Самый горький из триумфов

Снега Карадраса глубоки и коварны, и Боромир искренне жалеет, что их путь лежит через них. Раз, два, раз, два: он ставит одну ногу перед другой, поднимаясь по склону, следуя гуськом за остальными членами Братства.              Он идёт погруженный в собственные беспокойные мысли, и поэтому внезапное появление мерцающей золотистой искорки посреди глубоких сугробов заставляет его вздрогнуть от неожиданности.              Кольцо.              Боромир судорожно сглатывает. Шедший перед ним Фродо, должно быть, поскользнулся на этом месте; цепочка с кольцом, должно быть, незаметно соскользнула с его шеи…              Кто-то зовёт его по имени, но звук доносится будто бы из-под толщи воды.              Он выуживает изящную цепочку из снега, чтобы получше рассмотреть кольцо. Сущая безделица, но смотря на неё на душе теплеет: она кажется солнечным лучом, пойманным в ловушку металла. С горы дует слабый ветерок, и кольцо раскачивается взад-вперёд, взад-вперёд…              — Боромир, — рявкает Арагорн, на сей раз гораздо ближе.              В любой другой ситуации звук имени отрезвил бы его, но сейчас всё, что он может делать, — это пялиться на кольцо. Он прочищает горло.              — Не могу поверить, что такая безделица… такая прелестная безделица является виновницей стольких бед и сомнений. Просто не могу.              Он не прикасается к самому кольцу; какая-то часть души всеми фибрами противится столь невинному действию. Но Боромир чувствует присутствие даже через цепочку, продетую сквозь кольцо. От неё, как ни странно, тоже исходит тепло — она должна быть холодной и покрытой льдом, но нет: он чувствует, что она тёплая, такая же тёплая, как прикосновение любовника. Волна тоски захлёстывает его. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал тепло. С тех пор как к нему кто-либо прикасался.              Позади раздаётся решительный хруст шагов по снегу. Сердце подпрыгивает, и он резко напрягается, одной рукой сгребая в кулак цепочку, а другой тянясь к мечу. Но когда он оборачивается, то видит, что это всего лишь Арагорн, наблюдающий за ним с особой пристальностью. Его глаза кажутся невероятно голубыми на фоне яркого снега.              — Верни кольцо Фродо. — Слова звенят безошибочной сталью.              Боромир не должен терпеть подобное обращение. Арагорн ему не король. Но от сквозящего в его голосе безошибочного приказа инстинктивно подгибаются колени, а спина так и норовит согнуться.              Но вместо этого он заставляет себя уверенно расправить плечи. Он не будет слабым, он не сдастся.              — Хорошо, — говорит Боромир с, как он надеется, беззаботной небрежностью. — Мне всё равно. — Он бросает кольцо подоспевшему к ним полурослику. Тепло уходит, и ему приходится бороться со странным порывом потянуться следом. Словно безуспешно пытаясь поймать хрупкий бокал за мгновение до столкновения с каменным полом.              Хоббит трепетно ловит кольцо и убирает его за пазуху. Боромир предпочитает не заметить, как Арагорн ослабляет хватку на рукояти меча.              Они идут дальше.       

