупо, но он ничего не может поделать; пусть другие считают, что он слишком устал после путешествия.              Всё, о чём он может думать, — это Торонгил. Почему он здесь? Кто его прислал? Следопыты севера, несомненно, заинтересованы в судьбе Среднеземья, как и все люди, но действительно ли они заслуживают места за столом лорда Элронда? И почему именно этот следопыт?              Помнит ли Торонгил Боромира? Думал ли он о нём все эти долгие месяцы? Боромир проклинает себя; с его стороны крайне наивно полагать, будто их свидание стало для следопыта чем-то особенным и запоминающимся. Учитывая, каким был Торонгил, он мог без труда проводить каждую ночь с новым любовником и прикасаться к нему с теми же почтением и нежностью, которые он оказывал Боромиру. От мысли, что Торонгил трахается с другими мужчинами, в груди что-то неприятно заворочалось.              Ему резко становится за себя стыдно. Его не должно волновать, что думает о нём Торонгил и думает ли вообще. Этот мужчина был так, простым средством для сбрасывания напряжения. Умелыми руками и тугой задницей, которую было приятно разок трахнуть. Ничего больше.              Боромир украдкой бросает взгляд на Торонгила, пока тот увлечён беседой с волшебником. В нём практически невозможно узнать того следопыта из покосившейся таверны: он облачен в дублет из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой на манжетах, борода аккуратно подстрижена, а волосы собраны в свободную косу. Как было бы приятно намотать её на кулак и…              Понимание того, что он нагло пялится, сродни отрезвляющей пощёчине. Боромир непроизвольно вздрагивает и снова устремляет взгляд в пол. Мысли всё ещё крутятся в голове, перемежаясь догадками и постыдными воспоминаниями о влажных от испарины телах и сбившемся дыхании, и поэтому он оказывается совершенно не готов, когда ропот других членов совета прорезает зычный голос волшебника:              — Кольцо Всевластия было найдено.

***

Мало что может отвлечь внимание Боромира от Торонгила, но всё-таки это происходит.              Зал тут же наполняется взволнованным ропотом, когда эльфы и гномы поворачиваются к своим соседям, чтобы тревожно перекинуться парой слов. Краем уха Боромир слышит обрывки реплик, но у него нет ни малейшего желания вникать в их смысл: всё его внимание приковано к мальчишке — то есть полурослику, — который поднимается с места и робко подходит к постаменту в центре.              В его руке — вспышка золота. У Боромира перехватывает дыхание, когда кольцо оказывается на холодном камне.              Кольцо. Кольцо Всевластия. Небольшое, но блестящее: металл вспыхивает и сверкает в солнечном свете. На ощупь оно наверняка теплое, как кожа любовника. Боромира охватывает внезапное желание проверить догадку. Как же просто встать и наклониться, провести пальцем по изгибу кольца, и надеть его на…              — Людская погибель… — пробормотал кто-то слева от него.              Боромир моргает, приходя в себя. Он должен что-то сказать на это; он должен ответить. Он пришёл сюда с долгом, с задачей, которую должен выполнить. Он должен возглавить это собрание, заставить присутствующих принять его точку зрения. Повернувшись к говорившему, Боромир вскидывает голову.              — Погибель? — переспрашивает он достаточно громко, чтобы все точно услышали. — Нет, это дар!              Другие члены совета молчат. Ободрённый, он поднимается на ноги и обращается к ним:              — Дар всем врагам Мордора. Почему бы не использовать Кольцо против него?              Слова будто сами слетают с языка, настолько правильными они кажутся. Он проделал столь долгий путь не зря. С Кольцом он сможет выиграть войну, спасти свой народ и искупить все тайные грехи.              — Долгое время мой отец, наместник Гондора, сдерживал силы Мордора, — говорит он, стараясь звучать как можно уверенней. — Кровью нашего народа хранятся ваши земли! Дайте Гондору оружие врага — и мы сокрушим его!              Мгновение тишины, во время которого он победоносно думает, что ему удалось убедить собравшихся в своей правоте…              — Ты не сможешь овладеть им, — доносится сбоку звенящий сталью голос Торонгила. — Как и никто другой из нас. Кольцо Всевластия подчиняется только Саурону. У него нет иного хозяина.       Боромир повернулся к нему лицом, чувствуя, как щёки заливает гневный румянец. Он смеет оспаривать его слова? Как будто плотское знакомство с Боромиром даёт ему право говорить с ним на равных. Он позволяет губам сложиться в презрительную усмешку:              — Что вообще может знать об этом какой-то следопыт?              