И стали жить-поживать... (да не тут-то было)

      Серёгу своей кровью Кривич отпаивать не стал, так что Барановский страдал от вампирского похмелья. Маялся он в тесной квартирке страшно, Васька капризничал и плакал от духоты, дед то трепался по телефону, то, шаркая туда-сюда, читал нотации. Барановский попытался скрыться от него, залегши в наполненой прохладной водой ванне, но дед то и дело совался и сюда. — Лучше б я сдох! — орал Серёга. — Золотые твои слова, — ткнул в него пальцем Кривич. — Только ради Васюнечки и терплю тебя, мудака. А то бы уже давно… — Что?! — вскинулся Серёга, выплескивая воду на пол, — загрыз бы уже, да?! Это бы свое… яйцо в меня сунул! — Сергунчик, — дед зашел в ванную. — Я этими вашими, как их там… элгэбете не увлекаюсь. На твое счастье. Но ежели хотел бы в тебя яйки сунуть, так уж давно бы и всунул, по самые гланды. Ты уж не сомневайся. А ты бы только… причмокивал.       Барановский злобно выматерился и попытался было выскочить из ванны, Кривич, даже не крякнув, отправил его обратно, дернул за ноги и какое-то время удерживал голову под водой… И не сдобровать бы Серёге, но тут наконец-то вернулся Женёк, дед бросился его встречать и отвлекся на новую жертву.       Из Женька дед шустро вытряс телефончик и тихо засел в кресле, тыча в кнопки палец. Серега, взбодрившийся от дедовой взбучки, выполз из ванны, уступая место покрытому московской пылью Женьку. Потом они, тихо прикрыв за собой дверь, сидели на кухне и пили красненькую, которую днем привезли от Андрея, пока дед там что-то шебуршал, кряхтел и охал. — Васька бы проведать пора, — наконец-то чухнулся Барановский. — Ну дед там бдит, поди, над Васей он трясется, — вздохнул Женёк. — Типа да, это не мы, долбоебы, — вздохнул Серёга. — Ты где был-то столько времени? — Жану вещи отвёз, — вздохнул Женёк. — Как он? — Не пустили к нему, передачу приняли и всё. — Ясно, — протянул Серёга, опуская глаза. — По ходу, Женьк, мы и впрямь долбоебы… — Ну и чо? — подумав, ответил Женёк. — Так, вы двое, — открыл дверь на кухню Кривич. — Шоб за Васенькой следили, как за зеницей ока! Вернусь, проверю. Мне Васенька всё про вас расскажет! Смотрите у меня! — А ты куда, дед? — Съезжу тут в местечко одно… Недалеко. А вы чтоб не хулиганили без меня! На вот тебе карточку, Женёк, где питейная, помнишь, ежели оголодаете, сходите. А то мало ли, Андрей Петрович человек важный, занятой, вдруг позабудет про нас, упыришек смоленских… — он шлепнул на стол ключи от квартиры. — Когда вернёшься? — поднял глаза Барановский. — А когда надо будет, тогда и вернусь… Я приду на пятый день с востока — утробным голосом провозгласил Кривич из глубин кишкообразного коридора, — ждите меня с первым лучом солнца… никчемушники мохноногие.       Дед закинул на плечо спортивную сумку, типа той, что популярна у вахтовиков, только поменьше, подхватил незнамо откуда взявшийся мотошлем и хлопнул дверью.       Женёк с Серегой переглянулись. — Ну вечерину тут, конечно, не устроишь… — задумчиво сказал Женёк, оглядываясь. — Я вообще тут с нормальными ребятами познакомился, — буркнул Барановский. — И девчонками. Им пафос до пизды, норм хата…       Поутру Басманов сопроводил графиню Воронцову к себе на работу, поприсутствовал при ее разговоре с начальством и оставил готовиться к отбытию. — …какого черта ты не обратил меня хотя бы в двадцать пять… — бормотала Ольга, рассматривая себя в зеркало, — какого хрена ты дождался почти сорока, грязный ты лекаришка… — В двадцать пять, — Басманов только что поднялся к ней из