Толик

      Почему у большинства людей часто возникает неопределимое желание вернуться в детство? Какие события или причины наталкивают на то, чтобы захотеть вновь ощутить то, чего так не хватает сейчас в нынешней жизни? Семья, окружение, боль? Для каждого своя причина, что отзывается в сердце, латает открывшиеся раны, положительно воздействуя на нервную систему, помогает преодолеть печаль, и об этом, кажется, можно говорить вечно.       Всегда хорошо, когда есть выбор чего угодно. Сегодня ты можешь заняться саморазвитием, скупить интересующие тебя книги, завтра — рвануть куда-то на другой конец света, оформив билет на ближайший рейс просто потому, что так захотелось, к этому лежит душа, а после попытать удачу и испробовать на себе что-то новое. Движение — это жизнь. Но не каждому оно по зубам, как оказалось. — Тошик, пора завтракать! — раздаётся с миниатюрной кухни за тонкой стеной жилого помещения. Женщина зрелых лет по имени Майя в ярком фартуке крутится у плиты, что-то аккуратно перекладывая из скворчащей горячей сковороды на одну из белоснежных тарелок, гремя посудой из навесного шкафчика, столовыми приборами, иногда отвлекаясь на новостной канал, вздёргивая голову вверх и поглядывая в дальний угол, причитая о том, что отображается на телевизоре. За окном весна в самом разгаре, что очень редко для мрачного Питера. Сейчас бы жить да жить, путешествовать, узнавать этот мир, влюбляться или что там ещё делают счастливые люди? — Сейчас! — почти сразу громко прилетает в ответ из одной из комнат, на что Майя облегченно вздыхает, опуская острые плечи вниз. Она заканчивает все свои манипуляции с едой, отодвигает сковородку на другую конфорку для удобства, проверяет, выключила ли газ, а после раскладывает овощной салат по тарелкам.       Антон появляется на кухне спустя пару минут с взлохмаченной головой и в слегка мятой одежде, лениво прокручивает колеса на кресле-каталке, создавая громкий скрип, к которому, кажется, все давно уже здесь привыкли. Ещё не до конца проснувшись, он жмурит малахитовые глаза от яркого света. Кудрявый парень без улыбки на лице отодвигает в сторону громоздкий металлический стул, освобождая себе путь и поворачивая свою коляску в нужном для него направлении, и ожидающе смотрит на мать, располагая тонкие руки на краю деревянной столешницы. На кухне пахнет вкусной едой, заставляя все внутренности непроизвольно напрячься от предвкушения. Но даже это не отменяет очевидных вещей.       Сколько раз ему ещё повторять, что он не хочет питаться по этому чёртовому расписанию? Сколько раз пытаться избежать этого всего, чтобы мать поняла, что не хочет он в очередной раз насиловать свой организм никому не сдавшимся рационом? После этого лишь начинается сильная головная боль, повышается тревожность, и если раньше данная затея приносила хоть какую-то пользу, то сейчас от неё нет совершенно никакого толка. Признать, что отказом от еды Антон морально ломал себя, не считалось возможным. Он просто не хотел это принимать. Отуплять физическую боль оказалось не так-то просто, если подумать.       На круглом столе: золотистая яичница с копчёным беконом с пылу, с жару, овощной салат из свежих огурцов и помидоров, приправленный зеленью, абрикосовый фреш, бутерброд со сливочным маслом и сыром. И хорошо, что так. Шастуна это устраивает, ведь, если подумать, раньше мальчишке довольно-таки долго приходилось упрашивать мать заменить утренний рацион — кашу — на что-то другое, ведь видеть овсянку, которой его пичкали чуть ли не на постоянной основе в одной из больниц, когда он находился в коматозном состоянии, попросту уже не выносил. И лучше уж вообще тогда от всего отказаться, чем так, если честно.       