pub two-sick-lovers

Помните, правда кроется в мелочах. Не важно, как вы видите мир — правда кроется в мелочах. Разумеется, там кроется и Дьявол (все так говорят), но, возможно, правда и Дьявол — синонимы. Так бывает, знаете ли*. Сцена три, акт — первый. Локация: сердце Лондона. Как в кино, ну и поехали. Милли тупо вскидывает на него подбородок. Внезапно так, почти — вызывающе. Разве я заслуживаю этого огня? Наивная. Волнение тугим комком застревает где-то у нее в горле. Ни слова сказать, ни звук какой-то выдать вообще — полный ноль, полный пшик. Полнейший. Дышать. Нужно не забывать дышать, верно? Верно. Но… разве оно работает в реальности? На практике? Слова эти, утверждения? Хм, нихуя. Тут нужно рвать шаблон голыми руками. Смелой нужно быть. Куда все это подевалось? Убежало, наверное. Кинуло тебя одну посреди бара. А шаблон вот тот, где ты влюблена в сорокалетнего, чье имя начинается на букву «м». Попробуй-ка решить эту задачку. (но — не влюблена же, не влюблена, не влюблена); Мы так часто обманываем себя, что могли бы зарабатывать этим себе на жизнь. Нужно бегом вспомнить, как это делается. Как люди эти все спокойными становятся, обычными, до жути простыми. Как они принимают свои симпатии, свою любовь. Милли ужасно хочется быть «простой». Самой такой обыкновенной — может, тогда в груди ныть не будет, может, тогда у нее в ее сердце не будет страх затягиваться горячей струной. Да вот беда, беда. Самая настоящая. Простой она стать не сумеет, не сумеет, только такой вот — собственной, какая уже есть, какая родилась когда-то давно. Да и принимать-то это ты собираешься, м-м? Мэтт инстинктивно (чуть) отклоняется назад. Словно шарит все с первой секунды. Правда? Да-да. Как бы не так. Но он (определенно) что-то улавливает. Его ладони все еще держаться за деревянную барную стойку. Мнимая четкая дистанция. И немножко осторожности с его стороны, куда же без этого. Выглядит он чистым, свежим, вымытым. С улыбкой во все лицо, в простой белой рубашке и черных брюках. Волосы взлохмачены, на пальцах серебряные кольца. Даже пахнет он — не как всегда, — Милли резко улавливает терпкую мяту и дурной яблочный шампунь. Яблочный шампунь, ну прикол. Серьезный же. Хочется уткнуться носом в его волосы. — Привет, — она бегло смотрит ему в лицо, потом быстро прячет блокнот в задний карман штанов. Мужчина отслеживает это движение. — Как ты тут оказался? Как дела? Не попал под дождь? Ну и… проеб по всем фронтам, поздравляю. Глупо, глупо, глупо. Провалиться под землю хочется. Сравняться с ней, стать пылью, этой вот шелухой. Зато — как поэтично. Кино настоящее. Смит ожидаемо вскидывает брови. Потом быстро приходит в себя, словно по щелчку. Такая у него супер-сила, наверное. Кто знает. — Телепортировался, — шутки, шутки. Когда уже нормально все будет? — Брось, это мой любимый паб. Тут работает мой любимый Том. Появилось свободное время, вот решил сам заскочить. Под дождь не попал. Дела у меня хорошо. А сегодня без твоих записок, не так ли? Хух. Окей. Можно жить. — Без, — девушка прикусывает губы; Она вдруг тупо замирает, даже, кажется, не дышит вовсе. Цирк, честное слово. — Ты не спросишь меня, почему я на смене вместо Вильяма? И что я тут вообще делаю? Мэтт уверенно мотает головой. Зачем? Ему не интересно. Когда он так делает — становится неприятно. Будто он мысленно берет и возвращает тебя в тот «мокрый» момент, где ты сидела у него на коленках, а потом он охуел, потом он стал таким далеким, непонятным тебе, словно напугался до чертиков. Милли просто жмурится. Секунда, ну и: — У тебя «дождливые глаза», ты знаешь? А? Какие-какие? — Почему? Что это значит? — Кажется, будто ты сейчас заплачешь, Милли. Бля. Все, пока тебе, значит. До свидания, ага. Хватит так меня разглядывать. — Пф-ф, — фыркнуть, наконец-то придти в себя, наконец-то вернуться в реальность. Да-да. Первый шаг сделан. — Ну, тебе что-то налить выпить? Сделать тот синий-безобразный