Самый горький из триумфов

На следующее утро отряд вновь отправляется в путь. Благодаря эльфийским лодкам спуск по реке проходит крайне быстро, но Боромира это не особо радует.              По берегам угрожающим зелёным коридором возвышаются деревья. Он ловит себя на том, что оглядывается через плечо при каждом взмахе весел: что за недружелюбные глаза наблюдают за их продвижением вниз? Здесь так тихо, что единственные звуки — это плеск весел и шорох взметаемых ими брызг.              Угоди они в засаду, то деваться будет некуда. Они окажутся абсолютно беспомощными перед градом стрел, обрушившимся на лодки. И куда же в этом случае прибьёт их разбухшие трупы?..              Потеря Гендальфа преследует их всех. Даже Боромир то и дело, забывшись, начинает выискивать взглядом знакомую высокую фигуру, и каждый раз, когда он вспоминает, что приключилось с волшебником, в горле встаёт ком.              Никто особо не разговаривает. Кажется, здесь особо нечего сказать.             

***

Каждую ночь они разбивают лагерь на берегу реки, под сенью деревьев. После разговора в Лориэне с Арагорном всё стало немного проще. Он уже не кажется таким далёким, как прежде. Они сидят бок о бок у костра в те редкие ночи, когда считают безопасным его разжигать. Однажды, желая подкинуть пару веток в трескучее пламя, они одновременно потянулись к вороху хвороста и их колени ненароком столкнулись. Арагорн пробормотал извинения и тут же отодвинулся, но Боромир весь оставшийся вечер чувствовал жаркое клеймо в том месте, где они случайно соприкоснулись.              Ночи… в отличие от дней, ночи быстро становятся невыносимыми. Сны, которые уж было отступили в Лориэне, возвращаются с новой силой. Каждое извращённое желание, каждая грязная жажда, каждый грех его гнилой сущности воспроизводятся в мельчайших подробностях, стоит только смежить веки.              Он дышит, как загнанная гончая, когда Арагорн наваливается на него и утыкает лицом в грязь. Он скулит, когда мозолистые пальцы запутываются в волосах и дёргают вверх, словно взнузданную лошадь. Он распутно выгибается, когда Арагорн напевно шепчет всякие непристойности. Он царапает чужую грудь в бессовестной мольбе, упиваясь и содрогаясь, когда его заставляют взять то, что даёт Арагорн.              У Арагорна в его больных фантазиях огненно-красные глаза и раскалённые пальцы, обжигающие каждым прикосновением. Длинные острые ногти оставляют следы обугленной плоти, когда они царапают рёбра Боромира, грудь и спину, когда щиплют соски и вонзаются в нежную кожу внутренней стороны бёдер. В сочетании боли с удовольствием определенно есть нечто изысканное; поэтому Боромир не может толком разобраться, от чего он кричит во сне: от агонии или всё-таки экстаза.              Голос этого Арагорна становится более резким и хриплым, когда он приказывает Боромиру встать на колени, открыть рот и раболепно принимать всё, что король соблаговолит дать. Шипение погружаемого в Боромира члена — что спереди, что сзади — походит на звук закалки клинка в воде.              Вскоре Боромир начинает каждое утро просыпаться липким от пота, неприятно холодившего кожу в предрассветном воздухе. Постоянное неудовлетворение уже причиняет чуть ли не физическую боль, ведь независимо от того, насколько усердно Арагорн скачет на нём верхом или трахает, он всегда просыпается ровно за мгновение до желанной разрядки. Это агония. Не раз, сворачивая спальник, Боромир думает извиниться и отлучиться в лес, чтобы наконец найти облегчение в компании собственной руки. Но он так не делает, лишь мрачно ожидает, когда кровь успокоится, попутно надеясь, что никто не заметит его взвинченного состояния.              Иногда Арагорн — настоящий Арагорн, с глазами цвета прохладной воды — пытается справляться о его самочувствии, замечая как помятый со сна Боромир остервенело заталкивает вещи в лодку.              «Всё в порядке, — раздражённо отмахивается он. — Просто плохо спал. Под подушкой был корень. Да, опять».              Он не может встретиться взглядом с Арагорном.              Впервые в жизни он чувствует себя настолько затравленно.              Но худшее только впереди: вскоре сны начинают просачиваться в явь. Налегая на вёсла, Боромир слышит отголоски ночного шёпота в плеске воды. По краям зрения маячат тревожные тени, а тело начинает саднить в весьма однозначных местах, будто у него действительно имеется не в меру грубый любовник.              Однажды ночью Боромир расшнуровывает правый наруч и закатывает рукав. Там, в полумраке, он отчётливо видит тёмные синяки, обвившие запястье на манер браслета — или клейма. Словно кто-то крепко схватил его и удерживал, не оставляя и шанса на побег.              Боромир вздрагивает и поправляет рубашку, малодушно надеясь, что это ему пригрезилось.       

