rapline

– Оставишь кепку, пожалуйста? Хонджун выпаливает это на выдохе, как только Минги, прижавший его к стене номера, разрывает поцелуй. Чужое замешательство и забавно округлившиеся уставшие глаза не остаются незамеченными, и его щеки краснеют чуть сильнее, а взгляд начинает бегать по всей комнате. Что он вообще имеет ввиду? – Хонджун-хен, ты хочешь... чтобы я тебя... в кепке? – Минги забавно хмурит брови и указывает пальцем на почти съехавшую с вспотевшей головы потрепанную кепку, и Хонджун не может не прыснуть от смеха. Какой же он все-таки ребенок. "Чтобы я тебя в кепке"? Неловкость сходит на нет. – Да, можно сказать и так, – с улыбкой произносит Хонджун и оглаживает обеими руками щеки Минги, – Мне нравится... – он тяжело вздыхает, снова прокручивая в голове то, как младший выглядит на сцене в этой кепке – ...как ты выглядишь в ней. И не только выглядит. Минги в принципе очень меняется на выступлениях, а когда за тенью от козырька не видно его взгляда... Он вообще становится другим человеком. Хонджун хочет его таким. Хочет, чтобы робкий сейчас Минги перед ним стал смелее и развязнее, прямо как на сцене. Поэтому первое, что приходит в голову – кепка. Если это поможет, Хонджун хочет, чтобы Минги оставил ее. И Минги будто читает его мысли. Неужели действительно дело в сценическом образе? Он хитро улыбается, прошептав тихое "понял" у самых губ лидера, и, предварительно облизав свои, утягивает в новый поцелуй. Хонджун съезжает вниз по стене под чужим напором, ощущает себя в разы слабее и меньше, чем несколько мгновений назад, когда продиктовал Минги оставить несчастную кепку. Сон тянет козырек вниз, так что их лица оказываются скрыты под ним. Хонджуну приходится напрячь ноги, чтобы не свалиться на пол, ведь поза, в которой над ним нависают, становится весьма неудобной. Наконец, Минги разрывает поцелуй, в котором будто пытался сожрать старшего, только чтобы провести большим пальцем по его губам и уверенно протолкнуть в рот, не встретив никакого сопротивления. Хонджун полностью закрывает глаза и сосредотачивается на уже указательном и средним пальцах Минги, заполняющих его рот. Он чувствует влажные поцелуи на своей шее и ключицах, чувствует, как вторая рука Минги то оттягивает ворот футболки, то залезает под нее снизу. Она спускается ниже, сминает упругое бедро, снова ползет вверх и уже расстегивает джинсы лидера, пока тот стягивает с Минги рубашку, чтобы начать уделять внимание его накаченной груди. Уже обеими руками свободные джинсы оказываются стянуты вниз и легко спадают полностью, оставаясь без внимания, потому что руки Минги теперь заняты задницей Хонджуна. Левой рукой он оглаживает и сминает ягодицы, почти полностью помещающиеся в его ладони, а влажными от чужой слюны пальцами правой дразняще оглаживает уже раскрытый вход. Ким говорил, что готовился, но это было уже некоторое время назад, и, к тому же, Минги очень любит растягивать удовольствие, что сейчас должно сыграть на руку. – Расскажешь поподробнее, почему тебе так хочется видеть меня в этой кепке? Может, хочешь чего-то конкретного, Хонджун-хен? – голос Минги становится ниже с каждым произнесенным словом, пока его лицо находится прямо над самым ухом сжимающегося под ним от ощущений Хонджуна. Хонджун нервно улыбается и шумно дышит, когда чувствует сразу два пальца Минги внутри себя. Второй рукой его подхватывают, чуть ли не поднимая, и удерживают на месте. Он ощущает себя очень маленьким и загнанным в угол, и от таких мыслей вкупе с орудующими пальцами Сона его член дергается, а руки сжимают плечи напротив сильнее. Хонджун любит контроль. Он выполнит все, что ему скажет Минги. – Я хочу... – его голос дрожит, когда Минги облизывает у него за ухом и раздвигает пальцы, – ...