коктейль, от которого рот пачкается? Чего ты хочешь, Мэтт? Может — даже тебя. Как знать, как знать. Мэтт колеблется. — Если у тебя нет тут никаких людей, которым жизненно-необходима водка внутривенно, то пошли покурим на улицу. Я угощаю. Людей нет, он это прекрасно сам видит. Зачем тогда так очевидно? Милли бегло оглядывается по сторонам. За столиками трое парней в нелепых футболках (на дворе холодно, алло), в дальнем углу женщина с ноутбуком. Возле дивана пару девчонок — смотрятся в камеры, нагло что-то и громко обсуждают. Том на «собственном» перерыве, где он повторяет наизусть целую эту книжку законов. Умник. — Ладно. Если… только ненадолго. В груди завязывается волнение. Алкок оставляет свое «игрушечное» место, где она играет в бармена, а потом ловко берет и открывает себе доступ до служебных дверей. Мэтт моментально оказывается рядом — он рукой упирается над головой, пропуская светловолосую вперед. А потом начинаются эти все коридорчики, как лабиринт. Они минуют небольшой склад, они обходят уборную, они оказываются на улице в заточении небольшого уютного заднего дворика. Над головами горят желтые лампочки-украшения. Милли ежится. Им даже в голову не пришло одеться, как следует. Мэтт не обращает внимания. Дождя нет, потому деревянный столик в углу сухой. Мужчина взбирается на него, ногами утыкаясь в скамейку. Шарится по карманам — вот и пачка Мальборо в руках. Ничего не говорит — только смотрит, как Алкок неуверенно так подбирается к нему ближе, как останавливается напротив. По коже ползет такое себе электричество. Белая футболка делает из нее прямую мишень. — Держи, — мужчина протягивает сигаретку, а потом и желтую зажигалку. Их пальцы на мгновение соприкасаются. — Они безобразно-мятные, могут тебе щипать губы ментолом. Ага. Спасибо, что предупредил. Милли ловко подкуривает. Она глубоко затягивается, выпускает белый-белый дым. Окей. Рот наполняется чувством этого «покалывания». Дальше идет целая минута напряженного молчания между ними, потому она придумывает такое — сама выбирается на стол рядом с Мэттом, ее бедро тут же прижимается к его бедру. — Все с тобой в порядке? Для галочки, чисто для галочки, наверное. — Все в порядке. Ну-ну. Мэтт утыкается взглядом в каменный забор напротив. Его глаза становятся размытыми, «далекими». Тепло от его собственного тела — это единственное, что удерживает их в моменте. Вместе. — Можно я задам тебе вопрос, Милли? Можно? Если не хочешь, можешь мне не отвечать. Такой яркий у него интерес. Живой, чертовски объёмный. Словно обдумывал это не раз внутри головы. Светловолосая пожимает плечами, мол делай то, что хочешь. Спрашивай то, что хочешь. Я тут, я готова. Наверное, я готова. Ведь так? Мэтт чуть поворачивается, он оказывается слишком близко. — К тебе (правда) никто раньше не прикасался? Попалась. Бам. Голос его глухой, это практически полу-шепот. Тайна — на двоих. Вопрос повисает в воздухе, как раскаленное железо. Милли вздрагивает. Серьезно? Это то, что он хочет знать? Почему? Она жмурится, пытается утихомирить свое сердце. Смит не нарушает тишину, только поджимает губы, только делает еще одну затяжку. Его это вот предплечье невольно утыкается в ее собственное. Ближе. Будь. Как попросить об этом? Можно попросить у тебя? Впечатайся в мои губы, дай проверить теорию о том — хочу ли я тебя только из-за этой жажды. Умоляю. — Прикасались, почему же нет-то, — Алкок фыркает, потом продолжает. — Словами, по большей мере. К сердцу моему прикасались, когда делились своим «важным». Вся эта вот поэтическая чушь, ты понимаешь. Не так ли? — Я задал тебе прямой вопрос. Я про твое тело. — Блин. — М-м? Такой спокойный он, такой легкий, когда об этом говорит. Милли моментально ему завидует. — Нет. Не прикасались. Ни разу. Мэтт вдруг пропускает хриплый смешок. Милли импульсивно его бьет по коленке. Вот ведь негодяй. — Не смейся так, дурак. Тут нет ничего смешного. Вообще. Понял? Та понял. — Я