И стали жить-поживать... (да не тут-то было)

      Ольга торжественно поднялась на сцену актового зала, обвела взглядом всех присутствующих и взяла мхатовскую паузу, дожидаясь, пока стихнет ропот. — Оленька, не губи душу! — снова подал голос Жан. Аглая быстро стрельнула глазами в его сторону. — Ольга Анваровна, если вы проявите деятельное раскаяние и добровольно вернетесь, мы не станем учитывать побег, — отчеканила она.       И, кажется, эта реплика качнула-таки чашу весов. — Я ведь уже ясно выразила свое согласие, разве не так?! — перевела Ольга взгляд на ведьм. — Я согласна стать матерью нового короля.       Кривич крякнул и покачал головой чуть ли не с восхищением. — Да что ты говоришь-то такое! — Жан вскочил на ноги, — какой еще матерью короля?! Ты бесплодна! Васе она суррогатной матерью стала! — обратился он к Войтоловской.       Ольга страшно зашипела и бросилась на него, прыгнув прямо со сцены, Аннушка метнулась ей наперерез, а за ней кинулся и Влад, ведьмы загалдели, споря, Басманов, ухмыляясь, показал Жану большой палец, Кривич и Генрих снова обратились, правда, последний в змеином обличье немедля стал чихать, словно кот, мотая башкой, и осел на задние лапы.       Кривич снова издал свой фирменный вопль, и вся куча-мала немедленно осела, обмякая чуть ли не в параличе. — Вы обманщики! Лгуны! — сверкая глазами, возопила Войтоловская, очнувшись одной из первых, — фальшивая жертва, фальшивая мать!.. — А ты чего ждала-то, ератница, — щурился Басманов, — на войне как на войне! Кривич щелкнул на них пастью. — Ах так, война?! Так мы обратимся в Европейскую Неблагую Лигу с требованиями провозгласить Absagung*!       Генрих и мидовец бросились возражать и уговаривать, снова поднялся гвалт, даже колдун с разбитой харей и тот пытался что-то вякать, Ольга рвалась к Жану, шипя и царапаясь, Басманов явно наслаждался гнуснейшим скандалом, а Кривич, обратившись обратно в деда, тихонько пробивался к пани Войтоловской. — Шо ж вы Жанчика-то так, он к вам со всей душой, — укоризненно сказал он, — а вы… Ох, ератницы бесоебанные… — Я бы попросила, — поджала губы Войтоловская. — А что не так? — удивился Кривич, — вы, это… стрыга-то моя мож и неплодная, да секретик в ей один имеется… Вы, коли вам и впрямь позарез надо короля от пня вашего трухлявого, немощного родить, смекайте сюда… — Кривич что-то зашептал Войтоловской на ухо. — Верится с трудом… но мы… — посомневавшись, сказала она. — Мы проведем проверку, и если так... — Ну так и что ж, спрос не беда, молва нехороша, — согласился Кривич. -- Проверьте, проверьте. Инфа - сотка! — Как бы то ни было, — повысила голос пани Войтоловская, — госпожа Воронцова теперь член Ковена, и мы не можем оставить её в бедственном положении! — А ничего, что Ольга — вампир?! — снова подал голос Жан, — вы вообще какое право имели ее посвящать?!       Ведьмы снова заспорили промеж собой. — Мы должны посовещаться, а также дать Ольге Анваровне время, чтобы принять окончательное решение, — провозгласила пани Войтоловская. — Предлагаю вернуться к обсуждению утром… — Я… уже… всё… решила! — вырывалась Ольга, — я к этим блядям не вернусь! — Так а кто ж говорит-то тебе к ольговым возвращаться? — подошел к ней Басманов. — А? Кто говорит? — Басманов, мы — кто?! — возмутилась Аглая. — Федор Алексеевич, вы что, войны промеж нечисти хотите?! — вспылил мидовец. — А ее что, по-вашему, нет?! — не выдержал Влад, — мы просто так погулять вышли?! Нас что, ни за что мочат?! — Не позорься, — бросил ему Басманов, — коли вас бьют, так потому что слабы да не искусны! — А вы где, Старшие?! — А где ж нам быть? Каждый на своем месте! Нишкни, мелочь! — Так, так, нам еще междоусобной драки не хватало, Федор Алексеевич, ведите себя прилично, прекратите всех поддразнивать, — вмешался Генрих. — Давайте и правда наконец окажем помощь пострадавшим, в конце-то концов, и всё спокойно обдумаем, придем к общему решению… Все здесь заинтересованы в поддержании мира…       Целый хор голосов немедля опроверг это утверждение.       