И стали жить-поживать... (да не тут-то было)

      Эти коридоры Жан узнавал. Их, конечно, перекрасили, даже панельками какими-то отделали, двери поменяли, потолки навесные сделали… Но он нутром чуял — те самые. Жан бы даже сказал, особым чутьем чувствовал, упырьим… Уж очень они были… насыщенными, эти коридоры. Ему даже показалось, что его определили в ту же камеру, что в пятьдесят втором, но нет. Камера была совершенно точно другой, и дело было вовсе не в отделке. Жильцы, точнее, приживалы были другими. Жан очень хорошо помнил склизкую безглазую тварь с длинным синюшным языком, слизывающую с пола его кровь, тень, что гнездилась в затянутой решетчатой сеткой лампе, и наводила смертную истому и тоску, чью-то несчастную душу, какого-то самоубийцы, застрявшую меж решеток оконца… Тут общество было совсем другим, хотя приятным его тоже было не назвать. Что-то шевелилось под койкой, метались какие-то странные тени от решетки воздуховода к мигающей лампе дневного света… Впрочем, лампа замигала, только когда он зашел. Какое нездоровое оживление! Ну да, конечно, обрадовались, паразиты, свеженький упырь… — Вы бы хоть помещение освятили, — попенял Жан своим конвоирам. Те недоуменно переглянулись. — Всё мелкой нечистью унавожено, как грязью, войти противно, — пояснил Жан. — У вас же теперь свои… капелланы появились, разве нет?..       Конвоиры никак не отреагировали и молча удалились.       Жан вздохнул, откинул койку, лег и отвернулся к стене. Будем надеяться, хотя бы лежать до отбоя не запрещено, в соответствии со славными ведомственными традициями?..       В покое его, конечно же, не оставили, сняли показания, водили на полиграф… Но это всё глубоко Жана не трогало, хотя и было утомительным. Он опасался бессонницы, но, к счастью, стоило погаснуть верхнему свету, как Жан заснул.       Зато остальным смоленским вампирам не спалось. Кривич жаловался на голод, сетовал на то, что жидкая столичная кровь ни в какое сравнение со смоленской не идет, и баюкал хныкающего Васька, успевшего днем обгореть на солнце, Женёк и Серега с головой нырнули в ноутбук, Аннушка с ногами забралась на кровать, сидела, обхватив колени, и бездумно смотрела перед собой. — Ты за Андрюшу-то не беспокойся, выкрутится, — похлопал ее по плечу Кривич и пошаркал в ванную. — Давай-ка гнать эту шелупонь в шею, да спать ложится, — сказал он.       Аннушка вздрогнула. Андрей! Она про него и забыла! А ведь у него тоже… неприятности, и серьезные, а они в ссоре, и даже не разговаривают… Аннушка потянулась к телефону и замерла в ступоре. А что сказать?.. — Дед, ну можно я тут останусь, я уже вещи разложил, вообще, — заныл Женёк. — Оставайся, — бросила Аннушка. — Мне все равно, я могу пойти в тот номер. Кривич раскудахтался, дескать, что это такое Аннушка творит-то, как это можно, с мужиком да в одной комнате спать, а что Андрей скажет, то ли дело с дедом… — Ничего Андрей не скажет, если ты ему не наябедничаешь, да и если настучишь, все равно не скажет, потому что мы не разговариваем, — огрызнулась Аннушка и ушла. Забралась в кровать, накрылась… И вскочила, потому что, во-первых, кровать была сырой, неперестеленной, а во-вторых, подушка жановым одеколоном пахла, и это было… Как ножом по сердцу! Как же она теперь без братика своего старшего?! Некому между ней и дедом встать, некому… вообще, ну как?! Приходишь вечером домой, а Жана нет?!.. Никто не возится на кухне, переговариваясь с дедом, не ерничает над ее беретом, никто не посидит с тобой, пока ты ревешь от смертной усталости… Никто не приходит к ней разбитым после очередной любовной трагедии, просто посидеть молча, никто не врубает дурацкие оперы с противными голосами за стенкой, никто с азартом не спорит с дедом о том, сколько стоил овес в 1887 году… Не с кем посмеяться над