Освобождение

Двое вышли за пределы двора, с тяжестью на душе покидая поместье. Пустой взгляд Очи провожал их, Гоголь ехидной улыбкой окутывал их след. — У меня завтра дела с утра, — начал Фукучи, — Мне надо сейчас отдохнуть, я пойду к себе. Фукучи повернулся и направился в дом. Гоголь все также стоял на месте, обернулся он только тогда, когда мужчина стал открывать входную дверь. — Доброй ночи, отец, — с улыбкой на лице, промолвил Гоголь. — Тебе того же, не задерживайся здесь, — он обернулся, ответив ему. Входная дверь захлопнулась. Двор освещали фонари, под одним из которых стоял Гоголь. Он глядел на звезды, всматриваясь в каждую, будто веря во что-то и видя в этом нечто прекрасное и умиротворяющее. Через некоторое время он отвлекся, вспомнив, что у него осталось одно незаконченное дело. Расширив глаза и широко улыбнувшись, он рванул в дом за дикирием, который обычно стоит в прихожей. По новой идти с лампой не хотелось - слишком ярко. Не хотелось бы, чтоб какая-то карета увидела его сквозь стволы деревьев из-за света. Избежать встречи хотелось ещё и потому, что проболтаться сейчас о его планах - плохой исход событий. Ему хотелось бы, чтобы об этом знало как можно больше, но это только погубит его. Погубит его так, как он не желал бы никогда в жизни, только не так. Он хотел больше чужого внимания, но понимал, что таких как он общество категорически не принимает и никогда не примет. Об этом не может идти и речи. Поэтому он очень счастлив, что его принял близкий его человек, и надеется, что ему этого хватит, должно хватить. Поэтому у него было странное, вернее непонятное навязчивое желание, чтобы ответить, например, какому-то кучеру и выпалить всю правду, всего себя, неважно, как безумно бы это смотрелось, он хотел просто признаться тому одинокому кучеру, рассказать о том, что внутри него, все что он творит, натворил и будет творить. Он взял дикирий и оставил в прихожей лампу Дазая. Гоголь вышел обратно во двор. Перенести тело в поместье он хотел не прикладывая особых усилий, поэтому из сарая, что стоял в глуби двора, он выкатил тачку. И весело, чуть ли не вприпрыжку, он направился с ней в лес, освещая себе путь подсвечником, который приходилось бережно держать между пары пальцев. Чуя и Коё весь путь молча шли к шоссе, каждый был погружен в свои мысли. Мать жутко переживала за дочь, лишний раз коря себя за то, что не уследила за ней, и за то, что ушла оттуда, не продолжив поиски; а Чуя в свою очередь в придачу к переживаниям за сестру думал и об Осаму, который так неожиданно ушел от них во время такой сложной и непонятной ситуации. Дойдя до главной дороги, где уже до дома оставалось недалеко, мысли о Осаму стали пожирать изнутри. Чуя не знал, где он и в порядке ли. Накахару снова кинуло в ярость. Он, конечно, знал, что Осаму свойственно пропадать, но только не здесь и не сейчас. Он будто чувствовал, что его предали и бросили. — Всегда он был таким, — начинает Коё, невозмутимым взглядом смотря в даль дороги. — Но не сейчас! Почему?! — отвечает Чуя с сжатыми кулаками. — Лучше уговори ближайшую упряжку подбросить нас, — Коё остановилась и повернулась к нему, — Поехали домой, завтра разберемся. В ее голове чувствовалось некое спокойное равнодушие, она игнорировала ярость сына, не было сил. Чуя огрызся, но послушал ее и договорился с одиноким, старым кучером, которому пришлось искать место для попутчиков, а рыжий не успокаивался. — Что могло случиться у него в этот час? — продолжает Чуя, — Я найду его завтра и набью ему морду, не сомневайся. — Ты бы о сестре думал, а не о нем. Он никуда не денется, — с небольшим недовольством отвечает она. — Что я сделаю? Она посмотрела на него, и через миг увела взгляд в сторону. — Делай что вздумается, но не забывай о своей сестре. — Кто бы говорил. Она напряглась после его слов, но сразу выдохнула: — Мы оба виноваты. Чуя тяжело вздохнул и сел на корточки. Коё ходила с одной