Шаст, улыбочку

Солнце сегодня было беспощадным. Оно слепило глаза настолько сильно, что парень сорок раз пожалел что не взял с собой солнцезащитные очкис бардачка машины. Но правила игры были строгими: очки не вписывались в «светлый дресс-код» свадьбы Сурковой. Образ должен быть безупречным, даже если ты всего лишь человек с камерой, застрявший между фуршетным столом и алтарем. Бежевые брюки, выглаженная до хруста белая рубашка и этот чертов серый галстук — обязательный атрибут «стаи» и приближенных. Даже Володя, стоявший по правую сторону от пюпитра, выглядел в точно таком же узле как зеркальное отражение тревоги. Попов чувствовал, как воротник рубашки потихоньку начинает впитывать капли пота из-за бегонины по территории, а галстук давит на горло, напоминая удавку. Задник, что привлекал больше всего внимания был довольно необычным. Сзади был огромный полукруглый каркас покрытый заснеженными листьями. Искусственный снег был сделан настолько качественно, что в лучах палящего солнца он не таял, а искрился мертвым, холодным блеском. Это создавало странный когнитивный диссонанс: вокруг поют птицы, весна в самом разгуле, а за спиной у алтаря — ледяное царство. Арсений проверил настройки камеры. Щелчок затвора в этой напряженной тишине прозвучал как взрыв. Возле алтаря уже застыл церемониймейстер — мужчина лет пятидесяти, с аккуратной бородой и в очках, которые придавали ему вид университетского профессора, решившего подработать на ниве чужого счастья. Он не был обычным загсовским регистратором; он был частью шоу, купленного за большие деньги. Володя решил — если свадьба, надо дорого-богато. Церемониймейстер переваливался с пятки на носок и наоборот, ожидая невесту. На улице было не слишком жарко, тучи периодически закрывали солнце, даря Арсению пару секунд «мягкого света», но стоило им разойтись, как тени становились жесткими, как ножи. Единственное, из-за чего пробирали мурашки, это редкий, но холодный ветерок. Слишком тихо. Только где-то вдали шумела река, словно напоминая, что настоящая жизнь течет там, за пределами этой стерильной полянки. Попов стоял с висящим фотоаппаратом на шее. Ремень уже начал натирать кожу, но он этого почти не замечал. Он уже успел перефоткать всю существующую жизнь на этой полянке, кто с кем стоит, кто что пьет, родителей невесты, что плачут. И даже с ними успел пообщаться. Со временем отец ушёл, оставив Ольгу сидеть одной. Он сделал где-то снимков пять стоящего нервного Володи, его свидетелей, что шептались между собой. Подружки невесты были одеты в серо-голубые платья с небольшой бабочкой, приколотой в мальвинку на голове. Он обратно перевёл объектив в сторону мужа: рядом стояла его «стая», которая пыталась делать вид очень трезвой группировки. Но по ним самую малость было видно, что они уже обмывают свадьбу день третий, и вновь смотрели в сторону шампанского. Если ещё и обмыли будущего ребёнка молодоженов, то Арсений бы не удивился. Чуть в стороне стояла статная женщина в жемчугах, поправляя браслет на тонком запястье. Мать Володи. Она говорила с мужем, и в её жестах сквозила та самая холодная уверенность, которая идеально сочеталась с искусственным снегом на заднике. Арсений обошел стулья, мягко, почти по-кошачьи, и попросил их встать поближе друг к другу. — Секунду внимания, подбородок чуть ниже, — его голос звучал профессионально-отстраненно. Вспышка. Готово. Еще один кирпичик в стену идеальных воспоминаний заложен. Заиграла музыка. Сначала тихая, почти призрачная, она начала нарастать, заполняя пространство между деревьями. Гости зашелестели нарядами, усаживаясь на места. Родители мужа застыли в первой ряду как статуи. Только мама Ксанки, Ольга, сидела одна, и её одиночество в этот момент резало глаз сильнее, чем яркое солнце. Арсений аккуратно встал сбоку, чтобы не мешать никому. Он вдали увидел свою подругу под