Один из эльфов вскакивает на ноги, и у Боромира вертится на кончике языка сказать ему, что дела людей его не касаются, и…              — Он не простой следопыт, — с необычной горячностью восклицает эльф. — Это Арагорн, сын Араторна. И ты обязан ему своей преданностью.              Слова застревают в горле Боромира прежде, чем он успевает что-либо возразить.              Арагорн, сын Араторна.              Наследник гондорского престола.              Ярость захлёстывает его, неподдельная и обжигающая. И вместе с ней — горькая обида, словно его только что предали.              Человек, который хочет украсть королевство его отца, поднимает голову и пристально смотрит на него. Когда Боромир в последний раз встречался с этим взглядом, они оба задыхались от вожделения, так близко друг к другу, как только могут быть двое взрослых людей.              Теперь во взгляде напротив нет ничего, кроме сурового льда.              Знал ли Арагорн, скача на члене Боромира, что трахает сына наместника? Сделало ли это завоевание слаще? Боромира мутит, когда он перебирает в уме возможные варианты со скрупулёзностью ворона, копающегося в падали.              Он ничего не может вымолвить — только неловко оседает на своё место.       Остаток встречи проходит как в тумане. Боромир ловит себя на том, что невпопад соглашается с вещами, которые ни отец, ни его советники никогда бы не одобрили. Уничтожить кольцо! Предварительно доставив его в Мордор, прямо в лапы к врагу! Он должен протестовать, он должен заставить всех увидеть то, что и так ясно любому здравомыслящему человеку: вся эта затея — форменное безумие, которое закончится смертью их и всех свободных людей Запада в придачу.              Но он молчит. В отличие от младшего брата, он никогда не мог похвастаться умышленным красноречием, и то, что должно стать вдохновляющей пылкой речью, в его исполнении обычно превращается в неуклюжие попытки связать пару слов. Особенно сейчас, когда его так изящно поставили на место.              Поэтому вскоре он вовсе прекращает вставлять незначительные реплики в общую беседу и сосредотачивается на кольце. Выглядит оно завораживающе: полированное золото, тепло сверкающее на солнце, так и просящее, чтобы его… Но взгляд то и дело предательски возвращается к Арагорну. Снова и снова.              Он пытается прикрыть глаза, но тут же услужливо приходят воспоминания о том, как Арагорн смотрел на него сверху вниз, тяжело дыша от напряжения, с приоткрытыми губами и подёрнутым мутной пеленой удовольствия взглядом. Он пытается прислушаться к обсуждениям совета, но всë, что он может слышать, — это крики, вздохи и стоны, которые издавал Арагорн, когда принимал Боромира в себя.              Это очень долгая встреча.              Наконец — наконец! — эльфам больше нечего сказать и лорд Элронд объявляет формальную часть встречи оконченной. Кто-то начинает обсуждать грядущий банкет и развлечения, но Боромиру это абсолютно неинтересно.       Вздрогнув, он замечает, что Арагорн встаёт с кресла и направляется в его сторону. Боромир с ужасом наблюдает, как Арагорн протягивает к нему руку в какой-то безмолвной просьбе.              Он гордился тем, что никогда не убегал от битвы… но всё бывает в первый раз. Боромир поджимает хвост и, как самый распоследний дезертир, торопливо уходит прочь из зала. Только когда болтовня полуросликов и шелест эльфов окончательно стихают где-то в отдалении, оставляя его лишь в компании собственного тяжёлого дыхания, он замедляет шаг.              Он бредёт вперёд, без особой цели и смысла. Залы расположены не так, как в Белом городе и в других людских владениях, которые ему довелось посещать. Они закручиваются, как водовороты ручья или кольца змеи, вокруг самих себя и обратно. Эльфы, должно быть, питают отвращение к прямым линиям; в их архитектурных решениях нет ни симметрии, ни особого смысла. Поэтому Боромир довольно скоро обнаруживает, что крепко так заблудился.              Начинает темнеть.              Он начинает подумывать, что пора наступить на горло собственной гордости, и громко покричать. Наверняка уж какая-нибудь служанка или поварёнок его услышит. Да, признавать, что он заплутал, не очень приятно, но желание поскорее вернуться в отведённые себе покои и перехватить чего-нибудь съестного сильнее.              