Женщина с глазами гранита снимает кухонный фартук, вешая его на один из крючков, возле плиты, вытирает влажные руки о вафельное полотенце, после несмело садится напротив сына. Она размешивает чайной ложкой почти остывший чёрный чай, свободной рукой подпирая голову, смотрит в тусклую зелень в тарелке, видя борьбу парня с самим собой и пытаясь понять настрой молодого человека на сегодняшний день, а после подстроиться, ведь, признаться, порой очень трудно находиться наедине с особенным ребёнком. Назвать сына инвалидом без шанса на восстановление язык не поворачивается, лишь угнетает и так депрессивное состояние, не улучшающееся весь последний год, но Майя Олеговна всеми способами старается показать, что всегда на всё нужно реагировать положительно, иной раз срываясь по ночам, запираясь в ванной подальше от Антона, захлёбываясь горячими слезами и душа себя тем, что не справилась, не смогла, не взрастила того, на кого были большие надежды, не уберегла. — Как там с новой работой? — спустя какое-то время поглощения пищи интересуется Шаст, немного вздрагивая от едва ощутимого холода, пробежавшего по спине, из слегка приоткрытой форточки, пытаясь развязать затянувшееся молчание между ними. На первом канале вещают что-то про проливные дожди, но мало кого сейчас это интересует.       Помнится, за последнее время женщина сменила порядка десяти работ, что было очень на неё непохоже. Оставаться в офисе после произошедших событий было крайне проблематично и неправильно с её стороны. — Я уволилась, — как само собой разумеющееся бросает женщина, пожимая печами, и нанизывает на вилку кусочек помидорки, тут же отправляя её в рот. Антон вскидывает светлые брови, сразу предполагая почему. Из-за него — нетрудно и догадаться. — Там неудобный для меня график. — Складывает руки домиком, опуская взгляд. Оправдания перед сыном выглядят сейчас скорее как попытка сгладить свою вину, но это лишь наотмашь бьёт по и так уже слишком разъёбанному эмоциональному состоянию обоих. — Мам, я больше так не могу. — На миг отставляя тарелку, кудрявый мальчишка настойчиво смотрит на женщину, и та ловит и на подсознательном уровне считывает его многозначительный взгляд, слегка тушуясь от этой серьёзности. В глазах Антона горят леса, не оставляя после себя ни одного деревца, всё сносится подчистую, без углей, и не предвидится ни малейшего шанса на его спасение. — Я устал быть под твоей опекой. — Шасту хочется верить, что всё действительно так и есть, что сейчас его мать не врёт и не он — та причина, из-за которой, собственно, у его родительницы в последнее время ничего не получается. Но также молодой человек не может закрыть глаза на тот факт, что он и есть тот, кто послужил причиной для кардинальных изменений в их не такой и простой сейчас жизни.       После выписки из больницы Майя очень много времени проводила со своим сыном, старалась окружить его теплом, заботой, выкинуть из его головы все мысли о ненужности, без помощи бывшего мужа, отказавшись от сиделки, тем самым закаляла себя, но настраиваться на позитивное мышление до сих пор было пока ещё сложно. — Сынок, я тебя очень сильно люблю, — принимая более расслабленную позу и внимательно вцепляясь взглядом в глаза напротив, отвечает измотанная женщина. Большие круги под глазами с очевидной усталостью всего организма говорят о многом, но что они, когда жизнь собственного ребёнка буквально рушится на глазах. — Как ты этого не понимаешь… — Женщина тянет левую руку через стол, кончиками пальцев дотрагиваясь до холодной мальчишеской, слегка сжимая, согревает своим теплом, тем самым демонстрируя свою поддержку, его защищенность несмотря ни на что, после несмело отстраняясь. — Я не ребёнок, мам, — укоризненно — как маленький мальчик, у которого только что отобрали его любимую конфетку — произносит Шастун, качая головой, ерошит кудрявые волосы, а после добавляет уже серьёзно, неотрывно смотря вперёд: — Я давно уже всё понимаю.       Антону давно бы принять для себя, понять, что ничего уже не будет как прежде, сбросить этот балласт из своих собственных страхов и прочей неразрешённости, войти до самого конца в воду, запасаясь терпением, порой излишней безрассудностью, и самому попытаться выплыть из этого дерьма, что так сильно навалилось на него в последнее время. Подумать о матери, о её личном счастье, наступая на горло своему эгоизму, подумать о себе в конце концов и сделать хоть что-то, но не топить. Это цикличность, и она обосновалась в его жизни, кажется, на постоянной основе. — Я теряю тебя, Антош… — эти слова отчётливо бьют по искалеченному состоянию, отпечатываются где-то внутри, как на повторе прокручивая уже старую, но такую заезженную плёнку: «Мы теряем его! Ещё!».       