не с тебя смеюсь, просто… — Признание, признание. Это оно? Смит колеблется. — Мне трудно поверить в это. Ты такая… хорошенькая. Уверен, что многие хотели тебя себе. Ну, хотели. Да, многие. Многие хотели. И что с этого? Есть для тебя какая-то блядская разница, почему я сказала им «нет»? Милли решается, решается, решается. Она отвечает: — Я никого из них не хотела. Есть разница. Мне не интересны эти вот… пустые люди и их пустое тепло, ради секса. Трата времени, поистине. Никто не был достаточно интересен. Никто не был настоящим. Все под масками прятались. Даже не ложь. — А-а, так ты захотела чего-то особенного, — Мэтт ей улыбается. Улыбка добрая, теплая. Взрослая какая-то. Такая, будто говорит он тебе «ох, ну и дела тут, малышка. Сказку себе придумала, вообразила». — Окей. Окей? Мда. — Это что, плохо? — Нет, — он уверенно мотает головой. Когда в глаза смотрит, то смешинки пляшут у него в радужке. Красивый, красивый. Очаровательный. — Просто это… очень редко. То, о чем ты говоришь, происходить раз в жизни. Встретить кого-то не пустого, понимающего, такого, который подойдет только к тебе, к твоему сердцу. Милли знает. Она, блин, это знает. Капля дождя нагло падает ей на макушку. — Почему ты вообще спрашиваешь, Мэтти? Потому что… — Хотел попросить прощение, — вот так вот, серьезно, просто. Смит выбрасывает бычок. — За то, что пьяным выделывал. С тобой. Больше такого не повторится. Мне следовало держать руки при себе. Ого. Ну, может наоборот? Когда он вспоминает — становится неуютно. Больно немного. Но что такое «капля боли»? Ага. Практически — ничего. Милли разочаровывается. — Ты ничего не сделал, тебе не за что просить у меня прощение. Глупости. Но ты — распалил во мне огонь. Ты дал мне понять, чего мне хочется. Ты заглянул в мои заметки. Ты видел те слова. Ты касался моих белых волос, моей шеи. Твои горячие губы оставили ожог у меня на щеке. Я тобой больна. — Наверное. Но я чувствую себя виноватым. Потому и прошу прощение. Ты… ты сама вот хочешь особенного, как и сказала. То, что я сделал… это вообще не особенно. Это такая пьяная ерунда. От которой я сошла с ума, думает Милли. И нет пути мне обратно. — Извинения приняты, Мэтт. Они (по приколу) пожимают руки. — Спасибо. Теперь мой день стал лучше. Так что… нравится тебе тут быть? Том уже тебе сделал всю свою «барную карту»? Выпендрежник чертов. Милли хихикает. Она запросто кивает. Мэтт ловко перенимает смену ее настроения, он бегло и быстро уходит от темы «пьяной ерунды» к теме рандомных вопросов. — Кстати, а что ты читаешь? Я видел книгу в мягкой обложке. И несколько блокнотов. Что ты пишешь там? Точно не то, что у себя в заметках. Там даже нет ни единого слова «трахаться». Милли ему рассказывает. Не все, но только часть. Этого должно хватить, этого может быть достаточно. — Пишу свои наблюдения, всякие мысли. А книга… это Маркес. История про генерала, который не может сам выйти из лабиринта. — Из какого лабиринта? — Это мне и предстоит узнать. Они улыбаются друг другу. Дождь застает их улыбчивых на заднем дворике. 1. Это «День Влюбленных». Ужас какой-то. Милли не влюблена. Пиздеж какой-то. Блядски холодно на улице, если спросите. И громко до ужаса. Приторно. Аж сладко на языке. Люди таскаются с настоящими цветами, с разноцветными подарками. Люди наслаждаются тем, что могут хоть что-то чувствовать. Праздник липкий, но настоящий. Милли задается вопросом — сколько же после этого праздника появится детей-скорпионов. Немыслимо. Это заставляет ее глупо хихикать себе под нос. Это (наверное) заставляет ее передумать, ну и отбросить запланированную идею пойти в клуб. Вот так вот. Она просто тащит Эмили и Фабиана Франкеля с собой в паб. В паб с синей вывеской. Том в шоке, но он светится ярче любого солнца. Он угощает их целым сетом своих шотов, он приносит кучу шоколадных тортиков. Оставляет им три бутылки джина, целую дурную коллекцию пива, будто они способны это