Освобождение

Уже вышедший из леса Гоголь, обратил свое внимание на ночное небо, и лицезрел луну, что освещала собою всю местность. Стояло полнолуние, которое, безусловно, увеличивало видимость для парня. Он ускорил темп, тем самым ускорив и тачку, в которой валялся искалеченный Осаму. Шустро войдя в ворота, парень обошел дом и дошел до черного входа. Он опустил транспорт и потушил свечи, оставив подсвечник рядом с дверью. Звук отворяющего черного входа. Гоголю открылся освящаемый огнем ламп коридор. Его особое место было в одном повороте, идти было недалеко. Выдохнув и потянувшись от усталости, он вернулся к Осаму. Поглядел на него и хохотнул, затем, вытащил его из тачки, небрежно бросив на землю. Он взял его за ноги и стал тащить до двери. Бессознательное тело больно ударялось об камни, а затем и за порог дверей. Дверь заперли. Гоголь продолжил тащить Дазая по коридору, пока не дошел до той самой железной двери, предварительно пройдя первую. Парень открыл ее, и увидел все те же фотографии на стенах. — Ураа! Я дотащил! — радостно воскликнул Коля, — Ну, почти… — закончил он, взглянув вниз на дверь. Но радости на его лице не убивалось, когда он сразу же придумал легкий способ дать оказаться телу внизу. Гоголь схватил Осаму за подмышки и стал тащить прямо к пропасти лестницы. Не медля, он тут же скинул его вниз, ухмыляясь вслед. И как только тело не кувыркалось в полете, и не выкручивало хаотичные движения конечностей от падения вниз по лестнице, издавая характерный глухой звук. Гоголь с удивленно-радостным гримасой наблюдал за этой картиной, до тех пор, пока тело не свалилось к концу лестницы. Светловолосый весело подпрыгнул и потянул кулаки вверх, рассмеявшись от последнего стука Осаму об бетонный пол. — Да! Доставка прибыла к пункту назначения! Гоголь запер дверь и, хихикая, вприпрыжку спустился к нему. На шатене не было и живого места: все также избитое лицо, в придачу к этому ушибы от падения. Светловолосый сел рядом с ним и подергал его. — Какой живучий Осаму! Я и не сомневался. — праздно возгласил Гоголь. Недолго томя, он поднялся, отворил последнюю дверь, и затащил тело в помещение. После, эта дверь навсегда захлопнется для Дазая. Дав свет, Гоголя встретила все та же, родная картина: столы и инструменты, любимые трупы детей, и различные поделки из них же, что висят на стенах комнаты. — Ну что же, нам осталось совсем немножечко. — заключил Гоголь, таща Осаму в одну из комнат, где находился пыточный стул и не только. Наконец, войдя в эту комнатку, Гоголь поднял и расположил бессознательно тело бинтованного на стуле, заточив его лодыжки и кисти железными оковами. Гоголь выдохся, но сил для развлечений на эту ночь у него предостаточно. Оперевшись на ближайший стол, он обвел взглядом комнату. Она мало чем отличалась от основной: небольшая печь, стул посередине комнаты, и большая лампа над ним же. Также столы и шкафчики, с приборами и инструментами, находящиеся здесь явно лишь для пыток. У него их было много... *** Чуя первый вышел из кареты, затем подал руку матери. Они доехали к себе домой. Парень заплатил и поблагодарил кучера. Мать и сын прошли во двор, у порога их встретили горничные. Чуя поручил им позаботиться о Коё, но подробности вечера не разглашал. — Я завтра не останусь ждать, сразу поеду с утра в участок, — сказал Чуя напоследок. — Затем и за Дазаем... Коё хотела ему ответить что-то, но не стала; лишь вздохнула и направилась готовиться ко сну. Все же, без очередных нервов не обошлось и у себя в