руку с отцом. Попов приблизил зум и замер. На секунду его маска «профессионала с камерой» треснула. Он почувствовал, как на его лице появилась маленькая улыбка счастья за подругу. Попов не хотел ей завидовать, и тратить сегодняшний день на размышления, что его жизнь рушится. Взгляд перескочил на Володю. Тот уже не просто нервничал — он буквально распадался на атомы. Пальцы судорожно перебирали край пиджака, а когда в начале аллеи показалось белое облако платья, в глазах жениха блеснуло что-то подозрительно мокрое. Арсений зафиксировал это: и на фото, и краем глаза отметил, что видеограф тоже поймал этот момент. Ольга, мама Ксанки, смотрела на проходящую мимо дочь со слезами. Она прижала кружевной платок «для слёз», что достала из коробочки, стоящей на столе, к лицу, и промакивала слёзы. Её подборок незаметно дрожал, но камера передала все что надо. Это было искренне, но возле этой стерильно-белой, заснеженной декорации — почти пугающе. Почти живым. Володя стоял, по ощущениям, не дыша. Он сжал край пиджака и тихо под себя выдохнул. Нервы переполняли все краи тела, но он был очень счастлив. Музыка сменилась. Тяжелые, торжественные аккорды ударили по ушам, заставляя птиц на мгновение замолчать. Арсений замер, прижимая видоискатель к глазу так сильно, что стало больно. Оксана шла медленно. Каждое её движение казалось выверенным до миллиметра, но Арсений, прищурившись в видоискатель, видел — она едва дышит. Под руку с отцом она двигалась в сторону алтаря, как будто пересекала минное поле. Тот шел натянуто, как струна, стараясь не споткнуться на гладком покрытии, а она… она была в этом платье как будто частью того самого заснеженного каркаса. Белая, холодная и ослепительная. Михаил держал лицо очень ровным, пытаясь не выдавать эмоций, но глаза выдавали всё. Его лицо было непроницаемым, каменным, но пальцы, сжимавшие локоть дочери, выдавали всё: он не просто вел её к жениху, он передавал свою главную ценность в чужие руки. Арсений поймал взгляд подруги на долю секунды. В нём не было страха, только какая-то запредельная решимость. Когда отец осторожно, словно передавая хрупкий хрустальный бокал, вложил ладонь Оксаны в руку Володи, Арсений нажал на спуск. Вспышка разрезала воздух, и на мгновение всё замерло. Этот кадр станет обложкой альбома, он знал это. Володя коснулся её пальцев: и музыка, и плач Ольги, и шум реки молчали. Остались только они двое в коконе из искусственного снега. Арсений отвел камеру от лица. Мир снова стал цветным и слишком ярким. Он посмотрел на них — идеальных, вписанных в этот снежный каркас, — и понял, что теперь его работа по-настоящему началась. Главное — не дать рукам задрожать до конца церемонии. Теперь нельзя было облажаться. Слова церемониймейстера пролетали мимо ушей Арсения фоновым шумом. «Любовь… верность… опора…». Для регистратора это был просто текст, прочитанный в сотый раз, а для Попова — сигнал к действию. Щелчок — поймать реакцию свидетеля, который внезапно шмыгнул носом. Перебежать на другую сторону, стараясь не скрипеть подошвами по гладкому покрытию. Забрать на карту памяти изумление на лицах подружек. Голова вернулась в реальность только тогда, когда в воздухе повис вопрос о кольцах. — Оксана. — толкал свою важную речь регистратор, которую говорит каждую свадьбу, что прописана у него, — готовы ли вы стать женой превосходного молодого человека Владимира? В воздухе повисла пауза. Она была короткой, но для Арсения растянулась в вечность. Суркова выдохнула, посмотрела в глаза мужу — они наполнились слезами. Если бы кто-то смотрел со стороны, не зная их истории, он бы подумал, что невеста сейчас развернется и сбежит, запутавшись в бесконечном шлейфе. В её глазах отражалось счастье и невозможность поверить в то, что происходит. Спустя пять лет отношений она выходит замуж. За любимого человека, с которым готова уйти