Сколько он провёл на операционном столе — Шастун не знает, помнит только плывущие силуэты перед глазами, дрогнувший голос родной матери, бессвязные крики врачей, много крови и большое количество обезболивающих препаратов. После этого первой ступенью к вступлению в новую жизнь можно считать разве что прилипший к нему ярлык инвалидности. А после уход лучших друзей, разрыв отношений с любимой девушкой и бесконечную боль, что облепила его, врезаясь в каждый из позвонков намертво. — Ты прости… — Женщина находится чуть ли не на грани нервного срыва, терзает свои собственные руки, кусает тонкие губы, не контролируя поток слёз, которые сейчас как по волшебству скользят вниз декольте, ударяясь о поверхность мягкой ткани. И Антону бы сейчас подбежать, крепко обнять самого дорогого человека, который у него есть в этой жизни, сказать: «Всё хорошо, мы со всем этим справимся!», но физически он сделать этого не может. Он лишь вскрывает свои собственные многочисленные шрамы, ударяет по ним заслуженно, оставляя раненое сердце кровоточить без конца, без возможности на восстановление. Шатен завяз в этом и как можно скорее хочет с этим покончить. — Не твоя вина, мам.       «Это я во всём виноват!»       Легче не становится ни от своих слов, ни от своих действий. Катарсис идёт с ним по пятам, и найти лазейку от его избавления уже практически невозможно.

***

— Да почему я всегда проигрываю? — Позов с недовольной моськой сидел на диване в гостиной с Шастуном, держа пластмассовый джойстик в руке, вновь не желая признавать своё поражение даже в столь простой для него игре. Толик удобно примостился в мягкой лежанке, демонстративно отвернувшись от ребят, уткнувшись носом в пол и, по всей видимости, спал, не обращая внимания на громкие возгласы. — Может, потому, что это я слишком везучий? — Громкий смех двоих людей разрезал тишину квартиры, находившейся почти в полумраке. — А то! — Новая партия обещала быть многообещающей.       Встреча с Димкой у себя дома сегодня была незапланированной, неожиданной, но даже это не отменяло того факта, что лучшего друга Антон был рад видеть.       Не так часто они пересекались вместе, ведь Поз упорно готовился к защите диссертации весь последний год. Ведь мечта о врачебной индустрии медленно, но верно всё-таки превращалась в реальность. Хоть у кого-то — ведь сбыться мечте Тоши попросту было не суждено. — Хочешь подсказку? — Немой кивок. — Уворачивайся резче.       Парни играли сегодня в приставку весь день, казалось бы, всё было хорошо, ничего не предвещало неприятностей, если бы в один момент Шастун не заикнулся о так называемом незнакомце. Чисто случайно, пришлось к разговору. Тогда вопросы Поза посыпались сами собой, приставка осталась отложенной на неопределённое время, а после и вовсе забытой. От друга сложно отвязаться, зная, каким настойчивым он порой может быть.       Парнишка в очках долго и настырно пытался разузнать у друга о том самом Арсении, что порой информацию из Антона приходилось вытягивать чуть ли не клещами, хотя даже тот пока что знал про Попова довольно-таки мало, чтобы о нём рассказывать.       После того вечера брюнет заходил к Шастуну лишь раз — проведать, так сказать, — принёс много вкусностей, дал свои какие-то наставления насчёт его не совсем простой ситуации, даже выгулял виляющего хвостом при его встрече Толю, не застав никого в квартире в тот момент. Времени у Попова было много, тогда они ещё больше успели с ним поговорить. Ну вот знаете, когда ты вроде бы знаешь человека совсем недолго, но просто ощущаешь своё, тебе максимально комфортно даже от его присутствия рядом. Словами, скорее всего, это не объяснить, но сердце каждый раз наполняется теплом, когда Шаст вспоминает эти моменты. — Вот как-то так… — Димка видел, с каким энтузиазмом Антон рассказывал о своем новом друге, замечал, как горят глаза пацана каждый раз после произношения того имени, считывал всё, что тот говорил, хоть и не был специалистом. Но говорить Шастуну о своих догадках не решался — не его это, собственно, дело. Дима просто хотел, чтобы его друг, как и все, был действительно по-настоящему счастлив. А инвалидность… Люди и не с такими проблемами живут, на самом-то деле.