стороны в другую, сложив руки на груди. Оба молча ожидали пока старик разберётся, что случилось достаточно скоро. Всю дорогу они молчали. В это время Фёдор находился у себя дома. Он уже несколько лет жил один, с того момента как потерял свою мать. Своего отца он не знал, поэтому дом ему достался в наследство от покойной матери. Дом был небольшим, с маленьким двором. Фёдор не нуждался в прислуге и посторонней помощи, так как уборка и готовка не занимала у него много сил и времени, и поэтому это не было для него проблемой. Также он не любил посторонних в своем доме, уединение с самим собой ему было ближе всего. Связи он поддерживал с единицами, поэтому ему не часто приходилось видеться с приятелями. Часто гулял один, и просто жил обычной и непринужденной жизнью. Но это уже все в прошлом. Он уже не убежит от того, с чем столкнулся в гостях этим вечером. Точка невозврата. Ну вот он уже подготовился ко сну, предварительно приняв душ. Он надел пижаму и улегся в свою постель. Обычно, вечер перед сном проходил с книжкой руках. Он безусловно любил читать, особенно на ночь. Это успокаивало и помогало быстрее заснуть. Помимо, после чтения на ночь ему с большей вероятностью могли запомниться сны, а их он любил не меньше. Рассуждать и вспоминать каждый из них было для него чем-то увлекательным, хоть они могли и не нести особого смысла. Но не этим вечером. Фёдор хотел было взять книгу с тумбочки, но прервался. Вдруг, почему-то у него в голове стали вертеться совсем иные вещи, не дающие заняться привычным ему делом. Он лежал, упершись на спинку кровати и смотря в определенную точку в комнате - задумался. Достоевский понимал, что с завтрашнего дня у него начнется иная жизнь. Вперемешку, среди разных мыслей, в его голове ненароком начали мелькать моменты близости с Колей, которые произошли между ними сегодняшним вечером. Они явно не могли оставить его в покое, тем более равнодушным. “Коснуться себя?” — промелькнуло вдруг в его голове. Откуда у него было столько смелости при Коле, когда как сейчас он колеблется о такой заурядности, по сравнению с тем, что он делал вместе с Гоголем. Он действительно открывался с этой стороны Гоголю, когда занимался с ним этим. В первый раз и так умело, как будто не впервой. Да, ему было впервой делать это с кем-то. Он редко трогал себя, только тогда, когда этого требовал организм, но сейчас это иное, сейчас он испытывает особенное возбуждение, вызванное навязчивыми мыслями о нём с Гоголем, а затем уже фантазиями. Даже прежняя симпатия к нему не толкала его на такие мысли, будто после признания светловолосого, натянутая веревка с грузом, что была внутри души Фёдора оборвалась, разбросав части скрытой внутри него любви наружу. Закрывая глаза и испытывая яркие чувства, правая рука Фёдора, что лежала на одеяле, покрывающее его ногу, ринулась под него. Она сразу же оказалась в паховой зоне парня. Темноволосый ладонью стал тереть ткань штанов об сам член, который успел уже стать достаточно твердым. Сам того не заметив, он издал тихий стон, после которого последовал легкий румянец на его лице. Ткань приятно терла возбужденную плоть, заставляя Фёдора моментами закрывать глаза и тихо мычать, забываться в этом ощущении. Недолго томя, после череды повторяющихся действий, Фёдор наконец второй рукой стянул штаны вместе с бельем и убрал одеяло в сторону, высвободив тем самым свой уже мокрый и сильно возбужденный половой орган. Легким движением руки, Фёдор обхватил член и начал водить по нему ладонью сверху вниз, медленно и непринужденно. Мычания и вздохи стали заполнять комнату, когда тот немного начал ускорять темп. И сразу замедлив его, он большим пальцем стал ласкать головку, размазывая предэякулят по всей верхней области, с каждым движением делая поверхность более мокрой и приятной. Фёдор сам на себя не был похож, как одержимый неожиданно нахлынувшим возбуждением. Что же происходило у него в