на край света. — Да! — её голос прозвучал неожиданно резко, почти выкриком, прерывая затянувшееся ожидание гостей. — И в горе, и в радости! — она добавила это от себя, не по сценарию, и Володя наконец-то улыбнулся — открыто, по-настоящему. — Готовы ли вы, Владимир… — Да, готов. Всегда, — он перебил профессора-регистратора на полуслове. Эмоции выплеснулись через край, и это было самым честным моментом всей этой пафосной постановки. — Тогда, обменяйтесь кольцами! Арсений присел почти на одно колено, ловя нижний ракурс. Им поднесли золотые ободки — тяжелые, с гравировкой инициалов на внутренней стороне, которые купил сам Володя. Арсений сфокусировался на руках. Дрожащие пальцы Володи, уверенная рука Оксаны. Блеск золота на фоне белого кружева. «Горько!» — взорвалась толпа, едва металл коснулся кожи. Арсений механически менял ракурсы, делая дубль за дублем. В голове набатом стучала мысль: «Это всё придется редактировать. Каждую слезинку, каждую пылинку на пиджаке». И почему-то именно в этот момент, среди криков «Горько!» и запаха дорогого парфюма, он вспомнил про 11-Б. Про их вечный шум, про парты и про… Антона. Эта мысль была здесь лишней, как сорняк в клумбе с гвоздиками, но она не уходила.

***

Формальщина осталась там, на полянке, вместе с ледяным каркасом и натянутыми улыбками. В ресторане, который Володя забронировал с размахом истинного безумца — на шестьдесят человек, до самого утра до победного — вовсю разгоралось пламя праздничного ада. Его дружки уже полностью разрывали танцпол, не смотря на то, что они приехали сюда только сорок минут назад. Все таки шампанское они залили в себя, и взялись за напитки покрепче. Арсений видел их в видоискатель: расстегнутые верхние пуговицы, съехавшие набок галстуки, раскрасневшиеся лица. Эту «стаю» будут отмывать от последствий торжества еще целый месяц, пока молодожены будут нежиться где-нибудь на островах. Воздух в зале был тяжелым, пропитанным ароматами запеченной утки, лилий, которые уже начали подвядать от духоты, и литрами дорогого парфюма. Басы диджейского пульта били прямо в диафрагму, заставляя хрусталь на столах мелко подрагивать. Пока толпа неистово выполняла задания тамады, Арсений нашел спасительный островок тишины у фуршетного стола. Фотограф на свадьбе — это призрак, который должен питаться святым духом и энергией батареек, но желудок Арсения придерживался иного мнения. Он быстро, почти воровато, схватил бутерброд с красной икрой. Хруст багета, солоноватый вкус, холодное масло — в этот момент это была самая вкусная еда в мире. Перед глазами плыли кадры: вот свидетель опрокидывает стопку, вот Оксана смеется, прикрывая рот ладонью, вот Володя шепчет что-то на ухо теще. Всё это нужно было фиксировать, документировать, превращать в вечность. Но внутри у Попова зрело глухое раздражение.Шум становился невыносимым. Крики «Горько!» теперь звучали каждые пять минут, становясь всё более хриплыми и настойчивыми. В какой-то момент к нему подвалил один из гостей — изрядно подшофе, с желанием «сфоткаться вот так, шоб красиво было». Арсений натянул дежурную улыбку, настроил фокус на потном лице и нажал на спуск. Вспышка на мгновение ослепила обоих, оставив после себя плывущие пятна перед глазами. И именно в этот момент, когда он доедал второй бутерброд, к нему подошла Оксана. Она выглядела уставшей, но сияющей, как начищенная монета. В её глазах Арсений прочитал ту же просьбу, которая билась в его собственном виске: «Выведи меня отсюда». — Помнишь главную традицию свадьбы? — спросила она, откусывая кусочек бутерброда с красной икрой. — Ксан, у меня нет машины. Хотя, я могу кое-что сделать, — Арсений улыбнулся, направил камеру на Оксану, та улыбнулась с языком и прищурила глаза, пока он фоткал. За пару минут под ресторан подъехала машина, которая была взята в аренду фотографом. Взяв под руку ещё нескольких