Не раз еще приходилось рявкать на всех Кривичу, снова и снова подливал масла в огонь Федька, охрипла от эмоций Ольга Анваровна, Аннушка и Влад чуть не подрались с ведьмами, совсем обмяк и почти сполз на пол Жан, пока все наконец-то и впрямь не разошлись по разным углам несчастного сельхозтехникума. Официальные лица, само собой, немедля стали звонить своим принципалам, запрашивая инструкции, и только Генрих поймал Аглаю, и, цепко ухватив под локоть, потащил в укромный уголок. — Аглаюшка, наяда моя, ничего мне объяснить не хочешь? — спросил он. И чихнул. — Что же тебе не понятно-то, минхерц?! — Аглая отвернулась к витрине с запыленными колосками, иллюстрирующими болезни пшеницы. — А ничего мне не понятно. Вы, ольговы, что за игру затеяли?! — Генрих, что тут может быть неясно, — неохотно отозвалась Аглая, — Жан сам вызвался принести себя в жертву… Живот свой положить за други своя. И ты прекрасно понимаешь, какой это должно было произвести эффект! Ведьмы бы получили жестокий удар, а мы… мистического заступника… как минимум, Смоленская область бы получила. — Вы что же это, святого из него задумали сделать, ведьмы благочестивые?! — прошипел Генрих, — вы совсем с глузду съехали?! — Царство Небесное нудится, — Аглая отвела глаза. — Пусти, минхерц, руку больно… — Вы что-то… — Генрих потряс головой, — воля ваша, но вы что-то не то в Писании вычитали! Господа переиграть задумали?! Да вот только Бог поругаем не бывает! Вот что, Аглаюшка, сердце мое… Как они тебя-то уговорили в этом непотребстве святотатственном участвовать?! Ты же вроде Жанчика-то… к Жану приязненно относилась. Что же ты учудила? Да что ж ты плачешь?! — Слишком приязненно, Генрих, душенька, — Аглая ткнулась ему в грудь, — для мужней-то жены! Генрих, я как увидела его снова, так и… сердце затрепетало глупое, а как же мне… Я же тебе жена, я неверной быть не желаю! Вот я и подумала… Если он погибнет, как герой… Я его и любить смогу, как… героя, и… против тебя не грешить… — Ох, Аглая… Ну и дурочка же ты у меня, — сокрушенно покачал головой Генрих, осторожно прижимая ее к себе. — Ты уж лучше погреши годик-другой, перебесись, я уж потерплю как-нибудь, чем убийства-то с богохульствами замышлять. Оно и менее грешно выйдет. — Ничего я не хочу блудить, но ведь жжет сердце-то… — всхлипнула Аглая, стискивая Генриха, — как ему, сердцу, приказать?! — Такую страсть дурную лучше удовлетворить, нежели чем такие извращенства удумывать. Вот к чему излишек благочестия ведёт! Полно, полно… пойдем-ка лучше поможем ему, герою твоему… а то ведь помрет безо всякого толка, от обескровливания. — Генрих, я не могу! Мне опять… опять у меня всё… Не могу я! — Ну и ладно. Ну и не надо. Иди вон, Аннушку посторожи, чтобы не начудила. А я уж, прости, займусь. — Генрих снова чихнул. — Минхерц, да ты газоотравлен! — Да у тебя самой глазки красные, как помидорчики. Нюхнули газку, что уж там! Да авось переживем. Пойдем-ка лучше я тебя прежде на ночевку устрою… А то Басманов тут еще… из него вы святого заступника всему царству Российскому еще сделать не надумали?! — Прекрати, Генрих, это не шутки! Басманов похабник... — А Жан-Клод -- дон-жуан смоленский. Какие уж тут шутки. Жан вон от смеха чуть не помер… — Прекрати! — А ты больше глупостей не задумывай!