***

      Прошло почти три недели с того момента, как Арсений впервые познакомился с Антоном. Было бы неправильным не напомнить о том, что слишком многое успело поменяться за всё это время.       Психолог и сам не понял, как привязался к столь солнечному мальчишке. Казалось, тучи над головой из мрачных мыслей разгонялись сами собой, стоило Попову переступить порог уже всем известной квартиры, где его давно уже сильно ждали. Возникало непреодолимое желание узнать из жизни парня больше, и порой мужчина с синевой в глазах оставался допоздна, когда одним из дней и успел познакомиться с пришедшей с работы задержавшейся матерью, производя собой положительный эффект и даже не упуская возможности сделать ей комплимент.       Мужчина видел, что парнишка менялся. Было бы неправильным с его стороны анализировать то, что принято высказывать на личных сеансах. Психолог, каким бы он ни был, в первую очередь остаётся человеком, а потом уже всё остальное.       Но Антон вызывал улыбку на лице Арсения после каждой их встречи. Будь то просто посиделки, обсуждение насущных вопросов или прогулка по тому самому парку, в который Попов самолично отвёз ещё не окрепшего от всех передряг Шаста, дабы тот развеялся и смог нормально вздохнуть. После чего кудрявый мальчишка, конечно, ещё долго возмущался, но в конце концов ослабил позицию вечно ворчливой бабки за шестьдесят.       Брюнет успел узнать многое, если честно. Не сразу, постепенно, но даже это вызывало дикий восторг и восхищение.       Антон рассказывал о себе с энтузиазмом, порой даже забыв о своей главной проблеме. Так Попов и открыл для себя, что к своим двадцати годам Шастун учился бы уже на третьем курсе актёрского мастерства в искусстве комедии. Парнишке легко давались смешные сценки, перевоплощения в разных личностей, он с лёгкостью принимал на себя их характеры и восприятие мира, да и вообще весь этот мандраж перед выступлением был ему в радость. Ещё он коллекционировал машины известных марок, не упуская из вида новинки, любил бильярд, иногда мог позволить себе посидеть на различных форумах, где пересекался с такими же, как он, людьми. Парню не нравился рис, потому что у того попросту была на него аллергия, и тот иногда курил, пока матери не было дома, открывая окно на кухне почти нараспашку, исключая доступ на балкон, что у Попова вызывало лишь недовольство и сильнейшее возражение. Но Антона это успокаивало, хоть и приносило вред здоровью, ведь последствия он все понимал. И про то, что всё резко обрушилось на него тем, что ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать хорошим: уход отца из семьи, а после трагедия, поломавшая много судеб. Об этом рассказывать было сложнее всего.       Автомобильная авария, после травма спины, несколько месяцев в больнице на восстановлении, куча терапии, массажей, принятие мощных препаратов, от которых было тошно, а затем усиленные тренировки, онемение нижних конечностей, и даже несколько сессий у психолога, что не особо-то помогло. В какой-то момент это забавляло, а после сломало. Не оставалось ни малейшего желания на восстановление, и, когда Антон вновь вернулся домой, всё, чего ему хотелось, — это закрыться ото всех, создать для себя свой собственный мир, в котором он чувствовал бы себя в безопасности, уютно, лишь бы парнишку никто сейчас не трогал и не обижал.       Его не понимал никто. Вплоть до собственной матери, когда та все силы бросила на то, чтобы хоть как-то помочь своему единственному сыну. Но деньги кончались, кончались и лекарства, поэтому нужно было срочно искать новую работу для обеспечения своего чада. С выходом на пенсию по инвалидности пока что было проблематично.       