доме. Рыжему пришлось приходить и успокаивать ее, уговаривая и поддерживая. После истерик, причины которой прислуги до сих пор не понимали, женщина все же заснула — снотворное помогло. После всего, Чуя уже находился в своей комнате. В голове у него прокручивались разные мысли и немало вопросов. "А что если паранормальщина существует и пропажа Элис как-то связанна с ней?" — и даже такие мысли возникали у него в голове, в которые он чуть ли не верил, учитывая абсурдность всей ситуации, и то, что подобные сказки ему рассказывал Дазай. Но он старался отбрасывать их и мыслить трезво. Идеи приходили банальные, в роде похищения, но в это ему все же мало верилось. Но больше всего его переполняла вина и злость на себя, что не смог уследить за сестрой, и ярость на Дазая, что безответственно пропал именно сегодня. И все же, о нем он переживал меньше, так как знал, что с ним все в порядке. Мечтал только найти его и набить ему морду. Тяжело вздохнув от слишком большого количества мыслей в голове, Чуя все же лег, чтобы попытаться заснуть. На удивление, у него это получилось моментально. *** Голова трещала до безумия, тело ныло от ушибов, сознание медленно, но верно приходило в норму. Осаму, с трудом, но раскрывал глаза, мыча. Он откашливал остатки воска, что остались у него во рту. Все размыто, не сразу получается разглядеть и осознать где он находится и что с ним. До тех пор, пока… Пока он не ощутил жутко жгучую боль на пальцах правой руки. Рефлекторно он тут же дернулся в крике, сжал ладонь в кулак и направил фокус взора на рядом сидящего Николая, что широко улыбался ему. В руках у него была свечка, которой он только что нанес нелегкий ожог второму, что заставило Осаму прийти в чувство. Взглянув на него, Дазай тут же вспомнил недавний конец этого вечера, он широко раскрыл глаза. — Ты.. ты что делаешь?! — заорал от резко нахлынувшей еще большей боли и жуткого возмущения Осаму, нервно пытаясь вырваться с оков стула. Он не понимал, что и почему происходит, от чего страх лишь больше затягивал в свои колючие объятия. — Ну что, что ты, друг мой, — отвечает Гоголь, вставая и наблюдая за его страхом и неопределенностью, — Разорался, мхмх. — Николай, что ты сделал?! Выпусти меня! — жертва срывалась на вопли, панически дыша. Его глаза безнадёжно наполненные страхом глаза смотрели в чужие, полные садизма и предвкушения, — за что ты так со мной?! — Ах, замолкни! — Гоголь достал с кармана грязную тряпку, и тут же впихнул ее в рот бедной жертве, да поглубже, — Посиди тихо, совсем недолго, — закончил он, улыбнувшись. После, светловолосый поднес свечу к тряпке, ухмыляясь до безумия напуганному Дазаю, что смотрел на него чуть ли не в слезах. — Меня так переполняют эмоции, когда я вижу твою беспомощность. Ты заплатишь за свои намерения, — он поднес свечу еще ближе, — Не хочешь посмотреть как горит твой грязный рот? Шатен мычал, глубоко и часто даша, пытался выплюнуть тряпку, но все безрезультатно, он был обречен. — Шутка, шутка! — Гоголь отбросил свечу в сторону и по-детски мило запрыгал на месте, — Пока рано, хм-м, займемся чем-то другим, — Он отвернулся и отошел к одному из столов. Дазай замер, и тут же выдохнул после слов садиста, но легче ему не стало, особенно из-за ноющей боли на руке, сильный ожог вышел. Он стал нервно водить глазами и разглядывать комнату, что еще больше наводило его на ужас. Он никогда не был в таком безвыходном положении. Гоголь взял со стола медицинский скальпель, замер, и тут же вспомнил кое о чем. — Как же я