Освобождение

Коридор, ведущий ко входу в подвал, имел достаточно мрачный вид по сравнению с остальными частями особняка. Интерьер был хорошо освещен. Стены в коридоре были потрёпаны: обои слезли в некоторых местах, все в пятнах. Эта часть дома явно отличалась своей жуткой атмосферой. Дверь в подвал была стальной, покрытой ржавчиной — явно виднелся старый и потрепанный металл, из которого состояло само изделие. Двигаясь дальше по коридору, два парня наконец дошли до двери. Отперев замок ключом, Гоголь отворил её. — На что я согласился, — вздыхая, пробормотал Фёдор, — Остался бы с остальными гостями. К твоему отцу приехали достаточно интересные люди, с которыми я не прочь был бы побеседовать. Почему именно сейчас, Коль? В это время в особняке у Фукучи, отца Гоголя, проходил прием гостей. Достоевский был одним из них. — Ско-о-о-ро, скоро вернемся, — с улыбкой на лице отвечает Гоголь, хлопая его по плечу, тем самым намекая ему шагнуть за дверь. Фёдор взглянул на спутника и, доверившись, прошел первым. Его охватывало некое сомнение, но ему пришлось смириться. Все же, он не мог отказать своему близкому другу. Гоголь проводит его, шагая за ним и ухмыляясь в предвкушении будущей реакции своего милого друга, в надежде, что последний оценит то, что сейчас должен будет лицезреть. В двух метрах от двери начиналась лестница, которая вела вниз, в главную комнату. Коридор лестницы был освещен лампами на потолке. Первое, что бросилось в глаза Фёдора – стены на лестнице, оклеенные небольшими фотографиями детей, которых Коля тащил сюда уже без сознания, а иногда и в сознании. Протаскивая их сюда, он слушал и наслаждался криками и воплями каждого. Фотографии уже недышащих тел он делал сам. Все дети были бледны, некоторые с ужасом на лице. Спускались они медленно, тем самым давая возможность Дост-куну разглядывать фото на стенах лестницы детальнее. Он всматривался в облик каждого, в то время как его приятель Гоголь с таким же интересом смотрел на лицо первого. Ему нравилось видеть, как Достоевский наблюдает за его проделками, моментами улыбаясь ему. Смотреть на фотографии, на которые смотрит Фёдор, и снова на него, следя за движениями его глаз. Ему нравилось наблюдать за объектом своего обожания. — Это…? — Не успел договорить Федор, как Коля уже отвечает на его вопрос: — Да, это мои милые жертвы, — он слегка касается кончиками пальцев одной из фотографий. Фёдор впал в недоумение от своего товарища и вещей, которые происходят прямо сейчас, но ему было интересно смотреть на все это и узнавать такие вещи о Николае. Из изысканного, богатого и светлого трехэтажного особняка, они спустились в темное, жуткое, никем из живых невиданное место. Наконец, перед ними предстала еще одна дверь, немного отличающаяся от первой. На ней была табличка, обрамленная человеческой кожей, с вырезанным словом: “Освобождение”. Чуть выше, над дверью был собран облик улыбающегося нечто. Улыбка состояла из вырванных и выбитых зубов, покрытых кровью, и выстроенных друг за дружкой в широкую улыбку; глазные яблоки с фиолетово-желтыми оттенками радужки были подвешены на тонких нервах, сшитых далее с кожей, от конца потолка лестничного коридора до уровня глаз, в соответствие улыбке. Выше глаз, на уровне лба был приштопан скальп, состоящий из серебристых волос с засохшей кровью на них. Такого рода маска чудесно подчеркивала настроение Гоголя, настроение, которое он переживает, проводя свое время в той комнате, наполненной ужасом не иначе как глаза матери, потерявшей ребёнка. Но этот ужас переживался не хозяином. Для него это было искусством, которым он жил; одно из интереснейших для него занятий, которое могло держать его в этом бренном мире, но главной причиной его жизни был тот, кто стоит рядом с ним. Он хотел совместить свои смыслы