Останови меня

      Гарри последовал за Томом в общую гостиную Слизерина. Их круг уже занял места у камина.       — …И я говорю ему: «Если ты думаешь, что эта палка 1912 года выиграет у «Кометы 150», то у тебя не только со зрением проблемы, но и с мозгом», — с хриплым смешком заканчивал Антонин, развалившись в кресле.       Сирил фыркнула, поднося к губам кружку какао.       — И что он?       — Покраснел как рак и смылся. Болван.       Том занял своё место на своём кресле, полулёжа. Гарри опустился в своё. Он не стал ничего говорить, просто сел.       Неловкая пауза длилась полсекунды. Потом Америта, сидевшая рядом с Сирил, быстро спросила:       — Том, ты видел, профессор Тофти сегодня опять в тех ужасных зелёных чулках?       — Как не видеть, — отозвался Том, не открывая глаз. — Она, кажется, заключила пакт с безвкусицей.       Лёгкий смешок пробежал по кругу. Но он был каким-то… аккуратным. Гарри чувствовал, как взгляд Сирил на долю секунды задержался на нём, прежде чем она снова уставилась в свою кружку.       Антонин ковырял в зубах зубочисткой, глядя в огонь.       — Ладно, так эту контрольную по истории завтра всё-таки перенесли или как? Я ничего не понял.       — Перенесли, — коротко сказал Мальсибер, не отрываясь от книги. — На пятницу. Бинс якобы собирается посетить конференцию.       — Удобно, — фыркнул Розье. — Но и слава Салазару, хоть когда-то его нет.       Они болтали. Казалось, всё как всегда. Но Гарри, сидя в своём кресле, видел больше. В дальнем углу, у книжных полок, кучка пятикурсников негромко перебрасывалась словами.       — …Правда, что он одним взглядом… — донёсся обрывок шёпота.       — Говорят, метка горела как уголь…       — Да тихо ты…       Один из них, Уилкс, юный Пожиратель, которых не призывали, украдкой глянул в сторону камина. Прямо на Гарри. Их взгляды встретились на мгновение. Уилкс резко покраснел и уткнулся в книгу, делая вид, что умирает от интереса к «Теории трансмутации металлов».       У дивана с шестикурсницами одна, Джессика, толкнула подругу локтем.       — Смотри, как статуя.       — Может, просто устал, — пробурчала подруга, но её взгляд тоже скользнул по Гарри, быстрый и осторожный.       — После тех новостей? Да он, наверное, сейчас думает, кого бы ещё…       Девушку резко одёрнули, и разговор стих.       Даже у шахматного стола Бёрк, сделав ход, негромко бросил своему противнику, молодому наследнику Кэрроу:       — Интересная динамика. Король и… целая гроза.       Кэрроу только хмыкнул в ответ, не поднимая глаз от доски.       Вернувшись к своему кругу, Гарри слышал, как разговор там стал натужным.       — Так о чём это я… — Антонин почесал затылок. — А, да. Мётел. Короче, он смылся.       — Ясно, — сказала Сирил. Её голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Она явно старалась заполнить тишину, которая висела вокруг Гарри. — А у тебя, Ами, как с тем пергаментом по древним рунам?       — Завтра сдам, — отозвалась Америта. — Там всё просто, если понять базовый принцип десятой ветви. — Она вдруг, словно спохватившись, повернулась к Гарри. — А ты, Гарри? Успеваешь?       Весь круг на секунду замер. Все будто затаили дыхание, ожидая, что он ответит. Простой вопрос об учёбе стал минным полем.       Гарри медленно поднял на неё глаза.       — Успеваю, — сказал он ровным, без эмоций голосом. — Десятая ветвь — это про ритуальную привязку, да?       — Да, — кивнула Америта. — Именно.       — Понятно, — Гарри снова отвёл взгляд в огонь.       Напряжение чуть спало, но не исчезло. Теперь они болтали вокруг него. И каждый чувствовал эту незримую границу.       Том наконец открыл глаза и посмотрел прямо на него. Взгляд был тяжёлым, безмолвным. В нём читалось: «Видишь? Теперь ты всегда будешь на виду. Даже когда молчишь».       Закрыв лицо ладонями, Гарри простонал.       «Я всё испортил».       Тишину в гостиной нарушил неожиданный, чуть запыхавшийся голос у входа.       — Ах, молодые господа! Вы здесь, как и ожидалось!       Все обернулись. По лестнице спускался профессор Слизнорт. Его лицо было раскрасневшимся, на лбу блестели капельки пота. Он выглядел не просто взволнованным — он выглядел почти что испуганным.       — Профессор? — Том медленно поднялся с кресла, его лицо стало непроницаемым.       — Меня… меня попросили передать вам, — Слизнорт нервно поправил жилет, его взгляд метнулся от Тома к Гарри и обратно, — что вас требует к себе директор. Немедленно. Вас обоих.       В гостиной стало так тихо, что слышно было, как шипит пламя. Гарри почувствовал, как желудок сжался в ледяной комок. Директор. Дамблдор. Он знает. Он всё понял. Одна газетная статья, и всё — конец.       — По какому поводу, профессор? — спросил Гарри, и его голос прозвучал хрипло.       — О, юный Блэк, будь я проклят, если знаю! — Слизнорт всплеснул руками. — Сказано лишь — срочно. И сопровождать вас. Так что, если вы не против… — Он сделал неуверенный жест к выходу.       Том кивнул. Он даже не посмотрел на остальных. Его взгляд скользнул по Гарри — жёсткий, предостерегающий — и он направился к двери. Гарри последовал за ним, чувствуя, как взгляды всего зала впиваются ему в спину.       По дороге в башню директора Гарри лихорадочно соображал.       «Как объяснить? Как убедить? Он не поверит, что это не мы…»       Они поднялись по винтовой лестнице. Слизнорт шумно дышал сзади. И только когда горгулья отпрыгнула в сторону, открывая вход, до Гарри наконец дошло. Директор. Не Дамблдор. Армандо Диппет.       Он почти выдохнул с облегчением, но оно застряло в горле, когда он переступил порог кабинета.       Кабинет был знакомым и чужим одновременно. За массивным столом сидел не седобородый старец в пёстрых мантиях, а строгий, импозантный Армандо Диппет. Но он был не один.       Слева от стола, чуть в стороне, стоял Альбус Дамблдор в строгом тёмно-бордовом костюме. Его руки были спрятаны в карманах брюк, а взгляд из-под полуопущенных век был сосредоточенным и непроницаемым.       А справа, у окна, стоял человек, от которого у Гарри похолодела кровь. Чарльз Поттер. Он был в полном облачении аврора — тёмные, строгие мантии с едва заметными защитными рунами по швам, нагрудный знак. Его лицо было суровым, а взгляд — пристальным, изучающим. И этот взгляд был направлен прямо на Гарри. Не на Тома. На него.       Слизнорт, войдя, почти согнулся в поклоне.       — Директор, профессор Дамблдор, аврор Поттер… Я привёл молодых людей.       — Благодарю вас, Гораций, — голос Диппета был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Вы можете идти.       Слизнорт кивнул и скрылся.       — Мистер Реддл, мистер Блэк, — Диппет сложил руки на столе. — Вы вызваны по крайне неприятной причине. Как вы, несомненно, знаете, недавно произошло жестокое убийство трёх маглов. В прессе появились намёки на причастность некой группы… «Пожирателей Смерти». — Он произнёс это название с лёгкой гримасой. — Мне бы очень не хотелось думать, что ученики моей школы, да ещё и такие выдающиеся, как вы, замешаны в чём-то столь… тёмном.       Гарри едва слышал. Весь его мир сузился до взгляда Чарльза Поттера. Почти всё. Почти всё испорчено. Из-за одной статьи…       — Мы ничего об этом не… — начал было Том. Его голос был образцом спокойствия и почтительности.       — Пожиратели Смерти — это просто название, — вдруг вырвалось у Гарри, раньше, чем он успел подумать. Он шагнул вперёд, перебивая Тома. — Это наши последователи. Но мы не убиваем людей! Это не наша идеология!       В кабинете повисла тишина. Дамблдор приподнял бровь. Диппет нахмурился. А Чарльз Поттер медленно, очень медленно скрестил руки на груди.       — Не «наши последователи», — повторил он. Его голос был низким, без эмоций. — Вы уверены в этом, мистер Блэк? Абсолютно уверены, что никто из ваших… последователей… не мог пойти на такое по собственной инициативе?       — Да! — горячо сказал Гарри. Он видел, как Том сжал челюсть, но не мог остановиться. Нужно было убедить их! — Мы не проповедуем насилие! И уж тем более не убийства! Мы… мы даже не верим в превосходство чистой крови!       — Уверен, уже все об этом слышали, — произнёс Дамблдор. Он не улыбался. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась острая, как бритва, внимательность. — Тогда проясните, пожалуйста, молодые люди, почему же ваша группа называется «Пожиратели Смерти»?       Гарри почувствовал, как его ум лихорадочно заработал. Нужно было что-то сказать. Что-то убедительное, что отведёт от них подозрения.       — Мы изучаем способы ослабить влияние Смерти на магический мир, — чётко сказал он. Слова понеслись сами, рождаясь из глубин отчаяния и страха. — Мы считаем, что многие войны, многие конфликты разжигает именно Она. Мы пытаемся ослабить её хватку.       Дамблдор тихо хмыкнул. Но в этом звуке не было ни веселья, ни одобрения. Было лишь холодное размышление.       — Смелое заявление, — сказал он. — И весьма необычная теория. На чём она основана?       Том, чьё лицо стало каменным, наконец заговорил. Его голос был гладким, как шёлк, но Гарри услышал в нём лёд.       — На трудах из частной библиотеки рода Блэк, профессор. В частности, на книге «Зависимость магии от Первых родов и наоборот». Там есть главы, посвящённые теоретическому изучению пограничных сущностей.       