очередным «историческим фильмом»…       Аннушка вскочила и пошла обратно. Невыносимо. — Я там спать не буду, там кровать мокрая. — От, Жанчик-то, кака беда случилась, — сокрушенно покачал головой Кривич, — такой позор на старости лет… Ну ты уж на него не пеняй, бывает со стариками такое, ночью-то опыситься…       Аннушка попыталась укусить деда, и в конечном итоге Кривич отправился спать к Сереге с Васьком, а Аннушка осталась с Женькой. — Слышь, Ань, мы думаем с Серегой от деда уйти, — прошептал тот, когда Аннушка уже прикрыла глаза, проваливаясь в привычное для нее состояние транса, заменившее в посмертии ей сон. — Че-го? — Анна резко распахнула глаза. — Слушай, ну стремно с ним будет без Жана. И без тебя. Он нас загрызёт! — Вы понимаете, что Васю он вам не отдаст? — подумав, сказала Аннушка. — Ну, типа… Серега его деду оставит. Аннушка фыркнула и замолчала. — И куда вы… — наконец, сказала она. — Ну мы же еще типа… молодые… У Сереги друг осел в Грузии. Ну или в Армению. А может, в Казахстан, мы еще не решили… — Твари… — прошептала Аннушка. — Бегунцы. — Ань, ну чего ты… Ну хоть деду не сдавай… Ну ты сама подумай, ну как нам… — Да ладно, понятно, что вы из другого теста слеплены. Валите, раз решили, — выдохнула Аннушка. — Ань… А ты… А ты, может, поможешь нам, а? Ну просто Москву когда будем завтра проезжать. Ну притормози где-нибудь, дескать на заправке, или типа того, чтобы дед отвлекся… А мы сдернем. — Деньги у вас есть? А как питаться будете?! — Ну, с едой мы сообразим, как, — смущенно хмыкнул Женёк, — мы осторожно будем, не думай…       Аннушка судорожно соображала. Учитывая то, как обошлись Старшие с их семьей… Может, ребята и правы. Тем более, что Женька уже на своей шкуре знает, какова она… дедова защита. — Так. Хорошо, завтра остановлюсь где-нибудь у банкомата, в людном месте, не доезжая Москвы, сниму наличку, вам на первое время. Со мной будете на связи, придумай как, Жень. Постараюсь сообразить что-нибудь с документами и выяснить, где лучше границу перейти. В Москву не суйтесь, там камеры везде, вас мигом вычислят. Поездите на «собаках», на маршрутках, в разные стороны, билеты только за наличку, телефоны выкинуть, и тусуйтесь… в области. Там, где людно. Где гастеров побольше. Меняйте хостелы, в один вошли, потом ушли в тот же день, типа не понравился. По улицам ходите в маске и бейсболке. И… смотрите, аккуратнее, никого до смерти не загрызите! Попадётесь же ведь, дурни… Будьте на связи, ясно?! Угодите в ментовку, звоните мне! — Спасибо, Ань… — Заткнись… дезертир. Аннушка закрыла глаза. А потом, вздохнув, взяла телефон. Надо Андрею хоть сообщение написать.       «Как ты?» — больше ничего придумать у нее не вышло. «Нормально», — пришел ответ. «Хорошо», — напечатала она.       Аннушка прикусила губу. Лучше бы и впрямь сидеть древней бабкой в пальто на летнем солнышке и смотреть выцветшими глазами на утекающий от тебя мир… Из глаз потекли непрошеные слезы. Теперь и об этом поговорить будет тоже не с кем, о том, как уходит твое время, твой мир…       Нет, его оправдают, просто должны оправдать! Должны же они понять, что им подсунули не того! А что тогда будет?!.. Вот почему не сдать им гадину-Воронцову?! Подумаешь, «родит ведьминского короля»! И что с того?!       А что если ее вывести отсюда и… выйти с ведьмами на связь первой? Да никого она не родит, Ольга же бесплодна, как и все мы, дело было в дедовом яйце… Пусть забирают и подавятся. Жана тогда отпустят. А меня могут казнить, ну и ладно. Все равно жить уже надоело. А может, еще и не поймают. Я-то тоже могу сбежать. Вообще, уйду на войну! Кровью искуплю! Он тоже, может, пойдет в госпиталь служить, там и встретимся…       А как выйти на ведьм? Максимилиан… у него вроде была какая-то жена из Ковена… Басманов. Тоже вариант…