раньше не додумался! — он повернулся, подбежал к стулу с жертвой и продолжил уже с обезумевшим взглядом, — Я должен тебе показать кое-кого! — закончил он, проводя ножом по чужой щеке, оставляя легкий порез. Дазай дернулся от боли, но это не помогло. Струйка крови потекла вниз по щеке, затем до шеи, Гоголь следил за ней взглядом, предвкушал. — Искусство. — сказал тот, медленно отходя, и тут же выскочил из помещения. Дверь осталась открытой, Дазай смотрел на нее и продолжал брыкаться. Но какой противно-сильный шок охватил его, когда он увидел, кого притащил Николай… Это была мертвая сестра Чуи — девочка Элис, что была убита самым жестоким способом. Он не видел ее лица, но он понял, что это она. Глубокое сожаление и страх поглотил Осаму, когда Гоголь, держа ее за шиворот, наконец развернул и бросил ближе к центру комнаты, и тот лицезрел всю картину. Он смотрел на изуродованное лицо и мычал, ему было так жалко ее. Гоголь наблюдал, и получал удовольствие от реакции шатена. — Ну, как дела с поисками? — иронично спросил стоящий в дверном проеме. На вопрос Гоголя, Осаму резко перевел на него взгляд, пытаясь сказать что-то, но выдавал лишь страдальческое мычание. Хмыкнув, садист подошёл к трупу, снова взял девочку за шиворот и швырнул ее к ногам Осаму. Гоголь подошел и достал обслюнявленную тряпку с чужого рта. Тяжелое, томное дыхание наполнило комнату жертвы. Осаму был больше чем в шоке, он хотел исчезнуть прямо на месте и больше не существовать в принципе. Сил больше не было даже на удивление — смирился. Гоголь, заметил, что парень завис, смотря на девочку. Он все же ожидал иной реакции от него, что была бы подольше. — А-ах, — выдохнул Гоголь, — Неужели так быстро довел тебя? Ну, ничего, ты еще покричишь у меня.. - блондин не договаривает. — Зачем? — ровным голосом спросил сидящий. Гоголь зажмурился в улыбке. — Ради веселья! Кому как ни тебе это знать, — затем Гоголь расслабился и стал в задумчивую позу, — А Элис, ну… не только ради нее. Чтобы не было свидетелей, да и повод освободить ребенка сложился прекрасный! Осаму не совсем понял последнюю часть ответа, но он понимал лишь одно: любые действия и мысли этого конченного - ненормальны. И самое досадное, что он ничего не может сделать. — Псих… В лечебницу не пробовал сходить? — Осаму с яростью задал вопрос, в безнадежной надежде потянуть время. — Я особенный псих! — ответил Гоголь, попутно сев на мертвое тело лицом к Осаму, — И ты, кстати, тоже, — он подтянулся вперед, чтобы встретиться лицом к лицу. Широкими глазами он глядел на второго, схватив того за руки, он сжал их, — Раз осмелился положить глаз на моего Феденьку. Догадка Дазая подтвердилась. Он мигом сообразил. — Ненормальный. У тебя что, галлюцинации? Я не удивлен. — возмущенно выдал Дазай. Гоголь опешил. Осаму, видимо, попал в точку. Но. Шатен действительно обращал свое внимание на Фёдора, и выдав предположение о глюках Гоголя, он ничего не терял, а в случае верности догадки, он хоть как-то сможет оставить след, что уйдет из жизни не просто ноющей жертвой, а жертвой, что неприятно удивила садиста, а может даже той, которая заставила поверить в язвивые слова. Терять было нечего. — Неправда! Я точно… видел… — Гоголь отстранился и задумался, уведя взгляд куда-то в сторону. Сомнения? Видимо, для него это действительно больная тема. Он вернул фокус на Дазая и пару мгновений глядел на него, но тот на долю секунды выдал ухмылку на лице. — Не посмеешь! — и тут же в лицо Осаму прилетает тяжелый кулак Гоголя, да такой, что