Чарльз Поттер внимательно слушал, не сводя с них глаз.       — Я слышал об этой работе. Крайне спорный и закрытый источник. Я, пожалуй, запрошу у Поллукса подтверждение её наличия и содержания.       Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.       «О нет…»       — Но даже если ваши цели столь… возвышенны, — продолжал Чарльз, и его взгляд снова стал пристальным, — это не отменяет факта, что кто-то совершил убийства под вашим именем. Или под именем, которое вы выбрали для своего кружка.       — Мы не выбирали его для террора! — снова вступил Гарри, чувствуя, как паника снова накатывает. Нужно было отвести угрозу, доказать, что они хорошие! — И мы не просто болтаем! Мы… мы планируем внести законопроект! Чтобы маглорождённые имели доступ к тем же знаниям, что и чистокровные! Чтобы равенство было не на словах, а в возможностях! В знаниях!       Он замолчал, запыхавшись. В кабинете воцарилась гробовая тишина.       Том стоял неподвижно. Но Гарри видел, как тонкие мышцы у него на скулах напряглись. Его взгляд, брошенный на Гарри краем глаза, был мгновенным, но в нём читалось яростное, обжигающее негодование. Об этом никто не должен был знать. Никто.       Диппет выглядел ошеломлённым. Дамблдор смотрел на них теперь с откровенным, глубоким интересом, прищурив глаза. А Чарльз Поттер медленно покачал головой.       — Благородные цели, — произнёс он. Его голос потерял часть своей ледяной строгости, но стал ещё более усталым. — Искренне. Но вы оба ещё очень молоды и, как я вижу, идеалистичны. Вы должны понимать: какое бы хорошее дело вы ни начинали, всегда найдутся те, кто исказит его, воспользуется именем для сведения счётов или для простой жестокости. Без тотального контроля над каждым своим последователем… вы не сможете этого предотвратить.       Он выпрямился.       — Я буду вести расследование этих убийств. И если подобное повторится, я буду вынужден вызвать вас на официальный допрос как подозреваемых. Ясно?       Гарри открыл рот, чтобы возразить, чтобы что-то ещё сказать, но Чарльз резким движением руки остановил его.       — На сегодня разговор окончен. Директор, профессор Дамблдор, — он кивнул им, развернулся и твёрдым, чётким шагом вышел из кабинета, даже не взглянув больше на Гарри.       Диппет тяжело вздохнул.       — Надеюсь, вы осознаёте серьёзность ситуации, мальчики. Можете идти.       Том, не сказав ни слова, развернулся и вышел. Гарри, всё ещё ошеломлённый, поспешил за ним.       Они не прошли и десяти шагов по коридору, как понял, что тот идёт слишком быстро. Его плечи были напряжены, спина — прямая и жёсткая.       — Том, подожди! — Гарри почти побежал за ним. — Что не так?       Том резко развернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, было искажено холодной яростью. Он говорил на парселтанге, шипящие звуки звучали тихо, но сокрушительно.       — Что не так? Ты раскрыл всё! Всё, что мы держали в тени! Имена, планы… всё!       Гарри отступил на шаг.       — Я пытался помочь! Я хотел доказать, что мы не террористы!       — Доказать? Ты вывалил наши карты на стол перед Дамблдором! Теперь он знает, что у нас есть структура, последователи, политические планы! Ты думаешь, он будет просто сидеть и наблюдать? И Поттер! Ты думаешь, теперь он встанет на нашу сторону? После того, как ты выставил нас наивными идеалистами, играющими с огнём?       Том провёл рукой по волосам, его дыхание стало резким.       — Все должны были видеть только Короля и его Двор. Силу. Власть. Загадку. Не детальные планы по реформам образования! Не теории о Смерти! Теперь мы для них — клуб философов с опасным названием, за которым кто-то охотится. Мы уязвимы.       — Прости, — выдохнул Гарри, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Я просто… Я испугался. Испугался, что они поверят газетам и всё кончится, не успев начаться.       Том зажмурился, пытаясь взять себя в руки. Когда он снова открыл глаза, ярость в них сменилась ледяным, расчётливым холодом. Но это было не лучше.       — Теперь нам нужен новый план, — сказал он уже по-английски, тихо и безнадёжно. — Потому что Лорд Поттер, глава Аврората, который мог бы стать союзником или хотя бы закрыть глаза… теперь вряд ли встанет на нашу сторону. Ты своими словами сделал нас для него не серьёзными игроками, а опасными детьми, за которыми нужен присмотр.       Он развернулся и пошёл прочь, на этот раз уже не так быстро, но его фигура выражала такую отстранённость, что Гарри не посмел догнать его снова. Он остался стоять в пустом коридоре, сжимая кулаки, с горечью понимая, что в попытке спасти ситуацию он, возможно, угробил её окончательно.