Потребовалось большое количество времени на то, чтобы Шаст возобновил общение с Димой. Его двоюродная сестра Инга, живущая неподалёку, как раз-кстати пригодилась для того чтобы, выгуливать Толю, пока Антон не мог этого делать. Матери часто не было дома, друг занимался собой, собака отчасти спасала, но всё равно это было не сравнимо с тем, что испытывал Антон, находясь в своей стези, изучая учебную программу. И кто бы знал, что было бы дальше, если б не эта чёртова травма, которая, возможно, никогда уже не излечится, что бы сказал ему Воля, директор лицея, видя, что Шаст прёт напролом, вывозит так, как не вывозил никто до этого, с каким бы прогнозом он окончил это учебное заведение. Мрачные мысли на тему того, что он является для всех обузой, перекрывали всё хорошее внутри, разрывали кожу, оставляя многочисленные гематомы в груди, которые не собирались зарастать, пропитывали смертельным ядом так, что никогда бы не нашлось на это даже самого сильнодействующего противоядия. Исцелять себя от этого было попросту страшно, и, не имея выбора на тот момент, Антон лишь больше себя разрушал, вгоняя себя в апатию.       А Арсений всё изучал и изучал, мысленно ставя диагноз, который для всех был бы сейчас неутешительным. Мужчина привык работать с детьми, знал характер их поведения. С подростками и старше сложнее: здесь формирование личности, ограничение в свободе и свой собственный мир. Так уж совпало, что именно ему посчастливилось встретиться с Толиком, проводить его домой, а после познакомиться с родными Антона. Случайность это или нет, но Арсению почему-то хотелось в этом всём разобраться, оставлять Антона в подвешенном состоянии даже не было мысли, лишь только спасать-спасать-спасать. Водрузив на себя тяжёлую ношу, мужчина не намерен был её отпускать.

***

— Уже предполагаю, что ты на это всё скажешь, но обещай не кричать, — настойчиво и загадочно произнёс мужчина, заходя в квартиру Шастуна, бесшумно закрывая за собой дверь. Он интеллигентно разулся, в такой же манере повесил куртку на свободную вешалку, туда же отправляя свой тонкий шарф цвета боке. Антон непонимающе смотрел на вошедшего, продолжая поглаживать полусонного Толика, лежащего на его коленях, восседая в своём инвалидном кресле.       Когда Арсений приходил к нему — его всегда это восхищало. Антон не знал почему, но с приходом мужчины его серый мир будто насыщался яркими красками, постепенно вместо черно-белого приобретая цветную палитру таинственных, необъяснимых для него чувств. Брюнет заряжал своей положительной энергией всё вокруг, и это подкупало, ставя в выигрышное положение молодого психолога.       Хотелось наблюдать за плавным движением взрослых рук, изысканной манерой речи, кошачьей грацией, с которой Арсений заявлял о себе, за шевелением пухлых губ, что иногда кровоточили от непогоды, чистым ледяным взглядом, который пронизывал насквозь и напрочь разбивал все догадки о нём. Считывая каждую ухмылку на его лице, он терялся в многочисленных созвездиях родинок, сбиваясь со счёту, терялся в бессвязных мыслях, в его присутствии рядом — терялся во всём, что только позволял себе Попов. Шастун находил это чем-то изящным. Арсений производил впечатление эстетичного человека. — Закрой глаза. — Мужчина шарится в карманах своей болоньевой куртки, вызывая шуршание, когда мальчишка беспрекословно выполняет просьбу. Антон ему доверяет, и это растапливает сердце самого заядлого самолюба на свете. — Только не говори, что хочешь сделать мне предложение. — Звучит настолько забавно, оба смеются, ведь каждый из мужчин прекрасно понимает, что это лишь каламбур. — До этого мы ещё не дошли, — шутит Поповский, мимоходом поправляя дизайнерские очки, чтобы получше сейчас видеть своего собеседника. Приятно осознавать, что Антон потихоньку возвращает юмор в свою жизнь, пусть пока только с Арсением и Димой, но это уже большой шаг к тому, чтобы настроить себя на что-то большее. — А теперь серьёзно. Открывай. — Шатен осторожно разлепляет нежные веки, видя перед собой непонятный свёрток с чем-то внутри, который Арсений терпеливо для него держит. Обеспокоенный взгляд на Попова — но любопытство берёт своё, и Антон всё-таки принимает столь неожиданный для него подарок. Осторожно разворачивает белый конверт, в котором явно