зала и даже не переоделся: он только что отбыл утреннюю обязаловку — «тренировку» с бойцами Восьмого, — ты, поди, совсем без царя в голове-то была. Хватит тут свои телеса умащать да наглаживать, выезжать пора. — Говоришь прямо как Жан, — протянула Ольга. — Он хошь и молодой, да неглупый, видать, — он подошел к Ольге сзади, по-хозяйски сунул руку ей промеж ног, — улеглось яичко-то? — шепнул он. — И что вы все так на детях помешались, — вздохнула Ольга. — Хочешь глянуть, как мужа твоего в машину посадят? — предложил Басманов. — Тут видно будет из окна. — Я на него за сто лет нагляделась до тошноты, — после секундной заминки ответила Ольга, но от взгляда Басманова не укрылось, что уголки губ у нее дернулись вниз. — Как скажешь. Шустрее давай. Машина ждет, они отчалят, мы следующие. — Басманов отпустил ее и пошел сменить одежду сам.       Жана решили отправить спецбортом, во избежание непредвиденных ситуаций. Женёк с одеждой успел как раз вовремя: не успел Жан снова задремать, как его заставили выпить порцию крови и повели в машину. Хорошо, дед догадался солнечные очки от себя добавить, они были очень кстати, свет резанул по глазам так, что Жан аж прослезился. В черном минивэне уже сидел Усачёв, но Жана посадили далеко от него, даже словом не перемолвиться. Жан бездумно смотрел, как за окном пролетают московские пейзажи. Вид был по большей части унылый, сплошные промзоны да эстакады, хотя, возможно, так казалось из-за глубоко тонированного стекла, добавляющего мрачности. Воющий караван прибыл в аэропорт в рекордные сроки, а там всю команду спешно провели к спецборту.       Жан успел окинуть взглядом салон маленького самолета и заметить Генриха, прежде чем ему перестегнули наручники наперед и посадили в кресло, крест-накрест фиксируя ремнями. Жан попытался сам снять очки и кепку: находиться в головном уборе в помещении ему претило, но фиксация не давала осуществить задуманное. — Как ты, минхерц? — Генрих подошел к нему сам, присел рядом с креслом. Вся восьмушная рать явно напряглась. Жан испытал сложносочиненное чувство неловкости: ему было неудобно смотреть на друга, смущенного тем, что не может помочь. Жан переживал и за его стыд, и за то, что является причиной этой несообразности.       Что за нелепое внутреннее устройство у меня! Настоящий аристократ чувствует себя свободно и легко в любой обстановке, а во мне ни капли нету подобного внутреннего достоинства, вместо него какие-то вечные терзания… — Я в порядке, Генрих… — Жан прикрыл правую кисть левой. — Помоги, пожалуйста, кепку снять. И очки.       Генрих снял с него очки, заглянул в глаза. Покачал головой. Он открыл было рот спросить о чем-то, но тут на борт поднялись последние пассажиры.       Аглая! Жана будто ударили вилами в грудь, вышибая воздух из легких. Впервые с начала этой истории его охватило возмущение. Да с какой стати?! Он прекрасно понимал, какое жалкое зрелище будет представлять из себя в последние свои часы, и присутствие при этом Аглаи…       Нет! На такое он согласия не давал!       Её присутствие обязывало держать лицо, и если сейчас это было тяжело, но возможно, то в последние минуты, а может, и часы, в зависимости от искусности ведьм, будет просто невыполнимо, и он не соглашался ни на то, чтобы пережить еще и этот стыд — предстать перед некогда любимой женщиной жалким, отталкивающим, визжащим и скулящим, трясущимся комком, ни на лишение хотя бы последней милости — права выражать страх, слабость, кричать и выть, не заботясь, кому и как от этого будет, права получить хотя бы молчаливое снисхождение к своей слабости от товарищей…       Аглая здесь! Так и что же, теперь надо собраться и хранить маску спокойного безразличия и принятия судьбы… когда выть от страха на самом деле хочется!       