И стали жить-поживать... (да не тут-то было)

      Серёга на автомате добрел от Сухаревки до Чистых и застрял на бульваре. Купил пива, подсел к какой-то компашке, оплатил бухлишко всем, благо Анька денег дала, и вскоре был уже ваще своим парнем. Нормально сидели, песни пели, общались… Прям глоток воздуха после тухляка этого вампирского!       «Эй, ой, да конь мой вороной! Эй, да обрез стальной!» — склонив голову над чужой гитарой, пел Барановский, тряся чубом.       Эй, да густой туман!       Эй, ой да батька атаман,       Да батька атаман!       «На одной ноге я пришёл с войны,       Привязал коня, сел я у жены.       Но часу не прошло —       Комиссар пришёл,       Отвязал коня и жену увёл.       Эй, ой да конь мой вороной!       Эй, да обрез стальной!» …и было Серёге наконец-то хорошо, чувствовал он себя своим среди своих, а не приживалой каким-то, не идиотом, от которого все, что б ты ни делал, как бы ни старался, только глаза закатывают, и девчонки симпатичные ему улыбались, как раньше… Только вот раньше он бы на ходу песенку сочинил и тут же бы ее ребятам спел, а тут… В голове осталось только чужое.       Серёга оборвал мелодию и запел Летова:       «Мёртвые не тлеют, не горят,       Не болеют, не болят.       Мёртвые не зреют, не гниют,       Не умеют — не живут.» Ждать, наверное, недолго. Вот-вот за ним придут. Хранители местные, или еще кто… Или сам дед пожалует.       «Словно на прицел, словно в оборот,       Словно под обстрел, на парад, в хоровод,       Словно наутёк, словно безоглядно       И опять сначала!» Думал, расстался с жизнью, все поменял ради любви, а оказалось — из-за фигни какой-то, из-за приворота себя просрал!       «Мёртвые не спорят — не хотят,       Не стареют, не скорбят.       Мёртвые не сеют и не жнут,       Не потеют, не поют.» Серега положил гитару на скамейку, поднялся, стряхнув с себя симпатичную девицу.       «Словно напрямик, словно камнем с моста,       Словно всё впереди, словно все по местам,       Словно позавчера, словно послезавтра       И опять сначала…» Он смутно помнил, отсюда до вокзала рукой подать. В Ярославле друг, приютит на первое время…       И чего?! А вдруг ты его сожрешь вообще?! У него бабка и сестра младшая! Чего делать-то?! Вернуться в Смоленск? И там что?.. Бляха-муха, я ведь умер нахер, я мертвый, так и что теперь?! — Эй, Серёг, да ты чего?! Серёг, пойдем! Компания закрутила его, обхватила и понесла, и Серёга потащился с ними просто потому, что вообще не представлял, что еще ему делать.       Компашка брела по улицам — а Москва меж тем стояла в адских пробках. В центре то и дело завывали спецсигналами какие-то опричные экипажи, перекрывали то одну, то другую улицу, и черными стремительными тенями, с синими проблеском, проносились кортежи…       Басманов с Ольгой Анваровной высадились у его особнячка. Внутри было прохладно и пусто, никакой тебе парчи, золота, резьбы или росписи, стерильный хай-тек… Федор приложил палец, активируя систему. — Здесь можно свободно разговаривать? — Ольга надменно огляделась, пряча смущение. — Скидывай туфли, жмут же, — ухмыльнулся Басманов. — Свободно, Оленька, на Руси говорить никогда и нигде нельзя было. «…я из страшной русской сказки», — донеслось из динамиков. — Айс-три-пик? Неожиданные у тебя вкусы, Феденька, — Ольга и впрямь скинула отчаянно жмущие туфли, рухнула на диван, откидывая голову и раскинув руки. — Мне нравится, — пожал плечами Басманов и сменил трек. — Думала, гусляров слушать буду? Та музыка умолкла, и записи-то не осталось. По крюкам нынче петь никто не умеет, а нотной грамоты в мое время не знавали. «Сирин» есть, ежели хочешь… «А что тебе надо, смертный человече? Да один аршин земельки…» — Уж лучше Айс-три-пик! — содрогнулась Ольга. — Хор Валаамского монастыря? — ухмыльнулся Басманов, вытащил два пакетика крови из холодильника, поставил их греться на паровую баню. Налил две стопки водки. — «Кармина Бурана»? — Упаси боже. Жан все время слушал бешеные французские оперы… Сыта по горло. — Музыка его жизни. Повезло, — Басманов сел к ней, протянул кровь в глиняной кружке с толстыми стенками и стопку водки. — Мне на память осталось оружие и книги… — Минутка ностальгии, — усмехнулась Ольга. — Упыри вспоминают минувшие дни и битвы, где прежде сражались они. Бесчеловечным циником ты мне нравишься больше. — Я не для того живу, чтоб нравиться. — Так мои студенты говорят. — Они говорят, а я делаю. Некоторое время они молча пили кровь под церковные песнопения. — Включи «Пикник», если есть, — сказала Ольга.       