***

С заходом солнца путь становится ещё труднее. Холодный ветер дует с вершин, бросая пригоршни снега в лица, и, словно этого мало, начинается самый настоящий снегопад, поэтому к моменту наступления ночи добрая половина отряда успевает промокнуть и продрогнуть.              Боромир бредёт вперёд, каждый следующий шаг даётся труднее предыдущего. Холод — живое существо, он теребит волосы, просовывает стылые ладони под плащ, чтобы украсть остатки тепла. Боромир больше не чувствует пальцев на руках и ногах; он больше ничего не чувствует, кроме полного онемения там, где, как он подозревает, должна быть боль.              Идущие впереди товарищи кажутся темными силуэтами на фоне белизны снега. Он не может сказать, кто из них кто, но вряд ли сейчас это важно. Все, что имеет значение, — это дорога вперёд. Ещё один шаг…              — …ромир!              Ещё один шаг. Он ставит ногу в след, оставленный тем, кто шёл перед ним.              — Боромир!              Он вздрагивает и поднимает голову, чтобы увидеть раскрасневшееся от холода лицо Арагорна. От инея его волосы кажутся полностью седыми.              — Поворачиваем назад, это слишком для хоббитов.              Боромир снова моргает, переваривая услышанное. Хорошо бы возмутиться и задать вопрос, с какой стати столь важное решение было принято без его участия, но он слишком замёрз, чтобы сделать что-то большее, чем натянуто кивнуть и, развернувшись, начать спуск обратно.              Спуск с горы должен казаться легче подъёма, но это не так. К тому времени, когда Братство достигает сухой лощины, защищённой от самого сильного ветра, Боромир чувствует себя так, словно сам состоит на три четверти изо льда, а на последнюю — из снега.              Издалека он слышит, как остальные тихо переговариваются между собой, попутно занимаясь поиском сушняка. Все они не такие слабые, как он, чтобы быть настолько выбитыми из колеи обычным холодком.              Эльф заканчивает складывать костер, и, в попытке принести хоть немного пользы, Боромир опускается — вернее, падает — на колени и пытается поджечь хворост, но его пальцы слишком онемели, чтобы правильно воспользоваться огнивом.              — Если позволишь, — самую малость сконфуженно бормочет эльф и забирает у него кремень.              Боромир сидит молча, слишком замёрзший и уставший для разговоров, пока эльф высекает искру в собранную кучу. Он наблюдает, как маленький угрюмый огонёк пробует предложенное угощение, а затем, оставшись довольным, разгорается, превращаясь в настоящее пламя. К рукам потихоньку начинает возвращаться привычная чувствительность.              Кто-то накидывает ему на плечи одеяло. Боромир никак на это не реагирует, продолжая созерцать огонь, пока остальные члены Братства разбивают лагерь.              Хоббиты раскладывают одежду сушиться и, оставшись в исподнем, сбиваются в кучу, чтобы согреться, о чём-то тихо перешёптываясь. Гном устраивается на противоположной стороне костра, казалось бы, невосприимчивый к холоду. Эльф, сидящий рядом с ним, каким-то образом вообще не промок. А волшебник… на то он и волшебник, в конце концов.              Боромир чувствует себя очень одиноким, съёжившись у потрескивающего костра. Заметит ли кто-нибудь, что он так и сидит здесь, пока остальные устраиваются на ночь? Будет ли кому-нибудь из них небезразлично, если он замёрзнет во сне? Возможно, ему следует наплевать на гордость и попроситься подсесть к тесной компании полуросликов. В конце концов от уязвлённого самолюбия ещё никто не умер, чего нельзя сказать о холоде.              Рядом с ним тяжело вздыхают:              — Если ты простудишься, то путешествие может стать весьма затруднительным.              Боромир выходит из оцепенения и, оглянувшись, видит уже улёгшегося Арагорна, который, заметив его взгляд, похлопывает по месту рядом с собой в однозначном приглашении. Пускай его нижняя рубашка длинная и весьма успешно прикрывает изгибы тела, из расшнурованного ворота издевательски выглядывают ключицы.              Несмотря на то, что он сидит у са́мого костра, язык Боромира, кажется, ещё не успел отогреться:              — Э… я…              Арагорн хмуро кривит губы.              — Не волнуйся, я не собираюсь посягать на твою добродетель.              Боромир тут же вспыхивает, потому что часть проблемы кроется как раз в том, что ему хочется обратного. Грязные и низменные части его существа буквально умоляют, чтобы Арагорн затащил его в спальный мешок, уткнул лицом в промёрзлую землю и испо…              Ему уже довелось трахать Арагорна, как и множество других мужчин. Почему же он так нервничает из-за невинного акта сна бок о бок? Боромир сглатывает и натянуто ухмыляется.              — Тогда не вижу причин отклонять столь щедрое предложение.              Он осторожно пробирается к спальному мешку Арагорна и опускается на колени у самого края. Собственное пальто вымокло насквозь — было бы невежливо ложится в нём в сухую постель, даже если Боромиру и хочется иметь защиту в виде ещё одного слоя ткани. Он решительно смотрит в землю, методично расстёгивая пуговицы. Ему кажется, что он слышит вздох Арагорна, когда отворачивается раскладывать пальто сушиться на земле, но, возможно, это всего лишь шипение огня.              Вот и всё. Храбро стиснув зубы, он ложится рядом с Арагорном и для большего тепла укрывает их обоих своим спальником.              Между их телами расстояние едва шире ладони, поэтому, чтобы не усугублять ситуацию ещё сильнее, Боромир переворачивается набок, прямо к темноте леса. Но он по-прежнему чувствовать жар тела Арагорна у себя за спиной, слышит каждое движение и вздох.              «Сегодня я точно не засну», — проносится у него в голове ровно перед тем, как глаза закрываются и темнота леса смыкается над ним.       