Генрих меж тем попытался просунуть палец под браслет наручника, обнаружил, что тот из противовампирского материала, и бранился с восьмушками. — Все хорошо, — прочистив горло, сказал Жан, — не переживай. — Вы охренели? — обернулся Генрих к восьмушкам. Лысина у него покраснела. — Противовампирские-то зачем?! Это как вам серной кислотой браслеты обмазать! — Я не чувствую, Генрих, — слабо возразил Жан, которому становилось всё мерзотнее. — Для безопасности транспортировки… — слабо возразил кто-то из Восьмого. — Совсем очешуели! Снимайте! — мотнул головой Генрих. — Сейчас же, или вообще никуда не полетим! Я этот ваш тупой садизм не понимаю, товарищи дантисты! Серьезные люди, а ведете себя, хуже пэпсов, румын на рынке пакующих! Он вам чистуху написал по доброте сердечной, а вы на говно исходите. — Генрих… — корчился Жан.       Аглая же, сжав губы в линию, в упор смотрела на Жана. Тот попытался встать, забыв, что намертво пристегнут. Восьмушки сдались, и главный «дантист», то бишь спец по вампирам, лично подошел снять с Жана наручники. Аглая кивнула и заняла свое место рядом с еще какой-то дамой. Генрих пошел за саквояжем, по пути коротко перебросился парой слов с Аглаей, и вернулся, доставая тонометр.       Дорога обещала быть долгой.       Меж тем, Басманов со товарищи и Ольгой отправился к месту рандеву с ведьмами по земле. В рамках операции «Запаска», и свое мнение по поводу уместности такого названия Ольга уже успела выразить Федору Алексеевичу. Тот только ухмылялся. Предположительно, ехать им было дольше, но, учитывая, что основная группа, несомненно, увязнет в разных протокольных реверансах с белорусскими коллегами, еще не известно, кто будет на месте первым. Басманов таки надеялся, что они, потому как торг с ератницами, само собой, хотел вести самостоятельно.       Ехали малым числом, что Федьку вполне устраивало. Вплоть до того самого момента, как уже после пересечения границы им наперерез не вывалились два грязных армейских джипа.       Оттуда высыпались какие-то оборванцы в напоминающей камуфляж одежде — формой это у Басманова язык не повернулся бы назвать. — Тихо сиди, пригнись, — сказал он Ольге. Какое там! — Анька! — зашипела она. И впрямь! Одна из фигур, почище, явно была знакомой. Басманов покопался в памяти. — Капитан Остроумова, ты чего творишь? — поинтересовался он, одним прыжком оказываясь рядом с ней. — Заблудилась, глиста смоленская? — Он у вас?! — Аннушка даже смогла увернуться от его захвата. Проворная стрыга, лет через сто тренировок может толк выйти… а бестолочь останется. Басманов немного потанцевал вокруг нее, больше дразня, а потом уловил и завернул руку за спину, выворачивая сустав. Даже не заорала, зашипела только, и впрямь девка небезнадежная, воля есть…       Заорал другой какой-то упырь молочный, кинулся было к ним… Этого типка Федька не запомнил среди смоленских, но мало ли. — Назад! Влад, это Басманов! — крикнула она. — Отпусти ее! — Сейчас, контуженный, всё брошу и в ножки тебе поклонюсь, — Федька быстро огляделся. Водитель с напарником, оба ребята проверенные, справлялись. Ольга пока вроде сидела в машине, не рыпалась. — Вы откуда взялись, увальни? — Влад, тихо! — скомандовала Аннушка. — Федор… Алексеевич, нам нужен Жан. Отпусти его! — Ошибочка вышла, гражданочка начальник, — хмыкнул Басманов. — Не у нас он. Спецбортом летит.       