девочек и парней он вывел их на улицу и сказал ждать. Попов, чтобы никто не волновался, объяснил родителям что он собирается делать, на что Михаил и Ольга только радостно похлопали и сказали «дерзай». Он незаметно украл Суркову у мужа, и вывел на улицу, где уже стояли ребята. — Кто-то ещё едет с нами, остальные должны сделать так, чтобы Володя не сразу догадался где я прячу его жену, — размахивал руками Арсений, — Мы будем за несколько кварталов на север у парка, устрою невесте отдельным фотосет. И ещё, возьмите с него наибольший выкуп! Это все-таки его жена, — ребята кивнули и вернулись в здание продолжать отмечать с особым заданием. Они взяли подругу Оксаны — Лену, чтобы та помогла с фотосессией. Будет помогать с фатой, и поправлять невесте прическу. Попов сел за руль и двинулся в путь. Дорога от ресторана до парка заняла всего семь минут, но для Арсения они растянулись в маленькое межсезонье. В салоне арендованного «Мерседеса» воцарилась та самая густая, интимная тишина, которая бывает только в машинах после громких вечеринок. Оксана занимала собой всё пассажирское сиденье; пышный подол её платья, похожий на взбитые сливки, заполнил пространство до самых педалей, путаясь у Арсения под ногами. Он вел машину осторожно, боясь зацепить краем ботинка это облако фатина, и вдыхал её запах — тяжелый, цветочный, с резкой, почти болезненной ноткой цитруса. Этот аромат сейчас казался ему самым гадким напоминанием о её замужестве и самым приятным наркотиком одновременно. — Приехали, — Попов заглушил мотор арендованного «Мерседеса», и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шорохом Ксанкиного платья. Парк, который он выбрал, казался заброшенным декоратором еще в прошлом веке. Здесь не было вылизанных аллей и искусственного снега. Только старые, потрескавшиеся от времени дорожки, заросшие мхом, и огромные, узловатые дубы. Их голые ветви переплетались в небе, создавая сложный готический узор на фоне тяжелых туч. Солнце, которое так нещадно слепило глаза у алтаря, здесь пробивалось сквозь кроны тусклыми, холодными иглами. Идеальный свет. Настоящий. — Спасибо, Арс, — Оксана повернулась к нему, и в её глазах, подернутых дымкой усталости, Арсений увидел благодарность. — Мне нужно было… сбежать. Хоть на пять минут. Там… там всё слишком… Шумно. Не привыкла к такому, ты меня знаешь. Да и Володе думаю тоже не очень от такого шума. Хотя алкоголь выбил из него на сегодня желание остановить свои танцы, — она рассмеялась — «Слишком» — это Володя заказал снежный каркас в апреле, Ксан, — Арсений усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давай, вылезай, пока твоя «стая» не подняла на ноги всю полицию города. Лена вышла вместе с нимис машины и пошла к аллее. Она, как преданный оруженосец, подхватила тяжелый шлейф фаты, готовая по первому знаку фотографа поправить прическу или расправить складки. Арсений вскинул камеру. Объектив — это его броня, его стена от мира, в котором Ксанка выходит замуж за другого. Через видоискатель она была не его подругой, не невестой Володи, а просто идеальным кадром. Холодный свет подчеркивал бледность её кожи, а дубы на заднем плане создавали ту самую атмосферу, которую он искал — только теперь настоящую, живую. — Ксан, не смотри в кадр. Посмотри туда, на реку, — командовал Попов, перемещаясь по аллее с грацией хищника. — Лена, чуть выше фату! Пусть ветер её подхватит. Да, вот так! Стой! Щелчок. Щелчок. Щелчок. Каждый звук затвора отзывался в голове Арсения тупой болью. Он ловил её улыбку, её взгляд, то, как она поправляет выбившуюся прядь, и понимал, что это — его лучшие кадры. И его самое большое проклятие. Он крал эти мгновения у времени, у Володи, у всей этой пафосной свадьбы, зная, что через час вернет её обратно. — Замерзла? — спросил он, заметив, как Ксанка повела плечами. Редкий, но холодный ветерок, здесь, в