***

Отряд не может долго сражаться в тисках врага. Слишком сильно натянутая тетива лопается, а слишком долго принимающий удары щит разлетается в щепки. Боромир всего лишь человек, сделанный из смертной плоти и крови. Он так старался быть хорошим. Так старался быть лучше, чем на самом деле. Но он так устал. Возможно, это было неизбежно с самого начала. Возможно, он уже родился с гнилью в глубине души и вытравить её уже никак не получится.              И в этой низкой, трусливой мысли о собственной обречённой невиновности кроется долгожданное облегчение.              Во время следующей стоянки Арагорн отправляется в лес собирать валежник.              Боромир как заговорённый следует за ним.       

***

Боромир бредет по лесу, то и дело спотыкаясь о припрятанные под густым ковром прелых листьев корни. Он не может толком разглядеть, куда идёт: тени красными и чёрными кляксами прыгают перед глазами, соблазнительно нашёптывая о всех тех вещах, которыми можно заняться с Арагорном прямо здесь, в тёмной чаще. Собственное прерывистое дыхание тяжело отдаётся в ушах. Громко, как же громко. Неужели Арагорн этого не слышит?              — Боромир?              Он заторможенно моргает, поднимая взгляд. Арагорн остановился, а Боромир, слишком погружённый в мысли, чуть не влетает в него.              — Боромир? — снова зовёт Арагорн, склоняя голову к плечу и пристально смотря на него. Между бровями прорезается невероятно неправильная обеспокоенная морщинка. Арагорн из его снов никогда так на него не смотрит. — Ты в порядке?              Вопрос вызывает у Боромира почти искренний смешок. Конечно нет. Он явно болен и, возможно, никогда и не был здоров. Сосредоточься, сосредоточься. Что он должен сказать?              — Я рассчитывал поговорить с тобой наедине, — невпопад отвечает Боромир. Тени удовлетворённо гудят; да, это приемлемая вступительная фраза. Он довольно переводит дух; им нет нужды лишний раз напоминать, какими последствиями всё обернётся, если он потерпит неудачу.              Арагорн смотрит на него слишком ясными, слишком понимающими глазами. Он не двигается с места.              — И о чём же?              В голове проносится спасительная мысль: что, если свести всё к шутке или спросить какую-нибудь ерунду, вроде отношения к сегодняшней погоде? Тени недовольно шипят; такой расклад их вовсе не устраивает. Надо сконцентрироваться.              — О той ночи, — облизав пересохшие губы, уточняет Боромир. — В Минас Тирите.              В отличие от своего двойника из снов Арагорн не пытается лукавить и требовать конкретики, ведь в Минас Тирите было много ночей. Нет: этот Арагорн лишь предсказуемо вздыхает и сжимает челюсти.              — Насколько я помню, тебе очень не хотелось поднимать эту тему. К тому же, ты сам сказал, что нам нечего обсуждать.              Действительно? Боромир пытается напрячь память, но тени нетерпеливо шумят, приказывая прекращать ходить вокруг да около.              Слова вырываются толчками, как кровь из раны.              — Я хотел бы вновь предложить себя, — хрипит Боромир. — Используй меня, как тебе хочется: я согласен на всё.              Арагорн моргает. Открывает рот и сразу же закрывает. А затем ерошит рукой встрёпанные волосы, отрицательно мотая головой.              — Боромир… Нет, Боромир. Я не собираюсь становиться хлыстом для самобичевания.              Боромир подходит ближе.              — Хочешь, чтобы я умолял? Унижался? — спрашивает он, непроизвольно повышая голос. — Я буду. Только скажи.              — Я не желаю этого. И никогда не желал.              — Пожалуйста. — Боромир с ужасом понимает, каким отчаянием пропитана эта мольба. Она кажется такой неправильной. Такой чужеродной.              Лицо Арагорна превращается в ничего не выражающую маску.              — Нет, — и прежде чем Боромир успевает опозориться ещё больше, Арагорн растворяется в густых лесных сумерках, оставляя его в полном, если не считать вездесущих теней, одиночестве.              Голоса в голове надрываются от бессильной ярости и досады, но Боромир не слышит их, всё думая о том, что промелькнуло в глазах Арагорна перед тем, как он отвернулся.              Отвращение.       