сейчас лежит что-то нужное. Аккуратно своими неуклюжими пальцами достаёт содержимое, слегка надрывая бумажную обёртку своими многочисленными массивными кольцами, и в предвкушении от увиденного переворачивает буклет, после понимая, что именно ему только что преподнесли. — Да ты издеваешься, блять! — Вырывается неосознанно, но что поделать, когда реагировать без эмоций здесь попросту не получится? Толик слегка шевелится от громкого возгласа. — Сертификат на прыжок с парашютом, ты серьёзно? — Брюнет кивает головой, ожидая какой угодно реакции, только не слёз. Как ему показалось, этот период уже давно прошёл. — Арс, это плохая идея. — Мальчишка путается в своих словах. Трёт по лицу с трёхдневной щетиной, теряет уверенность. — Я же боюсь летать до усрачки. — А ты не один полетишь, а со мной, — подбадривает его Поповский, пока Антон раскрывает рот в немом удивлении от того, что только что сейчас произошло, пытаясь собрать себя по кусочкам как какие-то детские пазлы, которые кто-то невзначай разбросал.       Арсений не первый раз уже практиковал прыжок с парашютом, мужчина знает в этом плане почти всё, а в чём не уверен — запросто может обратиться к инструктору, то есть к его лучшему другу. Матвиенко работает в этой сфере уже больше десяти лет, ему нравится этим заниматься. И кареглазый армянин уж точно не планирует бросать свою любимую работу.

***

      Инструктаж они проходят очень долго. Антон несколько раз для своей безопасности интересуется, а не возникнет ли каких форс-мажоров, на что Арсений терпеливо сдерживает в себе порыв успокоить своими словами того, кто довольно-таки давно стал ему небезразличен, иной раз переводя спокойный взгляд на Сергея, удерживая ладони своих рук на юношеских плечах. О полёте он договорился уже давно, поэтому не было причин для серьёзного волнения.       Удивительное дело, но добраться до места назначения не составило особого труда. Возможно, на это повлияло наличие собственной машины и хорошая физическая подготовка Попова, но факт остаётся фактом. Молодые люди уже переодевались в специальные комбинезоны, готовясь к тому, чтобы сесть в вертолёт и совершить — а кто-то первый в жизни — полёт с довольно-таки небольшой для этого высоты.       Пока Антону помогали застегнуть костюм, Арсений очень внимательно следил за тем, чтобы не нарушить комфорт Шастуна. Мужчина ещё раз самолично проверил, всё ли правильно надето, прочно застёгнуто, не болтаются ли ремни, поговорил с инструктором, только после помогая мальчишке взобраться в кабину с помощью ещё одного человека. Места внутри не так много, но для нескольких человек в самый раз. Как-никак не на шашлыки они здесь собрались, и каждый этого хочет. Массивные двери железной машины закрываются слишком резко, уши оглушает дикий рёв мотора откуда-то сверху, и только потом Антон осознаёт, что попал.       До этого мальчишка с глазами цвета весны не то чтобы не боялся, чувствовал всё не так, адреналин ударил в кровь, и было попросту не до этого, только сейчас пришло осознание того, что, собственно, сейчас уже происходит и каким отчаянным нужно быть, чтобы похерить свою инвалидность, наплевав на все возможные последствия и принципы: «не лезу туда, в чём до конца не уверен» и «подумай несколько раз, прежде чем исполнять». Арсений сидит внутри железной птицы рядом с Шастуном, чувствует его напряжение и пробивающийся наружу страх, пока вертолёт в воздухе набирает высоту, сквозь непрерывный шум, несясь навстречу своему страху, заглушая всё остальное.       Когда время пришло и вертолёт оказался рядом с дроп-зоной, Антон громко выкрикнул, но слышал только Арсений: — Я не смогу! Это, блять, самоубийство! — Руки парнишки вспотели, по очевидным вещам слишком сильно тряслись, а взгляд не мог сфокусироваться на чём-то одном. — Ты сможешь! Я в тебя верю! — похлопал в жесте поддержке по плечу Попов, слегка сжимая эластичную ткань спецовки в своих крупных ладонях, а после их костюмы начали скреплять между собой и было вообще не до чего.       