***

В ту ночь мужчина из снов приказывает ему встать на колени, перевернуться, унизиться. Мужчина… Нет смысла притворяться, не сейчас, не перед самим собой. Это Арагорн, и всегда был он.              Арагорн неразборчиво шепчет ему на ухо незнакомые слова, раз за разом вгоняя член в дрожащее от боли и извращённого наслаждения тело.              — Делай, как я говорю, — шипит он, обдавая шею горячим, как кипяток, дыханием.              — Да, — согласно стонет Боромир, подаваясь навстречу ленивым толчкам, распутный и бесстыдный в своём удовольствии. — Да.              — Поклонись мне.       — Да.              — Покорись мне.              — Да!              — Возьми кольцо.              — Нет! — неожиданно взбрыкивает Боромир, разрываясь между рабским желанием подчиниться и тяжестью вины. Он не может этого сделать, не может. Его грехи — это личное дело, но он дал клятву и не может…              Насмешливый вздох.              — Ты меня разочаровываешь.              Боромир пытается собрать мысли воедино и ответить, но Арагорн без предупреждения толкается так глубоко, что вместо слов из горла выходит душераздирающий крик, наполовину продиктованный мучительной болью, наполовину — экстатическим удовольствием.              — Взгляни на меня.              Боромир поворачивается к своему мучителю и видит, что глаза Арагорна не прохладно-голубые, а яростно-красные, лишённые век и зрачков. Глаза расширяются, увеличиваются, заполняя собой всё пространство, пока от Боромира не остаётся ничего, кроме огня и жара, ужасной боли и наслаждения.              Это агония; это экстаз; это неправильно; это так, так правильно…       

***

Он просыпается то ли со стоном, то ли с криком, его тело покрыто липким потом. Сердце бешено колотится; ему стоит огромных трудов удержаться от панического бегства в холодный ночной лес.              К нему прижимается горячее тело. Арагорн, напоминает он себе. Сегодня они легли рядом, чтобы согреться. Между ними ничего не было; они оба по-прежнему полностью одеты. Он не может трусливо бежать в ночь, ведь остальные тогда заподозрят, что с ним что-то не так. И будут абсолютно правы, не так ли? Ему не удается сдержать истерический смешок.              — Боромир.              Боромир зажмуривается и притворяется спящим. Возможно, если пару раз всхрапнуть…              — Боромир, я знаю, ты не спишь.              — И что с того? — ворчит он, поразительно быстро отказываясь от первоначальной задумки.              Долгая пауза. А потом…              — Мы должны поговорить.              И вот опять. Но ему некуда бежать, а если и есть, то Арагорн точно последует за ним, верно? Боромир обречённо переворачивается на спину и смотрит в ночное небо. Где-то над ними возвышаются горы, но он не может разглядеть их в чернильной темноте.              — Мне не о чем с тобой болтать.              Совсем рядом раздаётся очередной треклятый вздох, печальный и терпеливый:              — Боромир…              Боромир недовольно поворачивается к нему лицом и бросает на Арагорна сердитый взгляд, хотя сомневается, что его можно заметить во мгле.              — Чего ещё?              Арагорн задумчиво проводит рукой по волосам, и Боромир, поражённый этим зрелищем, не знает, чего ему хочется больше: отзеркалить жест или зарыться пальцами в растрепавшуюся у затылка косу Арагорна.              — Боромир, — повторяет Арагорн. — Это… больше не может продолжаться.              Боромир резко втягивает носом воздух, чувствуя себя как никогда уязвимым. Спина и руки покрываются гусиной кожей, а под ложечкой начинает неприятно сосать. Может, имеет смысл прикинуться дураком и хоть немного отсрочить разговор?              — Что ты имеешь в виду под «этим»?              Арагорн снова вздыхает, на сей раз даже самую малость раздраженно. Удивительно.              — Ты прекрасно понимаешь, о чём идёт речь. Остальные начинают замечать происходящее между нами. Мы не можем допустить, чтобы… случившееся повлияло на поход.              Весьма смело с его стороны намекать, что их опрометчивая связь может помешать Боромиру выполнять долг, словно несдержанной в эмоциях юной деве.              — Здесь нечего обсуждать, — отрезает он. — А даже если бы и было, вряд ли сейчас подходящее время или место для таких разговоров.              Даже не оборачиваясь он может сказать, что Арагорн скептически приподнял бровь. Ублюдок.              — Хочешь сказать, для обсуждения подобного выделены определенные места и время?              Разумеется нет. Будь его воля, то Арагорн бы полностью забыл, что между ними когда-либо происходило нечто, заслуживающее обсуждения. И вместе с ним Боромир. Быть может, тогда бы он мог наконец стать нормальным и не смущаться при одном только виде широкой мужской груди.              Он снова откидывается на спину и вздрагивает, когда видит, что Арагорн пристально наблюдает за ним, слегка приподнявшись. Эти глаза слишком знающие, и что ещё хуже — слишком добрые.              — Ладно, поговорим завтра, — наконец сдаётся Боромир, нервно перебирая в руках ткань спальника. — Гимли упоминал, что его родня в Мории может предоставить нам пищу и кров. Думаю, там мы наконец окажемся в достаточно уединенном месте для того, о чём ты хочешь поговорить.              После короткой паузы Арагорн кивает и наконец укладывается рядом.              — Завтра так завтра.             