жизни воедино. — Освобождение? — задается вопросом Федор. — Скоро поймете, милый мой, — отвечает ему Гоголь, открывая дверь. В помещении стоял полный мрак, но после открытия двери, наружу будто вырвалась темная энергия. Чувство, как кто-то прошелся сквозь тело и вылетел наружу, оставляя холод; как мимолетное дуновение ветра, повеявшее рядом с тобой, которое исчезнет навсегда за твоей спиной, как миллион таких же. Достоевский прочувствовал это, немного вздрогнув и расширив глаза. Коля ощущает это каждый раз, каждый раз как он возвращается сюда. Его любимая часть начала веселья. Ощущение того, что он освобождает детские души. — Что это было? — спрашивает Достоевский. — Это освобождение душ. После смерти, они еще остаются витать возле своих тел. Некоторые остаются дольше, а некоторые покидают это место пораньше. И после, — делает паузу, — после моего возвращения они освобождаются навсегда, ведь все это проделывал с ними я. Я – истинный освободитель юных душ, которые еще не запятнаны этим миром, — заканчивая последнюю фразу с неким торжеством. — Весьма…интересно, Коля, — с лёгкой ухмылкой отвечает ему Федор. — Да! Я рад, что Вам интересно! — радостно отвечает блондин, — Так давайте же пройдем! Дост-кун кивнул, и они прошли в комнату. Гоголь включил свет, используя переключатель сбоку на стене. И наконец, перед ними открылась картина, которую Фёдор еще никогда не видел до. Первым, что лицезрел темноволосый – три висящих тельца на стене, прямо напротив них. Тела были вбиты в стену толстыми гвоздями, и, обнимая друг друга за плечи, висели впритык. Гвозди, которые были вбиты в ладони, плечи, лбы, в бедра, насквозь пробивали тела, торча из них, как на своем родном месте. На лицах красовались натянутые улыбки, щеки были предварительно разрезаны, продолжая улыбку до ушей. Веки были вырезаны полностью. Взгляд каждого висящего специально был нацелен точно на вход, тем самым заглядывая прямо в душу входящему. Животы их были выпотрошены, что аж виднелся позвоночник и ткани спины изнутри. Куски плоти и внутренностей свисали прямо вниз. Одежда оставалась на них, но тоже была не в лучшем состоянии. Тела, покрытые кровью, увечьями, создавали тем самым ужасающую, но в тоже время прекрасную для творца картину. Достоевский был немного шокирован, но признать, приятно. — Это...мои любимчики, — промолвил Гоголь, — иногда я меняю их на других, если попадутся получше, — заканчивает он, смотря на трупы. — Да, я заметил какой ты ценитель подобного, — ухмыляется и процеживает Дост, глядя в глаза Гоголю, — Честно сказать, мне оказалось по душе такое. Искусство и освобождение.. это чудесный вариант: совмещать одно с другим, — он сделал вывод, смотря на висящие тела. — Вы оценили мои творения! — с чувством удовлетворения отвечает Гоголь, — Что может быть лучше! — торжественно вскрикивает блондин, обнимая Фёдора, что последний вздрагивает от неожиданного контакта. — Ладно-ладно… Это всё так неожиданно, Коль, — сдержанно отвечает Федя, терпя объятия, — Но не мог бы ты… Не успевая договорить свою просьбу, как вдруг губы Гоголя накрывают уста напротив, вводя обоих в легкий поцелуй. Глаза Фёдора на миг расширились, но он быстро понял что это. Это их первый близкий контакт. Это одна из немногих неожиданных вещей, произошедших в жизни темноволосого. Достоевскому явно не было некомфортно. Он и до этого испытывал чувства к Николаю, поэтому не пытался вырваться и отвергать его. Гоголь был нежен и быстр, поэтому поцелуй прекратился очень скоро. Гоголь отстранился от него, держа за плечи. — Вы и есть моё освобождение, Дост-кун, теперь я точно в этом убедился. Надеюсь, скоро Вы поймете что надо делать, — проговаривает Коля, глядя в глаза Фёдору. После, резко отпуская его, он начинает торжественно приплясывать, — А теперь