Его колебания прерывает звук приближающихся шагов. Боромир с благодарностью вздыхает. Должно быть, правда кто-то из прислуги. Сейчас он извинится за неумышленное вторжение, спросит дорогу к гостевому крылу и всё.              Однако на этом удача заканчивается, потому что из-за угла выходит не кто иной, как причина его торопливого ретирования из зала совета.              — Рад встрече. — Движения Арагорна разом становятся более медленными и плавными. Словно он подходит к дикому жеребцу, готовому в любой момент унестись прочь.              Боромир не удосуживается ответить на приветствие.              Тишина.               — Мы должны поговорить кое о чём, — наконец разбивает повисшую паузу Арагорн.              Боромир не уверен, что он имеет в виду: ту ночь в таверне или вопросы престолонаследования. У него нет ни малейшего желания обсуждать первое, поэтому он решает взять ситуацию в свои руки и свести разговор в более важное и менее щекотливое русло, в котором он может спокойно выразить всё накопившееся недовольство, не теряя лица.              — Может, сперва наконец представишься? — Он пытается говорить непринуждённо, но по тому, как Торонгил — Арагорн, его зовут Арагорн — прищуривается, получается весьма посредственно. — Помнится, ты не счел нужным это сделать, когда… — Слова покидают его, и он поворачивается, чтобы яростно садануть кулаком по стене. Он глубоко вздыхает. Не дело вести себя так: он защитник Гондора и сын наместника, а не раскапризничавшийся ребёнок. — Я не использовал прозвище, а назвал своё имя. Настоящее имя.              Арагорн вздыхает.              — Прости, но я правда не знал, кто ты. Как я тогда сказал, в Белом городе меня не было уже очень давно. И у меня не было ни малейшего намерения вводить тебя в заблуждение или разыгрывать: я всегда представляюсь Торонгилом, когда бываю там.              Несмотря на то, что это явно подразумевается как извинение, слова только сильнее раздувают гнев Боромира.              — Ты не знаешь сыновей наместника, и тебе ещё хватает наглости носить вымышленное имя, приходя в гости. Уверен, что ты точно Арагорн?              Арагорн снова вздыхает:              — Это имя мне дали при рождении.              «Весомый» аргумент. Проще, наверное, с камнем спорить.              — Боромир.              О, каково это — слышать своё имя из уст Арагорна. Это худшее унижение из всех: ведь даже несмотря на то, что Арагорн — его враг и обошёлся с ним несправедливо, он… по-прежнему его хочет. Зачем отрицать очевидное?              — Чего ещё? — неприязненно переспрашивает Боромир, старательно отмахиваясь от ненужных мыслей.              Резкость ответа заставляет Арагорна начать колебаться.              — Нам нужно кое-что обсудить.              Нехорошее предчувствие щекочет Боромира изнутри.              — Мне не о чем с тобой больше разговаривать.              — Раз уж мы собираемся путешествовать вместе…              Путешествовать вместе. Сражаться бок о бок. Спать, прижавшись друг к другу, чтобы согреться холодными ночами; так близко, что Арагорн мог укрыть их обоих одеялом и просунуть руку в штаны Боромира. Так близко, что они могли тереться, кусать друг друга за плечи и ключицы, лишь бы ненароком не разбудить остальных громкими стонами и криками…              Соблазнительные образы заставляет Боромир сглотнуть, но он быстро возвращает себе самообладание:              — К чему ты клонишь?              По крайней мере, у Арагорна хватает такта поморщиться.              — Наша последняя встреча… Наверняка стоит её обсудить.              Боромир одаривает его свирепым взглядом. Чего Арагорн от него хочет? Обещания, что он не растрепит остальным участникам похода о той позорной ночи? Заверения, что не станет приставать к нему при каждой подвернувшейся возможности?              — Мне нечего сказать кроме одного: это было неправильно, — припечатывает он. Правда. — Я не желаю когда-либо снова обсуждать ту ночь. — Правда. — Для меня она ничего не значила. — Ложь.              Арагорн пристально смотрит на него, словно оценивая. Почему эти глаза, кажется, видят всё, включая даже те постыдные мысли, которые Боромир так хотел скрыть?       Что бы ни увидел в нëм Арагорн, это заставляет его покачать головой.              — Как пожелаешь, — просто говорит он, прежде чем развернуться и уйти обратно тем же путём, каким и пришёл.              Боромир стоит в гордом одиночестве посреди медленно крадущейся ночи, гадая, почему он чувствует себя так, словно только что провалил какую-то крайне важную проверку, о которой и не подозревал.