тени деревьев, казался ледяным. — Немного, — она улыбнулась, но улыбка вышла какой-то виноватой. — Но это того стоило. Арс, ты гений. Я прямо чувствую, как эти фотки будут… настоящими. Не как у алтаря. Арсений не раздумывал. Он скинул с себя пиджак — тот самый, идеально сидящий, серый — и накинул ей на плечи. На секунду его пальцы коснулись её кожи, и он почувствовал, какая она холодная. А она, должно быть, почувствовала тепло его тела, оставшееся на подкладке. Попов остался в одной белоснежной рубашке, под которой мгновенно вздыбились волоски от холода. — Настоящими, — эхом повторил Попов. Он подошел ближе, чтобы поправить ей бретельку на платье, и на секунду их взгляды встретились без посредничества объектива. В её глазах было столько доверия, что Арсению захотелось бросить камеру, схватить её в охапку и увезти на этот самый «край света», о котором она говорила в клятве. Но он только поправил ткань и сделал шаг назад. — Ещё пару кадров на мосту, и возвращаемся. — он посмотрел на Лену, которая достала телефон. — «Стая» проснулась, — Лена рассмеялась, глядя в экран, — Володя предлагает выкуп ввиде бурной брачной ночи невесте и вору, то есть Арсению, в районе шестидесяти тысяч. — Глаза Оксаны рассширились и сам Попов удивился. Арсений ухмыльнулся, наводя фокус на смеющуюся Оксану в его огромном пиджаке. — Пиши: за такую невесту — только сто. И пусть добавит видео, как он будет её отрабатывать. Через пять минут пришло подтверждение. Сто тысяч. Хороший гонорар за маленькое преступление. — Сможешь нас клацнуть? — Он протянул фотоаппарат в руки подружке невесты и показал куда нажимать. Несколько попыток и получились неплохие фото, как для первого раза. — Выкуп будет вместо оплаты, — он подмигнул подруге, на что та закатила глаза. Лена скинула приблизительный адрес друзьям Володи, и те, вместе с мужем были за десять минут. Володя подобрал невесту себе на плече, похлопал Попова по спине и улыбнулся. Затея ему понравилась. — Работаем, мужики! — крикнул Володя своей «стае», и те, радостно улюлюкая, пошли за ним с Оксаной обратно к машинам. Она только успела помахать Арсению рукой, прежде чем её белое платье скрылось за тонированным стеклом внедорожника. Арсений остался стоять на мосту один. Ветер здесь, у воды, стал совсем колючим, пробираясь под тонкую ткань белой рубашки. 100 тысяч. Хороший гонорар за «похищение». Но почему-то в кармане они не грели. Попов посмотрел на экран фотоаппарата: на последнем кадре, который сделала Лена, он стоял рядом с Ксанкой. Он — в своих бежевых брюках, она — в облаке фаты. Они выглядели… так хорошо. Слишком правильно для этого дня. Хотя это было чисто с дружеской стороны, но он знал, что может на неё положится. Вернувшись в ресторан, Арсений попал в самый эпицентр «ядерного» веселья. Шампанское уже сменилось на напитки покрепче, галстуки были развязаны, а та самая статная дама в жемчуге теперь вовсю отплясывала под какой-то старый хит диджея. Ольга, мама Ксанки, сидела за столом, обмахиваясь тем самым кружевным платком, и счастливо улыбалась, глядя на танцующую дочь. Арсений механически нажимал на кнопку. Щелчок — пьяный тост свидетеля. Щелчок — Ксанка смеется, закинув голову. Щелчок — Володя целует её в плечо. В какой-то момент шум стал невыносимым. Басы били по вискам, напоминая о бессонной ночи и двенадцати часах на ногах. Попов зашел в подсобку, где стояли его вещи. Он посмотрел на свой рюкзак, на чехол от камеры. Хватит. Формальщина кончилась, «похищение» отснято, искренние слезы задокументированы. Арсений не был забронирован до конца мероприятия, но на часах уже пробило три часа утра. Ресторан был до пяти, но половину гостей уже просто сидели за столом отдыхали. Он попрощался с молодыми, родителями Оксаны, собрал вещи и вышел на улицу. Скинул Лене сообщение: «Уехал в аэропорт. Фотки будут через неделю. Всем горько».