Басманов ввел запрос в систему и, покопавшись, выбрал «Лиловый корсет». Ольга допила кровь, отставила пустую посуду на столик и, закрыв глаза, стала танцевать под музыку — благо, места хватало.       Басманов смотрел на нее со странным выражением. — Пойдем? — открыла глаза Ольга. — У тебя есть спальня? — А смысл? — дернул плечом Басманов. — Пойдем-ка лучше вниз. Там просторнее.       Весь подвальный этаж особняка занимал зал, достаточно обширный для вампирских тренировок.       Федор тщательно запер дверь. — Нельзя быть полностью уверенным, но здесь говорить можно свободнее, чем где-либо еще, — сказал он. — Итак… Мне известно, что ведьмы хотят тебя. Якобы ты в состоянии родить нового ведьминского короля. Про дедово яйцо они, видимо, не знают. И все равно, смысла лично я в этом не вижу. На кой им король, рожденный смоленской стрыгой?! Но допустим. Нас они шантажируют потенциальным поводом к войне, если смоленские не выдадут виновника смерти той ведьмы. Муж твой взял вину на себя. — Что значит — «взял вину на себя»?! Он и виноват, — пожала плечами Ольга. — Надо думать было, прежде чем так оземь ее шарахнуть! Обиделся на шутку…       Басманов глянул на нее странно. — Пусть так, — кивнул он. — Оборотни хотят, чтобы нечисть вступила в войну. Упыри воевать не хотят. Смотри, если пойдешь к оборотням — они тебя уведут из-под удара просто для того, чтобы стравить Ковен с упырями. Но что дальше они с тобой сделают?.. Мне с ними дружбу водить интереса нет. Восьмушки не хотят, чтобы новый ведьмин король происходил из польского Ковена. Но. Они в курсе про дедово яйцо и про то, что ты без него, скорее всего, бесплодна. Могут исхитриться и обменять тебя на что полезное. Мне резон тебя осьмушкам выдать — выслужиться, доверие укрепить. Но прямой выгоды не получу. Ольговы сестры тебя ведьмам отдавать не хотят. Но, возможно, то лишь обман. Слишком легко выпустили, я думал, отбивать придется. Вернуть тебя им мне особо ни к добру, ни к худу, ольговы за то меня не полюбят, но да мало ли, пригодятся. Коли изрядно пострадаешь, кто, кроме них, на ноги поставит?.. Бденным главное мир не нарушить. До них мне дела нет, у этих признательность выслужить мне не судьба. И тех, и этих Жан в качестве жертвы устраивает, по сути ты им до звезды. Что там Кривич себе думает, то мне неведомо… Но на яйцо василисково я бы тебя обменял, — глядя Ольге прямо в глаза, заявил Федор. — Тем паче, что оно в бабе прорастает, и можно дитя заделать! Есть упырицы, которые за то немало отдадут. — Предложи Кривичу бизнес-план яйцефермы, — прищурясь, заявила Ольга. — Ему ремонт доделать надо, говорят, всю его халупу по кирпичику разнесли! Но на меня в качестве инкубатора не рассчитывай. С меня одного раза хватило! — А и предложу, — ухмыльнулся в ответ Федька. — Глядишь, сговоримся… — Так а что ты задумал? — шагнула к нему Ольга, притянула за ворот.       Басманов рванул ее к себе, стиснул ягодицу, впился пальцами с когтями в шею под затылком, так, что даже капля крови потекла по спине, запрокинул и что-то жарко стал нашептывать ей прямо в ухо. — Хитро больно, Феденька, — простонала Ольга, закидывая ногу ему за спину, как в танго. — Да разве ж то хитро… — он впился ей в губы, опуская на пол, минута, и по просторному залу уже метались, переплетаясь, два змеиных тела… …через несколько часов в особняке Басманова стала набирать обороты спонтанная вечеринка. Ольга Анваровна, облаченная в срочно доставленные брендовые шмотки, безусловно затмевая всех эскортниц, дам полусвета и редких упыриц, наслаждалась обществом вялых и вальяжных, независимо от возраста, чиновников, хищных Феденькиных коллег, редких, еще не разбежавшихся, артистов и, само собой, разномастных набежавших упырей. Играли срочно ангажированные музыканты, для людей работал кейтеринг, ну а сами они, кажется, должны были служить таковым упырям. Уже давно стемнело. Неизбежные в таких случаях мутные личности потихоньку сгребали со стола тарталетки с белужьей икрой и рулетики из хамона с дыней, какой-то нервный встрепанный упырь, не утерпев, впился в шею заместителю начальника департамента… Впрочем, тому небольшое кровопускание должно было пойти только на пользу: несмотря на юный возраст, комплекцию тот имел апоплексическую. Лакая сытную чиновничью кровь, невротичный упырь краем глаза заметил какую-то слабо вяжущуюся с обстановкой фигуру: грузный дед шаркал по коридору… Он сморгнул, и дед исчез.       