Аннушка застонала. Ребята разоружали последних нападавших. Ольга-дура полезла из машины. Влад дернулся. — Огнемет снимай и осторожно на землю клади. Нет у нас вашего француза. Вас кинули, какая жалость. — Она тоже сойдёт, — Аннушка углядела подбирающуюся поближе явно с целью позлорадствовать Ольгу. — Да только вот какая незадача, — хмыкнул Басманов и еще сильнее нажал Анне на руку, — победили-то мы…       Взревев мотором и разметывая в стороны зазевавшихся упырей — а судя по тому, что трупов на земле не валялось, несмотря на многочисленные несовместимые с жизнью ранения, все тут были упырями, — на сцену ворвался мотоцикл, и не успел Федька до конца сообразить, что да как, за плечами у него оказался Кривич, его мощные зубы впились ему в загривок… Федька заорал не своим голосом и выпустил Аннушку.       Но нет, смертный час его еще не пришел. — Вы чего тут устроили за непотребства-то, упыри молочные? — Дед! — радостно крикнула Аня. — От змея подколодная, стрыга болотная! — ухватил ее за собранные в косу волосы Кривич и подтащил к себе, поднимаясь над землей так, что Аннушке пришлось вытянуться в струнку, — от деда сбежать надумала!       Ольга бросилась к Басманову, с трудом приходящему в себя после дедова укуса. — И эта тут, булочка сдобная, с изюмом, — хмыкнул Кривич. — Ну, чего за замятня тут у вас? — Я думала, у них Жан! — пискнула Аня. — Его самолетом отправили, — огрызнулся Басманов. — Не трогай ее! — кинулся в это время к Кривичу Влад, ускоряясь, — не смей кусать! Кривич незаментым движением сместился вбок вместе с Аннушкой, пропуская его мимо себя. — Не смей кусать! — Влад предпринял новую атаку. — Тихо, тихо, — закричала ему Аннушка, — это же дед!       Кривич меж тем явно начал поддразнивать Влада, используя Аннушку будто бумажный бантик для кота, а тому кровь явно залила глаза: он ничего не соображал и не мог остановиться. — Дед, — попыталась было вырваться Аннушка, — пусти! — Не кусай ее! Слышишь?! Меня укуси! — наконец, в отчаянии упал на колени тот, — до конца пей! — Видать строго вас старшие-то держали, уральских, — ухмыльнулся Басманов. Он таки сообразил, что это за перцы. Ольга хохотала. Аннушка шипела и извивалась. Кривич висел в воздухе, внимательно разглядывая всю компанию. — Ну что, Федор Ляксеич, ты стрыгу ненасытную ведьмам везешь на обмен, на всякий случай? — уточнил он. — Истина твоя, Святослав Вернидубович, архонт Смоленский! — паясничая, поклонился Басманов. — А вы, дурашки, решили, что Жанчик у них, отбить попытались? — Да-а… Дед, без волос же оставишь, — проныла Аннушка. — От куснуть бы тебя… — Не кусай! — снова подал голос Влад. — Да нишкни ты, дитё умученное, — вздохнул Кривич и отпустил Аннушку, — куснуть-то по-разному можно, не все ж как ваши беспредельщики с кровью и жизнь забирать… — …мою пей… — Да утихни ты уже… Уйми его, Анютка. А ты язык прикуси, пирожок с яйцами! — цыкнул Кривич на Ольгу, — вот тебя сейчас прикушу, как положено! Жанчика-то тваво нет, кто тебя защищать станет?!       Басманов на всякий случай приобнял Ольгу за плечи. — Дед, — Аннушка сидела и гладила Влада по спине, — давай Ольгу у них заберем и на Жана обменяем? — На Жанчика полудохлого ведьмы, поди, и так не позарятся, — сказал Кривич, — а мы рядом должны быть, чтоб его ненароком… того… в расход не пустили, как тлю какую ненужную. Так что вы, деточки, все вместе поезжайте дальше, езжайте себе… Володюшка, тебе начальство-то по башке не надаёт за самоволочку?       