***

Но на следующий день им не до разговоров.              Копи Мории — не желанная передышка; это гробница, имеющая неплохие шансы оставить в своих мрачных стенах всё Братство.              Но они покидают её, пускай и с тяжёлыми потерями. Боромиру не нравился волшебник, но он не заслуживал такой участи. Такого конца.              Когда Братство с боем пробивается в безопасные предгорья, никто из них не чувствует долгожданного облегчения от спасения. Свежий воздух тяжел от невысказанного горя. Все молчат, и лишь полурослики, до сего момента не сталкивавшиеся с подобными утратами, начинают тихо всхлипывать.              Арагорн — мимолётный силуэт, маячащий в отдалении. Они не ищут друг друга; они не смотрят друг на друга.              Поэтому Боромир решает сконцентрироваться на окружающей обстановке: густой лес выглядит не столь опасно, как гномские подземелья, но это не значит, что он не таит в своих недрах множество угроз. Даже утроенная бдительность не в силах исправить случившееся.              Только после того, как вышедшие навстречу лесные эльфы отводят их в свои владения, он чувствует, что может несколько расслабиться.              Правда, уже скоро он об этом жалеет.              Эльфийская королева, к которой их привели, ожидаемо прекрасна, но что-то в её образе заставляет Боромира напрячься. То ли свет, ложащийся на неё не так, как на окружающих; то ли факт того, что ему отчего-то не удаётся сконцентрироваться на её образе, словно она — блик на воде.              — Поход балансирует на острие клинка, — печально отмечает королева. — Одно неверное движение — и всё пропало.              Боромир сглатывает, старательно рассматривая землю под ногами. Эльфийская ведьма, так назвал королеву Гимли. Но он не ребёнок, чтобы верить в подобные россказни. Он гордый защитник Гондора и сын наместника. Он сталкивался с порождениями тьмы и каждый раз выживал. И он не собирается поддаваться каким-то эльфийский чарам, ни сейчас, ни когда-либо ещё.              Ободрённый этой мыслью, Боромир решительно вскидывает подбородок, встречаясь взглядом с белокурой королевой…              И тут же тонет.              Огромная и непостижимая, прекрасная и ужасная. Он чувствует, как её мысли проносятся мимо, словно владычица Лориэна — яростный ураган, а он — трепещущий на ветру молодой лист. Боромир затаивает дыхание, надеясь, что его, такого маленького и незначительного, не заметят. Но штормовой ветер затихает, и внезапно он оказывается прижатым этим смертоносным вниманием. Его душа обнажена: каждая мысль, каждый потаённый уголок оказываются на виду, будто он всего лишь книга, которую можно полистать на досуге. Королева поглощает его, захлёстывает, топит, и Боромиру остаётся лишь дрожать и ждать окончания экзекуции. Перед глазами в ярких вспышках проносится всё, что когда-либо затрагивало его сердце.              То, что он любит: реющие на ветру знамёна Минас Тирита, яростная радость на лицах его воинов после выигранного сражения, Фарамир, Фарамир, Фарамир.              То, чего он страшится: падение Белого города, горящее Древо, опустевшая и непривычно молчаливая цитадель.              И в самой глубине — то, чего он стыдится.              «Нет, не смотри, — едва не рыдает Боромир, — ты не можешь, не можешь…»              Но его мольбы оказываются безрезультатными.              Он видит себя подчиняющимся и упивающимся этим. Он видит себя стоящим на коленях перед троном, перед ложем; он видит переплетённые тела, Арагорн, Арагорн на нём, толкает вниз, берет, требует, кожа горит, горит, глаз, большой глаз, горит, горит, горит, всё горит…              С превеликим трудом Боромиру удаётся вырываться из-под натиска отвратительных образов и сделать судорожный глоток воздуха. Он даже не заметил, что всё это время, оказывается, не дышал.              «Оставь мою голову в покое, ведьма», — с ненавистью думает он.              И всё затихает.       