Музыка пульсировала, как переполненный желчью пузырь, в подвале танцы плавно перетекали в свальный грех… «…как-то завелась эта гниль да мразь, никакого завтра больше нет… меж воронок жгут огни — все это они, все это не мы! Гой еси, ядрена вошь, против самого себя не попрешь!» — стонал в микрофон певец, кривляясь и коверкая сочинение недавнего эмигранта, — «как от этой ворожбы в сердце выросли гробы»…       Басманов спустился к гостям. Разыскал Ольгу. — Договорился, — шепнул он ей. — Сворачиваем банкет. Встреча завтра под Минском, Кухтичи. — А что там? — томно вопросила слегка пьяная Ольга. — А черт его знает, развалины какие-то, — дернул плечом Басманов. — Неважно.       …край неба уже светлел, когда Басманов с Ольгой завалились наконец-то в спальню на втором этаже, во вполне себе человеческом, хотя и малость помятом, виде. Впрочем, плотные шторы не давали шансов солнечным лучам, по углам спальни клубилась тьма…       Ольга повернулась к Басманову спиной: — Расстегни, — велела она, выскользнула из платья и потянула Федора за собой в постель. — Охолонь, — простонал Басманов, под конец опрометчиво прикусивший какого-то накидавшегося чем только ни попадя чиновника и теперь страдающий от чужих приходов, — завтра вставать ни свет ни заря, дел до полна! — Стрыга ты ненасытная, — из теней в углу соткалась фигура приземистого деда, и вышел, шаркая, Кривич, — разве ж можно так со стариками-то…       Конец его нотации потонул в Ольгином визге. — Ты как нас нашел? — еле поднял голову от подушки Басманов. — Плохо тебе, Федор Ляксеич? А то нет-то, эта змеица аспидородная кого хошь до цугундера доведет, — Кривич неумолимо надвигался, — чего визжишь-то, словно ежа против шерсти родишь?       Кривич навис над Басмановым, черкнул себе толстым кривым ногтем по запястью и дал стечь жирной капле почти черной крови. Басманов жадно ее слизнул, потянулся за его рукой, разевая пасть… — Нишкни, нишкни… Зубы убери, подколодный. На, на еще! Что, сладко тебе?! А то! Ну, очнулся? То-то же… И что ж вы надумали-то, детки?       Ольга попыталась было выскочить из комнаты, но не тут-то было: Кривич метнулся черной тенью, перехватил ее, вернул обратно и, не выпуская Ольгу из тесных объятий, вернулся к встающему с постели Басманову. — А сделаем-ка мы вот что… — весомо сказал Кривич. — А ты не визжи!       Аннушка в это время уже на перекладных приближалась к границе. Она созвонилась с Владом, и тот ее уже ждал. …в такси, на обратном пути, дед Слава глянул на часы и скорбно покачал головой. — Спать уже, поди, ложатся… — пробормотал он и все-таки набрал номер. — да… ну и бельишко сменное тож, — покивал Кривич. — Мало ли. Да… Да уж лучше европейское, чего уж. Ему-то попривычнее будет. Да. Ну с наценкой, понятное дело… Сколько? Двести? А поменьше? Никак поменьше-то не выйдет? А то ж все-таки… не печатаю я их, сынки… Вы уж попросите скидочку-то, попросите! Ну да ладно. Двести так двести… Заедет к вам недотыкамка один, Женьком звать, от меня, скажет. Он, он самой. А вот и славно, коли знакомы! Значит, двести тысяч, и к полудню. Ага. Ну да. Ну да. Низкий поклон вам, родненькие… Да… — Кривич завершил звонок. — Чего вылупился? — недовольно вопросил он водителя. — Сынка на плаху собираю, как-никак. Чтоб не в затрапезе в гроб-то класть. А то перед обществом стыдно будет… А ну-кась, притормози!       Странный дед споро выскочил из машины и похромал к затеявшим в увядшем скверике драку колдырям. Вернулся он, с неожиданной легкостью волоча за шкирку какого-то бородатого парня. — Ну что, Сергунчик, недолго ты от дедушки-то побегал? — ласково сказал Кривич. — А это потому что мир тесен. Все мы тут соседи, верно говорю? — Отъебись, дед, — прохрипел пьяный рокер. — А он салон не заблюет? — испугался водитель. — А коли заблюет, так и помоет… Поехали, поехали. Вот ты ж недоумок, а, — ворчал Кривич, — тебе дите кормить, а ты накидался непойми чем… Васенька-то уж соскучился, все ревет, «где папка, где папка», а папка по подворотням блудит, да пьянствует… Разве ж так можно? Разве ж это по-человечески? — А мы что, люди, что ли?! — Вот на тебя глядючи и впрямь сомнение-то берет! — посетовал Кривич.       Серега принюхался, ткнулся ему в плечо и вдруг зарыдал. — Чего это ты, дебил великовозрастный? — Духами Ольги… бляди… пахнет… Кривич тяжко вздохнул. — Надо было эту ведьму окаянную сразу обескровить. Уж которого мужика портит… Ай, и Федьке с ней не сладить! — махнул рукой Кривич и уставился в окно, похлопывая по плечу хлюпающего носом Серёгу.