выпить за один раз. — Развлекайтесь, ребятки, — говорит, а потом идет заговаривать зубы какой-то брюнетке. Исчезает, только выглядит, как настоящий сказочный Блэк. Фабиан мечтает дать Тому пять. Скорее всего. Милли надевает на себя платье «Дракона». Оно все сделано из маленькой темной драконьей-чешуи. На талии красивый пояс. Вся она выглядит на миллион долларов, не иначе. Все парни в пабе украдкой кидают на нее свои горячие такие взгляды. Голодные, мокрые — ну все, отстаньте, ага. Бегом. Эмили мягко целует свою подружку в щеку. Они (не сговариваясь) падают на большой диван в углу. Любимое место. Чтобы поболтать, чтобы расслабиться. — Почему именно сюда, детка? — А почему бы и нет? Мне нравится это место. Фабу тоже нравится. Смотри, он уже даже нашел себе компанию на вечер. Шок. Такой быстрый он, такой он жалкий, честное слово. Смех. На щеках у Эмили ямочки. За пару метров от них — «диснеевский» Франкель уверенно вылизывает рот какой-то девке. Мда. Французский шарм, ничего нового. Цепляет, вероятно, с первой же секунды. — Ну конечно-о-о, — Эмили фыркает, но тянется к своему стаканчику. На ней брюки и пиджак, а в волосах декоративные цветы. — Это место тебя саму намертво приковало, реально. Не только Фаба. Ты бы тут и жила, если бы могла. Правда? Если бы только тут еще был бы твой Мэтт Смит, то было бы вообще охуенно. Я знаю, о чем говорю. Да-да. Факты. Телом идет волнение. — Отстань, — Алкок заливается громким смехом. Она закатывает глаза в сторону Кэри, а потом подкуривает сигарету. Затягивается. Перед ней все плывет. — Тут классно, ты вот просто не хочешь этого замечать. Клеишь все под «клише». Мне без разницы, есть ли тут Мэтт, ну или его нет. Абсолютно все равно. Угу. А как же. — Верно. Они быстро напиваются. Они играют в настольные игры с другими ребятами. Весело, весело, слишком много смеха и хорошей энергетики. Они достают Тома. Они включают свою музыку и танцуют. К тому времени, как на экране телефона виднеется десять часов вечера — Милли уже так жарко, уже хорошо, уже пьяно. Она практически вся склоняется на барную стойку, чтобы достать листик и ручку. Потому что — импульсивные решения. Ткань платья подпрыгивает, оголяет ее бедра. Сумасшедшая. Девушка быстро пишет: Ты дурак, Смит, я так считаю. Может, я и пьяная сейчас, но… в общем, я бы хотела тебя поцеловать. М. Она тупо пытается спрятать записку, уткнуть ее между чеками и документами, да вот ей вообще неудобно, нужно полностью согнуться на барной стойке. Чьи-то большие горячие руки ловят ее поперек груди. Слава Богу. — Попалась, малявка. — Ч-черт. Мэтт разворачивает ее к себе, его глаза тут же цепляются за ее «драконье платье». Ого. Он весь каменеет, напрягается. Милли ртом ловит воздух. Ее щеки намертво заливаются смущением. На шее у Смита виднеется алое-алое пятно, как от засоса. Хочется протянуть руку и стереть его большим пальцем. Хочется непонятно чего. Например, уткнуться носом ему в волосы, вдохнуть его запах. — Сколько ты выпила? — Достаточно, чтобы строчить тебе записки, прикинь. Но раз ты тут, то держи, не буду я ее прятать, — Алкок уверенно протягивает ему написанное. Мэтт как на автомате берет в руки листик. Он все еще не отрывается от лица светловолосой. — Можешь прочитать, мне пофиг. Такая комедия. Смит вскидывает брови. Он делает шаг назад — дистанция, дистанция, дистанция. Он переводит взгляд на пьяные буквы. Неуверенно. Секунда, ну и его губы сжимаются в тонкую полоску. Лоб хмурится. — Вау, — говорит. На этом и все, кажется. — Вижу, ты прекрасно проводишь тут время. Я рад. — А ты где был? Почему у тебя на теле красные пятна? Кто тебе их поставил? Хочет знать. Не узнает. А это что, твое дело разве? Трахался он, понимаешь? Что ты тут к нему прицепилась? Милли мгновенно делает шаг вперед — оказывается так близко, что еще чуть-чуть, ну и можно будет мокро целоваться. Все, как она и хотела. Вокруг начинается полнейший хаос. Фантастика. — Ты