Направляющий ещё пытался что-то сказать, на что Арсений просто махнул рукой, будто давно уже всё чётко понял.       Металлическая дверь с привычным скрежетом открылась, высвобождая двоих мужчин в непроглядный туман из их собственных страхов. Шастун непроизвольно кричит, ног не чувствует от слова совсем, сквозь шлем уши закладывает так, что не слышно даже стука своего собственного сердца. Поповский прижимается к нему сзади, раскрывает руки, будто парит, как самая настоящая птица, любуется прекрасным видом, который открывается для них сверху. Как по волшебству. Становится легче спустя несколько секунд, и можно уже мыслить здраво. Антон обводит взглядом красоты под собой. Весь негатив растворяется, принося на замену совершенно новые ощущения.       «Каждый раз как в первый», — думает Арс, глаза с синевой непроизвольно слезятся. Антон не то чтобы молчит, он в восторге, цветовая гамма бессчётных картин, проносящаяся мимо, опьяняюще действует на его разгулявшееся сознание, и только сейчас он понимает, что давно ему не хватало именно такого переизбытка эмоций. Никогда он не чувствовал себя таким живым и удовлетворённым.       К раскрытию парашюта никто не был готов. Но наличие запасного в любом случае успокаивало. Сильный ветер упрямо бил в лицо, благо специальный шлем защищал от этой напасти. Сердце дико разрывалось от передоза слишком сильных эмоций и ощущений.       Вся жизнь проносится перед глазами. Маячит яркими звёздочками на горизонте, утопая в беспроглядной тишине и подростковом авантюризме, и Шастун не знает, хорошо это или плохо. Ему сейчас в кайф и Арсению, кажется, тоже.       Приближаясь к земле, держа ноги в полусогнутом состоянии настолько, насколько это вообще сейчас возможно. Такая посадка считается правильной и не может не принести никому дискомфорта. Как только парашют оказывается внизу, плавно опуская мужчин на столь долгожданную землю, слегка царапнув коленки, первое, что кричит Шастун, находясь ещё в предобморочном состоянии: — Я больше не хочу умирать! Вот это я сейчас понял. — Сбившееся дыхание обоих молодых людей было сложно привести в норму. Они лежали на примятой после успешного падения зелёной траве, пытаясь абстрагироваться от пережитого.       Тело немело, Арсений наконец разъединил их совмещённые костюмы, поднялся с земли, всматриваясь вдаль пушистых беспроглядных лесов, ожидая за ними машины.       Антон принял положение сидя, снял свой шлем, размял затёкшие руки, в какой-то момент уделяя внимание своим стопам. Первое, что он почувствовал на кончиках ног, — это мурашки, второе — осознание того, что он что-то чувствует. Сумбурно, но так и есть. И это было странно. — А я не смогу без тебя. — Брюнет подходит к ещё ничего не понимавшему мальчишке, садится на холодную землю напротив него, руками упирается в зелень, лбом утыкаясь в его влажный лоб, завороженно любуется тем, кто дарит ему праздник всё последнее время, пытаясь унять пожар в своём организме, что не особо-то сейчас получается. И это провал. — Ты уж меня извини. Зато честно.       Шастун не жалеет что попробовал, он хотел бы ещё.       Парень с малахитовым цветом глаз отстраняется, внимательно смотрит на мужчину напротив, теряется в нём, светит ярким солнышком. И всё прошлое, вся боль, что Антону довелось испытать, кажется такой незначительной, что впору запечатать бы её в стеклянную бутылку, подальше выкинуть, гоняя по бурлящим волнам, оставляя на дне бескрайнего Тихого океана. Только после не возвращать, а внести в свою жизнь что-то новое, ведь с Арсением уже не так и страшно, с Арсением он чувствует себя в безопасности, самим собой, с Арсением он ощущает себя дома, с Арсением ему хорошо. Только с Поповым он наконец раскрывается и по-настоящему живёт так, как действительно этого хочет. С Арсением он может быть счастлив. — Арс, мои ноги, я… — Непонимающий взгляд в цветущий сад, волнение, что подкралось к ним незаметно. — Мне кажется, я их чувствую…