голове? Он вспоминал то, как Гоголь делал с ним это, с каким темпом, какие движения и техники тот применял. Он пытался повторять их по памяти. Несомненно, это возбуждало все сильнее. Его воображение этим не ограничилось, помимо он представлял исход того, если бы они тогда зашли дальше. Это заставляло становиться его все тверже. После нескольких определённых действий, пальцы снова направились на верхнюю часть члена, проделывая на нем круговые движения ближе. Моментами он проходился по уретре, что не могло не оставить за собой легкий вздрог, а за ним и стон. Уделив должное внимание головке, он опустился чуть ниже, и снова обхватил ствол члена, начав ускорять темп. Моментами, когда были особенно приятные чувства, он в немом стоне откидывал голову назад лицом к верху, затем снова возвращал размытый от ощущений взор на паховую зону. Когда ощущения стали слишком приятны, Фёдор устремил руку к верхней части члена, что бы болезненно-приятно надавить ладонью и пальцами. Он стал учащать цикличные движения до своего предела. Пару заключительных повторов и темноволосый изливается прямо на сорочку, чуть ли не выкрикивая между стонами имя Гоголя, до вздрогов пальцев ног. Фёдор наконец расслабился, отходя от оргазма и ощущая приятное напряжение мышц, которое постепенно стало сходить. Частое и тяжелое дыхание срывалось с его губ, заполняя собой освещенную лишь лампой комнату. Часть эмоций вырвались наружу после того случая в зале, когда Фёдору нельзя было подать и виду, а сейчас он может наверстать упущенное, выпустить все наружу и расслабиться, что он и сделал. Результат сдержанных эмоций, настоящее мастерство. Полежав еще совсем недолго, тот как ни в чем не бывало встал с кровати и пошел в ванную комнату, чтобы бросить сорочку в корзину и повторно принять душ. Без лишних мыслей он вышел с этого состояния. Быстро принял душ и вернулся обратно в постель, потушив свет. Сон настигнул его практически моментально. Этой ночью Фёдор будет спать без сорочки. Коля уже подошел к бессознательному телу, оставив тачку рядом. Лоб и часть лица Дазая были покрыты запекшейся кровью, он лежал спиной вверх. Гоголь подошел ближе и взял того обеими руками за подмышки, приподнимая, чтобы оттащить тело к тачке, что он и сделал. Приложив еще немного усилий, он взял брюнета за спину, обхватив его плечо и ноги, чтобы поднять и разместить того в садовую тележку. Закончив, Гоголь взялся за ручки тележки и направился обратно вместе с бессознательным телом. Моментами телега наезжала на мелкие камни и ветки, что заставляло ее трястись. Гоголь идя в танце и лелея, смотрел то вперед на путь, то на Дазая - торжествует уже начавшуюся расправу. Пройдя так несколько десятков метров, Гоголь вдруг заметил, что Дазай стал пробуждаться, неаккуратно мыча и хмыкая. Коля убивал темп, и как ребенок вопросительно и удивленно наблюдал за ним на ходу. Дазай с трудом приоткрыл глаза, недоумевая. — Что…Коля? Ты? — еле начал Дазай, все еще не понимая, где он и что с ним. В миг, как Дазай задался вопросом, Гоголь остановился, опустил тачку, и в смехе набросился на него, залезши прямо к нему. Он взял его рукой за воротник, и поднес к лицу жертвы свечи, воск которых предательски тёк по бледной руке блондина; огонь заставлял Осаму оставаться в еще большем неведении. Свет жёг ему глаза, он щурил их, отводил голову то влево то вправо, но Гоголь все равно направлял огонь за ним, не давая тому избежать жгучей боли. Он мычал, брыкался и пытался кричать, но недостаток кислорода и источник раздражения не давал ему сделать это должным образом. Николай давил его своим весом, не позволяя ему нормально вдохнуть воздух и шевельнуться и так уже ноющим от боли и дискомфорта телом. Рука сжимали чужой воротник все сильнее. Капли горячего воска попадали на бинтованную шею, дикий смех следовал за ними. Его сумасшедший взгляд Дазай ощущал даже не видя Гоголя. Николай яро насмехался над