хочу, чтобы ты грубо взял меня сегодня, чтобы... я- – лидер как будто мяукает от удовольствия, почувствовав уже три пальца, – я... ты можешь использовать меня, как тебе захочется, не церемонься со мной, я хочу, чтобы ты вытрахал из меня каждый жалкий звук сегодня... Пожалуйста, Минги. Сон посасывает кожу под ухом Хонджуна, трахает его пальцами и рычит от нетерпения. Точно также, как Хонджун хочет быть выебанным до потери сознания, Минги хочет наконец-то услышать стоны удовольствия и мольбы о большем, причиной которых станет только он. Но Хонджун еще не дал ответа на самый главный вопрос. – Возможно... возможно я хочу, чтобы эта кепка препятствовала зрительному контакту. Возьми меня, как захочешь, я серьезно, сегодня у меня нет права смотреть тебе в глаза. Минги звереет. Ничего не может с собой поделать, когда почти скулящий под ним хен просит, чтобы его отымели. Он подхватывает Хонджуна на руки и скидывает на кровать сзади. Свои брюки и белье он почти срывает и скидывает туда же, где валяются джинсы Кима; он подползает к старшему, снова нависает над ним, наклоняется, чтобы жадно поцеловать, пока тот обхватывает ногами его талию, впивается короткими накрашенными ногтями в спину, все еще прикрытую рубашкой. От верха они почти никогда не избавляются в любом случае – то ли забывают, то ли им действительно нравится наличие одежды во время секса, и наверняка сейчас было бы глупо, останься посреди всего одна только кепка. Хонджун задирает свою футболку, оголяя грудь, чтобы уделить внимание своим соскам, потому что Минги, вроде как, все равно, как он будет себя удовлетворять отныне. Своим поведением он уже дал понять, что дальше Хонджун – вещь для использования. Ему стыдно, но, блять, это пиздец как заводит... Он оглаживает ореолы, легонько щипает, доводя самого себя до дрожи в ногах и сдавленного стона удовольствия, пока Минги сминает его талию, пристраиваясь членом к дырке. Лидер жмурит глаза и чуть выгибается в спине, когда Минги начинает заполнять его, а сильные руки раздвигают ноги шире. Невольно он грубо сминает свой сосок, а потом трет ладонью и хнычет от количества ощущений. Удовольствие граничит с болью, когда Минги входит по самые яйца, и начинает буквально вдалбливаться, действительно полностью сосредоточившись на своем удовольствии. Минги грубый и слабо себя контролирует, хотя обычно очень старается, но сегодня Хонджун хочет быть уничтожен его огромным членом. Когда Сон видит, что Хонджун открывает глаза, пусть почти закатывающиеся от удовольствия, он вспоминает про кепку. – Какой же ты мерзкий, блять, как можно ловить столько кайфа от члена в заднице, – с этими словами, сопровождающимися жалкими стонами забывшегося Хонджуна, Минги накидывает на его лицо кепку, лишая возможности видеть хоть что-то. И Хонджун чувствует себя беспомощным. Им абсолютно точно пользуются, а он не способен ни на что, кроме уже хриплого скулежа, граничащего с рыданиями. Одной рукой он сам прижимает кепку к своему лицу, а второй начинает надрачивать себе, пока его возит по простыням от силы толчков Минги, который прямо сейчас скалится и облизывается, смотря на абсолютно сломанного под ним лидера, сходящего с ума от своих мыслей и его грязных словечек. Его ведет. Должно быть, Сон Минги настоящий, мать его, садист. Стоны Хонджуна становятся выше, а движения руки беспорядочней, когда он наконец кончает, сжимаясь вокруг трахающего его Минги. Младший не останавливается, гонится за собственной разрядкой, протяжно низко стонет и шипит, пока напряженные стенки Хонджуна так приятно обволакивают его плоть. Хонджун, и правда начавший плакать от сверхстимуляции, скидывает кепку со своего лица и просит прекратить, но раньше, чем дела становятся плохи, Минги изливается внутрь, наконец прекращая движения и давая Хонджуну расслабиться. Они несколько минут переводят дыхание, и, когда тяжелые вздохи постепенно затихают, Сон медленно наклоняется, как будто боясь чего-то, внимательно рассматривает уставшее лицо лидера и тянется рукой к мокрой щеке, а тот тут же ластится, как кот, приоткрывает глаза и еле заметно улыбается. Хонджун оказывается в объятьях Минги, который уже утыкается носом в его шею, целует и прижимается ближе. На кой черт столько тактильности? – Прости меня... – бубнит куда-то в чужое плечо Минги. Хонджун удивленно распахивает глаза. Вот оно что. – За что? – За то, что я сказал. Ты не мерзкий. Хонджун смеется. И гладит Минги по взмокшим волосам, уверяя, что все в порядке. Несмотря на свою внушающую внешность и размеры, Минги все-таки слишком добрый. И никакой не садист.