оглушает, но на удивление, не отключает. Гетерохромный хватает его рукой за волосы, оттянув голову лицом кверху. — Я в любом случае убью тебя! — заявил Гоголь, но с таким тоном, будто он само воплощение дьявола, — сначала морально, а за тем физически, — второй рукой он нанес последний удар, но уже не такой сильный. Николай отпустил того и отошел перевести дух. “Я продержался не так долго..” — мелькнуло в мыслях Осаму, — “Уже не тот.” Он почти в отключке, через пару мгновений сознание все же покинуло его. *** Кровь стекала со рта, руку сильно жгло, все тело ломило, было безумно больно. Выступало немало пота, ему было жарко, безумно неприятно. Он очнулся. “Дядя Коля явится и освободит, ит-ит-ит~ Маленьким деткам пора спа-а-а-ть, ать-ать-ать, пора спа-а-а-а-ть~” — позади слышалось подпевание. Судя по температуре и звукам, что доносились позади, Осаму понял, что Гоголь не только подпевает, но и своевольничает у зажженной печи. Жертва взглянула на все то же лежащее перед ним тело, слыша чужое пение. Стало жутко тошно, и зажженная печь ему тоже не нравилась. — Ух, накалилась! — прервав пение, заключил голос позади. После услышанного, у Дазая прошлись мурашки по коже. Догадывался. Он сжал руку, она заболела сильнее. И не успев он ничего осознать, как Гоголь уже стоял рядом с ним, лыбясь ему сверху вниз. Дазай встрепенулся. — Очнулся! Я уж думал, придется тебя будить тем же методом, — проговаривал Гоголь, наклонившись к трупику Элис. Дазай лишь молча наблюдал, но напряжение, злость и безнадежность до краев переполняли его. — Что предпочитаешь? Глаза? м.. может, язык? Пальцы? — внезапно спросил его Гоголь, разглядываю части тела Элис, по мере задачи своих вопрос. После, ничего от него не услышал, он повернулся к нему своими уже агрессивно раскрытыми глазами, ожидая ответа. — Нет… — хрипло ответил Осаму, понимая, что задумал этот псих. Страх и сдержанная агрессия встретились в глазах друг друга. — Ничего не предпочитаешь? — наивно спросил Гоголь, и повернулся обратно, — Ну, тогда, я выберу. Заметь мою щедрость, я дал тебе выбор, а ты не воспользовался. — Оу, какая честь! — в агрессии, вдруг неожиданно для обоих прокричал Осаму. Он сжался. — Пхах, тебя стоило было заткнуть. — на удивление Гоголь среагировал спокойно. Он поднялся, взял туже тряпку и силой впихнул второму в рот. Затем, он вернулся обратно к печи, и достал из нее раскаленную кочергу. Подошел позади сидящего и навел инструмент к лицу Дазая. — Чувствуешь? Чувствуешь эту адскую жару? — с ехидной улыбкой на лице, спросил Николай. Дазай в ответ лишь мычал, внимательно вглядываясь в нее. Она пылала ярко-белым, с жёлтой каёмкой светом, что готов был прожечь все что возможно. — Ощути. И Гоголь тут же прижал ее к ранее нанесенному им порезу. Осаму дернулся он дичайшей боли, от металла, что прожигал ему щеку. Он кричал сквозь слюнявую тряпку, невнятно прося прекратить. Светловолосый лишь хохотал и получал удовольствие от процесса. Дазай рыпался так сильно, как только мог, лишь бы это прекратилось. Надавив сильнее, Гоголь все же отпустил щеку. — Ну что ты разорался, я все-лишь прижег твою ранку. Дазай измученно мычал от издевательств второго. Он проклинал его так, как только это было возможно, сквозь удушье тряпки и вытекающих слюней. Кажется, он был готов задохнуться в приступе, но Гоголь вырвал тряпку изо рта, и Осаму сорвался на истошные вопли, пытаясь заодно отдышаться, и все также ощущая сильную боль ожога на щеке, что был до мяса. А это ведь только начало.