давайте, Дост-кун, продолжим нашу экскурсию по моему любимому логову освобождения! Достоевский замер, глядя на Гоголя, переваривая вещи, которые так быстро произошли за столь короткий срок: поцелуй, слова Гоголя, сказанные только что, сама обстановка. — Я… — прервался он, понимая что сейчас думать и разбираться над тремя вещами одновременно не лучшая идея, не здесь и не сейчас, не с Колей. Надо хотя бы над одной – обстановка. Все и так безумно, так что лучше просто расслабиться и оставить оставшиеся два фактора на потом. Николай все равно не даст ему ответ. Единственное, чего желает сейчас Коля, это показать ему свой маленький, жуткий мир, в котором тот живет. Он хочет открыться ему полностью, уже начал. — Ну же! Взгляните на углы, — вскрикивает Гоголь, выводя Фёдора из своих мыслей, и указывая в тёмные закоулки помещения. Федя начал осматриваться и выходить из тумана, прислушиваясь к Гоголю, смотря на места, на которые указывал последний. Углы были завалены трупами детей, окровавленными с ног до головы, под ними красовалась такая же красная лужа. Конечности, части тела попросту были разбросаны по всей комнате, так как в процессе притаскивания новых ребят, он мог просто взять и отрезать, вырвать конечность, просто потому что нахлынуло резкое желание, нетерпение. Он не спешил что-то делать с теми, кто в углах, ему нравилось, что они просто там валяются в кучке. Но рано или поздно он их разделывал. Некоторых оставлял для декора, создания кукол и подобного. Чаще всего оставлял более красивых, а некоторых просто скармливал бешеным псам, живущим на территории поместья. В помещении не стоял сильный трупный запах, так как присутствовала вентиляция, которая не давала помещению превратиться в место, где невозможно было бы дышать. На полках, что располагались у стены, стояли различные спиртные и водные растворы, что отдавали особым запахом. В комнате также стояло два стола, хирургические тележки с приборами, шкафы. Каких только там не было инструментов и приспособлений на все случаи расчленения. В шкафах хранились достаточно интересные вещи: пилы, топоры, различные виды ножей, самые разные мачете и много чего подобного. Гоголю нравились такие вещи не меньше. Один из столов был оснащен пилой. На ней он распиливал детей в каком угодно ему положении, громко смеясь над их воплем. Ему очень нравится смотреть им в глаза в эти моменты. Он любит запоминать их последний взгляд, наполненные страхом и безмерным ужасом, которым дети заполняли эту комнату своей самой мучительной смертью. Второй стол был обычным, на который он укладывал детей и расчленял, разглядывая внутренности и изучая каждого. Ему было любопытно узнавать кого-то нового, разглядывать как он сложен, по-своему, по уникальному. Он даже вел дневник, записывая что-то новое для себя, извлеченное во время процесса. В комнате также были двери в другие помещения: в мастерскую, на склад и в комнату пыток. Да, ему нравилось творить что-либо из плоти, костей, мышц своих жертв. Все его подделки находились на одном из столов и на полках мастерской. От собранных из деталей костей и кожи различного вида статуэток, до рабочих и пригодных для использования ножей. Также в комнате стоял верстак. На столах рядом лежали различные инструменты, требующиеся для такого рода работы. В комнате пыток располагалось кресло, которое могло крепко-накрепко прижать жертву к себе, не позволяя рыпаться, а только ныть и кричать от адской боли. И до конца жизни оставаясь с жертвой, удерживая ее в агонии. Коля рассказывал и показывал Фёдору все в подробностях, а тот слушал и наблюдал, восхищаясь искусством и полным безумием, которым занимается Гоголь. Достоевскому действительно нравилось. Он забыл обо всем, погрязший в этом безумие вместе с психом, который находился рядом с ним.