Влад покачал головой. — Кому мы там нужны… нас и так там крошат… Приезжают от них то вампиры, то охотники на вампиров, то колдуны, то еще какая нечисть, и все, как с иголочки… А нас там полторы калеки, старше ста и нет никого… Все кланы отправили мелкоту вчера обращенную, отделались, а у них и огнеметы, и гранаты газовые, и иглы эти, и ножи специальные, и чего только еще нет… Огнемет мой чей, спрашивается?! Наш, что ли?! Трофейный! Где вы все, Древние?! Вы вон как можете… — Дурак ты, — ласково сказал Кривич, — там таких, как мы, знаешь, сколько? Там еще и постарше есть, римские да египетские старцы… Их-то ни в революцию, ни в Большой террор, ни в войну, ни потом не вытравливали. Ты представь, если мы вмешаемся, оттуда какая рать поползет?! Те, что приезжают, это так, приключенцы, кондотьеры, вроде как на сафари едут, на вас поохотиться… А если они всерьез разойдутся, да потом вообще за людей примутся?! Адским пламенем придется выжигать! Так что… глупостей-то не говори. Дело свое делай, в разведку, вон, ходите, а кто поробчее, вон там раненых вынести… Держитесь себе тихонько, глядишь, и поживете подольше. Так! А ну прекратили вой! Подходи по одному, кто служивый. А то мало ли, день-то длинный, а ночь и того длинней, — Кривич аккуратно клыком прокусил себе вену на левой руке и первым протянул Басманову. Тот стал на колени, поймал ртом каплю крови. — Благодарствую, — снизу вверх посмотрел он на Кривича, - а то клыки у тебя словно стальные, Святослав, Вернидубова корня, думал, и не оправлюсь, — он почтительно поцеловал ему руку. Басманов махнул своим подходить, и Кривич не обделил и их тоже. Те повторили всё за начальником. К Владу Кривич подошел сам, тот сначала отшатнулся, но Кривич поймал его за шкирку, поднес руку к губам. Влад выпил его крови и поклонился в землю. Кривич кивнул его ребятам, и те, робея, подошли один за другим. — Пей, Аннушка, так уж и быть, пей, девонька. Прощаю тебя, дуру, плохого ведь не хотела дедушке… Женька вон остаться уговорила… По глупости всё, да от недомыслия учудила. — Не наказывай его, деда, — попросила Аннушка. — Ты пей, пей, — Кривич позволил ей присосаться прямо к руке, — чай, не чужая, — он гладил ее по голове, запуская пальцы с длинными ногтями в волосы, и те ногти на глазах удлинялись, черными лезвиями пронизывали светлые пряди, — пей… — Хватит, — тяжело дыша, отпрянула с окровавленным ртом Аннушка. — Хватит так хватит, крепкая она, старшая-то кровь, — кивнул Кривич. — Иди и ты сюда, внучка, не чужая ведь тоже. Хоть и дурная.       Ольга, малость посомневавшись (Басманов даже подтолкнул ее в спину) подошла к деду, изящно села на колени, подняла голову… Приоткрыла губы, прикрыла веки… Темная тяжелая капля скатилась по старческой руке, упала — Ольга в последний момент поймала ее, подхватила гибким языком. — Пей, не выделывайся, — Кривич склонился ниже, в его потемневших глазах сверкнули багровые искры, и меж клыков у него мелькал раздвоенный язык, облизывая губы, пока Ольга, закатив глаза, пила почти черную кровь. — Ну хватит. А теперь езжайте. Там увидимся, — велел Кривич, и вампиры без единого слова покорно расселись по машинам и потянулись на Запад.       Кривич, крякнув, поднял мотоцикл, проверил мотокофр, вытащил оттуда несколько пакетиков крови и выпил один за другим. Сходил в кусты, помочиться, вернулся, оправился, натянул обратно черную кожаную куртку образца девяностых, шлем, и тоже втопил педаль. Он промчался мимо меланхолично едущих машин и вскоре оставил их далеко позади.