ним, наслаждаясь каждой секундой этой легкой издевки. Даже рука в воске, который доставлял дискомфорт, не мешал, настолько он увлекся. Через несколько мгновений Гоголь унялся, перестал смеяться, молча улыбнулся, взгляд оставался все тем же. Он отпустил левую руку с чужого воротника, и поймал ею щурящеесе и бегающее по сторонам лицо за щеки, сжав их ко рту. Их лица были направлены друг на друга. Дазай начал ныть все тяжелее от пронзающего света, что его глаза начали сильно слезились. Гоголь отпустил воротник, будто случайно проливая больше воска и продолжая светить тому в лицо. — Открой свой ротик, — велел Гоголь, сжав его щеки еще сильнее. Дазай не поддавался, только сильнее сжимал свою челюсть, на что Гоголь замахнулся на нее кулаком и нанес удар, на момент отпустив его лицо, которое держал второй рукой, а затем снова схватил, когда уже расслабленная челюсть была приоткрыта. Дазай от такого удара снова чуть не потерял сознание, что уж говорить о сопротивлении. В полном оглушении его челюсть расслабилась. Гоголь воспользовался моментом, раскрыл челюсть шире и пролил остатки свежего воска тому прямо в рот, что заставило Дазая вернуться из полусознательного состояния, и почувствовать ту боль, ощущаемую горячими каплями на языке. За этим последовало мучительное мычание, глаза Дазая уже не сдерживали слез, на что Гоголь лишь мельком прохохотал. Он немного отвел его голову в левый бок, чтобы не слепить себя же, и продолжал держать подсвечник, немного наклоняя его вовнутрь. Светловолосый приблизился к чужому лицу и показательно задул одну из свечей. — Мы были с тобой неплохими товарищами, — сквозь смех и легкое отчаяние начал Гоголь, — Но увидев твои намерения, я не смог оставить это просто так, ведь ты — угроза. А угрозу я устраняю, — он улыбнулся, — Мы будем играть в мои любимые игры, ну разве это не увлекательно! — закончил тот, но уже с веселым рвением к делу. Дазай не понимал, о чем толкует ему Николай, он мог лишь догадываться, ведь тот сейчас не даст ему проронить и слова в его адрес. Ему оставалось лишь в ужасе наблюдать за помешанным Гоголем и сопротивляться до последнего, что в силу его состояния, выходило не так как хотелось бы. Дикий страх неизвестности переполнял Осаму, он продолжал мычать и рыпаться, но когда Гоголь закончил говорить, тот задул оставшиеся свечи и отбросил в сторону дикирий, и не успел Дазай вдохнуть новую и полную порцию воздух как через момент Гоголь обеими руками принялся избивать ему лицо, с каждым ударом из одной стороны в другу, бормоча себе под нос различные, и моментами, оскорбительные вещи. Гнев и веселье переполняли его, облик психопата не спадал с его лица. Кровь начала выплескиваться со рта Осаму после каждого удара, разлетаясь по сторонам. Продолжалось это несколько десятков секунд. Пару заключительных насильственных действий, и лицо Дазая было разбито в мясо, истекая кровью. Жидкость текла из рассеченных бровей, щек и губы. Николай нанес ему около десяти ударов, а отключился тот уже после третьего. Он пустил его и выдохнул, откинул голову назад, подняв свой взор на ночное небо. Руки его дрожали от напряжения. Кулаки, покрытые кровью, немного кровоточили и дергались. Чувство блаженства переполняло его в этот момент, как после исчезновения какой-то проблемы, как после выплеска накипевших эмоций, но этого для него было пока недостаточно для полного удовлетворения в этом деле. — Хах! — неожиданно для себя он вскрикнул, расправив руки по сторонам, — Ну, теперь точно не очнется по пути, — расслабился и ухмыльнулся. Просидев так еще совсем немного, он встал и выбрался из тачки, захватив с собой брошенный прочь подсвечник и поджигая свечи спичками из кармана. Парень вернулся к ручкам тачки, приподнял, и в припрыжку направился дальше, мыча какую-то забавную мелодию. Все как ни в чем не бывало. И в момент, когда Дазай очнется в поместье, он навсегда забудет, что значит быть живым.