***

Эльфы уводят их прочь от королевы, попутно рассказывая что-то о пополнении припасов, но Боромир особо не вслушивался. При первой же возможности он тихо отделяется от группы и, спотыкаясь, пробирается среди деревьев, пока не находит широкий корень, на который можно сесть.              Он опускается на него, методично вдыхая и выдыхая прохладный воздух, пытаясь побороть тошноту и головокружение. Однако стоит за спиной треснуть сухой ветке, как Боромир подскакивает на месте и с готовностью хватается за меч.              Это всего лишь Арагорн. Последний человек — после ведьмы, само собой, — которого бы ему хотелось сейчас видеть.              Но не стоит винить Арагорна в собственной слабости. Какая бы болезнь ни пустила корни в его душе, она касается только его одного. Он натянуто улыбается Арагорну и не протестует, когда тот садится рядом. Как легко было бы сейчас…              Боромир вздрагивает и опускает голову на руки.              — Отдохни. Сегодня нам ничего не угрожает, — участливо говорит Арагорн, даже не подозревая, что его товарища страшит отнюдь не то, что находится за пределами эльфийских владений.              Но разве такое объяснить? Боромир с готовностью столкнулся бы лицом к лицу с отрядом орков или даже пещерным троллем с балрогом. Пускай встреча с этими чудовищами имела все шансы стать последней, по сути, каждого из них можно сразить достаточно удачным финтом мечом. А если он бы и пал в битве с ними, то это была бы почётная смерть.              Уж лучше встретить гибель в бою, чем медленно гнить от запустившей когти в самое нутро болезни, которую он понятия не имеет, как врачевать.              И тут Боромир отстранённо понимает, что от него всё ещё ждут ответ.              — Я не найду здесь покоя, — устало признаётся он.              Арагорн наклоняет голову в своей сводящей с ума манере, и, хотя Боромир решил ничего не рассказывать, слова всё равно срываются с языка:              — Я чувствовал её присутствие в голове, — тщательно формулируя мысли, начинает он. Будь трижды проклят Арагорн за то, что сам того не ведая вертит им, как вздумается. — Она говорила… вернее даже показывала… многие вещи. — Боромир сильно зажмуривается, пытаясь вспомнить наименее неприятный образ. — Я видел Гондор.              Арагорн тихо вздыхает, и Боромир, несмотря ни на что, чувствует прилив воодушевления. Гондор. Точно! Разговоры о Гондоре отгонят дурные видения прочь.              — Помнишь, Арагорн? Белая башня Эктелиона, сверкающая, словно жемчужно-серебряная игла… Высоко в небе утренний ветер развевает знамёна. Чистый звон серебряных труб.              — Помню. — Едва различимая боль в голосе Арагорна затрагивает что-то внутри Боромира, настолько знакомой она кажется.              И даже несмотря на всё, что лежит между ними, в этот момент он не желает ничего сильнее, кроме как взять Арагорна за руку и отвести в город их предков. Боромир молча клянётся, что однажды они вернуться в Гондор вместе, оставив позади все недомолвки и постыдные воспоминания.              — Наши пути обязательно приведут нас туда.              — Мне бы очень этого хотелось. — Пускай улыбка Арагорна печальна, от неё теплеет на душе.              Боромир резко осознает, насколько близко они находятся. Тоска в груди отстранённо замечает, как же просто сейчас наклониться вперёд и целомудренно прижаться губами к уголку рта Арагорна. Ничего низменного, ничего похотливого. Какой-то другой вид поцелуя, порождённый доселе незнакомыми чувствами.              Арагорн наблюдает за ним сквозь полуприкрытые веки. Его губы слегка разомкнуты. Он не отстраняется. Так близко, близко…              Боромир неуклюже поднимается на ноги.              — Я должен проверить остальных, — и, как самый настоящий трус, без оглядки сбегает прочь.              Этой ночью ему ничего не снится.