***

Такси приехало быстро. Пока машина везла его прочь от огней ресторана, Арсений смотрел в окно на мелькающие фонари. Город засыпал, а его ждал рейс. Вечерний, в никуда, в тишину. В аэропорту, прислонившись лбом к холодному стеклу в зале ожидания, он достал телефон. Не хотелось ехать к родителям, чтобы не будить их, поэтому попросил выкинуть у ближайшего отеля. На экране мелькнула реклама жилого дома, со съёмной квартирой. Может переехать? — мелькнуло в голове у парня. И кота завести. Зачем ему эта двухкомнатная полу пустая квартира. Арсений вышел из машины у отеля. Город здесь дышал иначе. Вокруг высились громадины в восемнадцать этажей — отремонтированные, облицованные современным пластиком и стеклом, но сохранившие внутри ту самую советскую монументальность. Рядом с ними сиротливо жались обычные девятиэтажки, свет в окнах которых казался уютнее и честнее, чем неоновые вывески лицеев неподалеку. Он нашел старую деревянную лавочку в тени раскидистого клена возле отеля. Здесь было неестественно тихо для такого района. Где-то вдалеке гудел проспект, а тут — только шелест первых клейких листьев и запах мокрого асфальта. Попов вытянул ноги, чувствуя, как гудит колено — расплата за пять часов беготни с камерой. Он забронировал номер на до утра, потому что на обед был самолёт. Написал риэлтору, зашёл в номер и кинул все вещи в угол. Он устал за сегодня. Хотя эта усталость была очень приятная и сильно пьянила. Арсений не был пьян, нет. Выпил всего-то два бокала шампанского. Но на данный момент так хотелось побыть с кем-то, вдохнуть запах близкого человека, потрогать волосы. Он вышел из душа, заварил себе горячий чай и сел на край кровати с белоснежным пододеяльником. Комната была маленькой, безликой, но именно эта безликость сейчас успокаивала. Он не был здесь Арсением Поповым, фотографом на пафосной свадьбе. Он был просто усталым парнем, который хотел спать. И в этот момент в голове, как вспышка, проскочила кучерявая чёлка. Попов замер, так и не донеся чашку до рта. Оксана была права — его перемкнуло. Что-то пошло не так, если этот угловатый, колючий, но такой живой ученик приходит ему в голову в стерильном гостиничном номере среди ночи. Он ведь даже не совершеннолетний… Хотя, восемнадцать ему на несколько дней, если Арсений правильно помнил. Это было неправильно. Нелогично. Опасно. Но эта кучерявая тень была сейчас реальнее, чем вся свадьба Ксанки. Арсений допил чай, выключил свет и забрался под мягкое одеяло. Крепкий сон накрыл его мгновенно, но даже во сне за ним тянулась эта странная, манящая и пугающая кучерявая тень.