***

Он стоит как громом поражённый, сгорая от запоздалого стыда и практически не обращая внимание на истошные вопли теней. Проходит минута или час — сказать трудно.              Позади него хрустит листва.              Он поворачивается, покачиваясь, как пьяница. Быть может, Арагорн передумал?              Но нет, это всего лишь Фродо. Фродо, смотрящий на него по-детски яркими глазами. Цепочка на шее маняще поблёскивает в пробивающимся сквозь листву солнечном свете.              Боромир сглатывает, пытаясь вспомнить, как складывать звуки в слова.              — Никто из нас не должен бродить по лесу в одиночку, особенно ты.              Фродо не отвечает, только настороженно смотрит. Что он видит? Стыд, клеймом отпечатавшийся на лице Боромира? Или Фродо тоже слышит голоса; голоса, которые даже сейчас шипят на Боромира, говоря ему, что делать…              Боромир делает шаг вперёд.              Фродо делает шаг назад.              — Ты страдаешь, — вкрадчиво шепчет Боромир, и он не может понять, кто сейчас говорит: он или голоса, чьим безвольным проводником он себя ощущает. — Уверен, что твои страдания не бессмысленны?              Но Фродо лишь молча наблюдает, не торопясь с ответом.              — Позволь тебе помочь, — продолжает Боромир, осторожно придвигаясь ближе. «Ведь, в отличие от меня, ты заслуживаешь помощи. Голоса помогут, они обещают, обещают…»              Фродо, как он смутно осознает, что-то говорит:              — …звучит мудро, но у меня дурное предчувствие.              — Дурное предчувствие?              Неужели голоса говорят и с полуросликом? Что же они ему нашёптывают в тёмных водоворотах ночи?              Фродо начинает робко пятиться, и Боромиру хочется кричать от умопомрачительного отчаяния. Значит, он тоже видит гниль его души? Действительно ли Боромир зашёл так далеко? Неужели нет пути обратно, прочь из темноты?              «Разумеется нет, — шепчут голоса. — Твоё место здесь, прими это».              Его пробирает дрожь. Должен же быть способ искупления, способ исправить всё, что он собой представляет. Способ спасти народ, пускай и не себя. Он цепляется за слова, пытается выразить отчаяние так, чтобы Фродо его наверняка понял:              — Если бы ты только одолжил мне…              — Нет.              Ещё один отказ, и он даже не может по-настоящему упрекнуть Фродо. Ведь кто он такой, чтобы заслуживать его доверие?              «Нет, — шипят голоса. — Доверие здесь не при чём. Просто возьми то, что можешь взять силой».              Он не понимает. Что…              Возьми.              Сила приказа заставляет его покачнуться на месте. Теперь кристально ясно, что от него требуется: предательство. А ведь когда-то у него была честь и он никогда бы не сделал такого. Может, ещё не поздно отказаться? Он нерешительно пробует слово на вкус:              — Нет.              Голосам это не нравится; они бурлят, как кипящая вода. Возьми.              — Нет, — говорит он снова, но они слишком громкие. — Нет, — пытается молить он, но они не ведают снисхождения.              Возьми. Возьми-возьми-возьми…              Где-то под сапогом кряхтит, но не ломается ветка. Рука как заворожённая тянется к Фродо. В ушах набатом стучит кровь, перед глазами всё расплывается, а в животе — переворачивается.              И когда пальцы практически смыкаются на худой шее полурослика, он смиряется с тем, что собирается сделать, пускай и какая-то его часть воет от ужаса. Одним грехом больше, одним меньше — какая теперь разница? Боромир давно прогнил насквозь, окончательно превратившись в подлое и мерзкое создание, которое когда-то презирал. Но если в этом последнем предательстве он сможет спасти Гондор, то, возможно, всё было не зря.              Он ещё сможет заслужить покоя, если не прощения. И сна без кошмаров.              Но Фродо не стоит столбом, покорно принимая предательство. Нет, он с испуганным криком отскакивает назад, цепляясь рукой за болтающуюся на шее цепочку, и всего на секунду Боромир видит его. Кольцо совсем рядом, и голоса довольно стонут, точь-в-точь как Арагорн, когда до упора входит в…              Фродо исчезает.              И наконец, впервые за много дней, наступает полная тишина.              Шёпот резко прекращается. За последние несколько недель Боромир настолько сроднился с постоянным гулом чужих голосов, что только его полное исчезновение дало понять, как, оказывается, шумно всё это время было в голове. Воцарившаяся тишина кажется оглушительной.              — Фродо? — запоздало кричит он.              Никакого ответа, только беспечный щебет певчих птиц и шелест деревьев. Он делает нетвёрдый шаг, кривясь от непозволительно громкого хруста листвы под ногами.              — Фродо? — на сей раз зов звучит в разы тише. Пусть он ответит, пусть выскочит из-за дерева, пусть улыбнётся и назовёт распоследним дураком, что-нибудь, хоть что-нибудь…              Ничего.              Боромир, шатаясь, опускается на колени и вся тяжесть случившегося — того, что он сделал, того, кем он стал — лавиной обрушивается на плечи.       Его обманули. Он никогда не был героем; он всегда был слабаком, позволял использовать себя, извращать, и неудивительно, что в конце концов именно он стал оружием, которое должно расколоть Братство и толкнуть мир в объятия тьмы.              Он смотрит вниз, на сугробы мёртвой листвы, сковывающие колени.              «Пусть я умру здесь и ни одно надгробие не отметит мой уход».              Впервые за долгое время высшие силы решают пойти ему навстречу, потому что не проходит и минуты, как на поляну грузно вываливается орк.             