одна сюда пришла? — Нет. Со мной Эмили и Фабиан. С кем ты был? Мэтт практически охуевает. Милли переполняется одержимостью. От нее несет джином, ярким огнем, неимоверной смелостью. Хоть раз в жизни. Она выглядит потрясающе. Прекрасно. — Зачем оно тебе? Не задавай глупых вопросов, — Смит отстраняется. Записку в карман прячет. Его рубашка расстегнута на несколько пуговиц, а волосы чуть мокрые от дождя. — Лучше иди к друзьям. Давай. Я тут ненадолго. — Ответь мне, Мэтти. — Нет. Милли протягивает ладонь и прикасается к его грудине. Она чуть поглаживает, потом вот пальцы сильно сжимает, бегло тянет ткань на себя. Мужчина остается на месте. Даже не сдвигается. Не станет. Что она творит? Что ты творишь? (оглушительно) проносится в голове. Все, что я хочу — как ответ. По другому никак, никак. Я должна знать, как выбраться из этого лабиринта. Сейчас. Тут. Прямо тут. Или умру. Вот, так действует алкоголь. Между ног становится мокро. Поверх ее ладони ложится его большая рука. Держит ее, предупреждает — типа, еще секунда, ну и я тебя отпихну, отвечаю, отстраню от себя. Но хватка его ласковая, хорошая. — Чего ты хочешь, Милли? — Поцелуй меня. — Нет. — Нет? Мэтт тупо облизывает губы. Весь его вид кричит — это небезопасно, небезопасно, я же уже извинился, я не хочу повторять. Ты делаешь все, чтобы мне было сложно. Ты меня искушаешь. Ты — чертово проклятие. Не нужно оно мне, не хочу в него, пожалуйста. — Почему? Глаза в глаза. — А ты как думаешь? Милли встает на носочки. Она чувствует горячее дыхание на своей щеке, она чувствует злость и непонимание. Это все распаляет еще больше, от этого колет в сердце. Кровь ее кипит. Ей ужасно хочется, ужасно. Сегодня же День-блядской-Любви. Почему она вот не может получить то, что ей нужно? Особенно, если это «особенно», не пусто, не пусто, без масок этих дурных. Глаза становятся «дождливыми». — Ты же хочешь, я знаю. Ты просто не… — Алкок ведет носом вдоль его подбородка. Ток замыкается в нервах. — Почему ты сдерживаешься? Разве… я настолько жалкая? Глупая? Нет. Ты — желанная. Но… Блин. — Тебя никто раньше не касался. Это не должно быть тут, когда ты пьяная. Это… должен быть не я. Понимаешь? Не я. Кто-угодно, только не я. Милли сильно-стано прикусывает губу. Мэтт вдруг обхватывает ее за талию. Хочет уберечь, не иначе. Слезы капают на ее щеки. Милли моргает несколько раз. — Один раз. Чтобы проверить. — Проверить что? То, насколько я уже в «тебе». Утонула, пропала. Поехала головой. Проверить, насколько большой у меня сдвиг по фазе. Окей? Я сама едва с этим разберусь. Милли вжимается в его тело. Если постараться, то можно ощутить то, что у него уже стоит. Если постараться, то можно ощутить то, как легко можно разрушить его самоконтроль. Стереть в шелуху. — Смогу ли я выйти из лабиринта. Мэтт закатывает глаза. Руки сильнее сжимают ее кожу. — Опять твои детские приколы. Я сказал, что нет. Ничем хорошим это не закончится. Не со мной. — Кто сказал, что это должно закончиться? М-м. Алкок утыкается губами в его горячие губы. Стоит так пол-минуты. Она быстро оттягивает зубами его нижнюю, вырывая из его горла отчетливый стон. Такое не сымитируешь. Такое не придумаешь, так никого не наебешь. Становится волнующе. Становится так прекрасно. Мэтт тут же отстраняется. Потому что никогда тебя не вырвешь, думается Милли, никогда из меня не уберешь теперь, потому что вся твоя мнимая свобода — состоит из твоих же придуманных границ. — Понравилось? — Мало, — она глупо хмурится. Как это может ей понравится, если это даже не поцелуй? Милли утыкается носом Мэтту в шею, чуть ниже линии подбородка. Она чувствует, как его сердце неровно бьется. — Не честно. Ты совсем ко мне ничего не чувствуешь? Смит не отвечает. Позади них из открытым ртом стоит Том. Очередная песня заполняет все пространство: «Лучше круши, сжигай без следа, неважно зачем, неважно когда, неважно со мной или с другим. У тебя впереди еще столько зим».