***

Поначалу его устраивает перспектива смерти. Почему бы и нет, если он так справедливо её заслужил?              Но нет, он не может обречь остальных полуросликов на подобный конец. Может, он и прогнил до мозга костей, но он не бросит их на произвол жестокой судьбы. Сегодня смерть обойдёт их. Если Боромир не может искупить грехи, пусть он, по крайней мере, заплатит за безопасность Мерри и Пиппина собственной жизнью.              Он рвётся через лес, высоко подняв меч, и набрасывается на ближайшего нападавшего.              Первая стрела попадает в грудь.              Больно; даже сквозь пелену боевого азарта боль настолько яркая, что меч едва не выпадает из его руки.              Он вздрагивает, поправляет хват и снова бросается в бой.             

***

Вторая стрела попадает чуть ниже и левее, в бок. Он спотыкается и падает.              Боромир почти снова слышит голос в голове: не настоящий, а эхо, воспоминание. «Смирись, — мог бы нашёптывать он. — Приляг. Отдохни».              Довольно. Он и без того непозволительно долго прислушивался к насылаемому извне невнятному бормотанию.              Он стискивает зубы и поднимается на ноги. И снова взмахивает мечом.              Третья стрела попадает прямиком в живот.             

***

Прерывистое дыхание. Размытость по краям зрения. Прохладные ладони на лбу.              Моргнув, Боромир поднимает взгляд, и вот он, Арагорн, смотрит на него глазами цвета весенних дождей. Так близко, что Боромир мог бы протянуть руку и коснуться, если бы у него только были силы пошевелиться.              Он должен сказать что-то важное. Он пытается вымолвить слова, задыхаясь от необычной тяжести в груди и металлической влажности на губах.              — Они забрали малышей.              Лицо Арагорна искажается. Руки обхватывают пальцы Боромира, но он не чувствует их тепла.              — Не говори. Побереги силы.              Он не может молчать, не тогда, когда всё рушится по его вине и Фродо…              — Фродо, — выкашливает он. — Где Фродо?              — Я дал ему уйти, — успокаивающе отвечает Арагорн.              — Тогда… ты сделал то, чего не смог я, — хрипит Боромир, обнажая свой позор. — Арагорн, я пытался отобрать у него Кольцо. Я подвёл его. Я подвёл тебя. Я подвёл всех нас.       Что-то мокрое падает ему на щеку; Арагорн смахивает это подушечкой большого пальца.              — Ты никого не подвёл. И меньше всего меня, — сдавленно шепчет он, и Боромиру действительно хочется верить.              — Я просто желал спасти наших людей. — Ему кажется важным, чтобы Арагорн знал это. Что его последний грех был, по крайней мере, порождён чем-то большим обыкновенной низости.              Судя по скорби в глазах, Арагорн всё понимает.              — Клянусь, я не позволю пасть Белому городу и нашему народу.              Зрение окончательно расплывается. Говорить становится больнее. Но он хватается за последние силы, упрямо отказываясь так быстро уходить в небытие. Между ним и Арагорном так много общего. Так много сказано, и ещё больше — нет. У него не осталось сил выразить всё, что лежит на сердце. Но он может начать с конца, с того единственного, что действительно имеет значение.              — Я бы последовал за тобой, — шепчет он. — Мой брат. Мой капитан, мой... король. — Вот и всё. Самое важное сказано. А остальное, так и оставшееся неозвученным… едва ли теперь важно.              Наконец, он покоряется тишине.              Закрывая глаза, он чувствует лёгкое прикосновение губ ко лбу.              И впервые за долгое время его охватывает покой.