***

      Стены Хогвартса сжимались вокруг Гарри с каждым днём. Камни подземелий Слизерина, хранившие прохладу и тайны, теперь давили тяжестью немого Укора. Воздух в общей гостиной, обычно наполненный смехом, шёпотом заговоров и шелестом пергамента, стал густым и тягучим. Он входил — и разговоры затихали как-то обрывочно, неуверенно. Взгляды скользили по нему, цеплялись на мгновение и тут же отпрыгивали, словно от раскалённого металла. Даже Антонин, вечно болтливый и дерзкий, теперь подавал ему блюдо или графин без привычной ухмылки, его глаза находили нечто невероятно интересное на узоре скатерти или в пламени камина.       Но самое тяжёлое ждало позже. Ночь. И их комната.       Том был вежлив, точен, даже предупредителен в мелочах. Отвечал на вопросы о планах, обсуждал распределение обязанностей среди Двора, делился наблюдениями за реакцией других факультетов. Но это была вежливость генерала к ценному, но непредсказуемому союзнику. В его глазах, всегда таких живых, когда они смотрели на Гарри — с азартом, вызовом, непонятной нежностью, — теперь плескалась лишь плоская, холодная гладь. Они отражали свет факелов, но не пропускали его внутрь.       И он спал на своей кровати.       Не на той огромной, что они делили все эти месяцы, где конечности путались среди простыней, а дыхание смешивалось в один ритм. Он вернулся на свою, отдельную. Лежал на спине, руки строго вдоль тела, или поворачивался лицом к стене. Пространство между ложами, которое они давно перестали замечать, превратилось в пропасть. Молчаливую, тёмную, наполненную невысказанным.       В одну из таких ночей, третью или четвёртую — Гарри уже терял счёт — тишина стала невыносимой. Он лежал, глядя в бархатную тьму балдахина, и слушал ровное, слишком контролируемое дыхание Тома.       — Том, — голос сорвался тише, чем он хотел, хриплый от неподвижности.       Ответа, конечно же, не последовало.       — Я знаю, ты не спишь.       — Что тебе нужно, Гарри? — отозвался Том. Его голос прозвучал из темноты ровно, без эмоциональной окраски, как если бы он спрашивал время.       — Поговорить.       — Мы говорили.       — Нет. Ты выносил вердикт, а я пытался оправдаться. Это не разговор.       На той кровати послышался шелест. Том медленно перевернулся на спину. В синеватом отсвете магических факелов за окном его профиль казался высеченным из мрамора — красивый, чёткий, безжизненный.       — О чём, по-твоему, нам стоит говорить? — спросил он с ледяной рассудительностью. — О том, как ты выложил козыри нашего будущего на стол перед Альбусом Дамблдором? Или о том, как ты представил наши амбиции трогательным идеализмом подростков Чарльзу Поттеру? Ты лишил нас ауры силы, Гарри. Силы боятся. Над наивными мечтателями — скучают или берут под опеку. Что тут обсуждать? Тактику по завоеванию снисхождения?       — Как это исправить! — Гарри резко сел, простыня со скрипом поддалась под его кулаками. — Я облажался, чёрт возьми, я это вижу! Но мы же всегда были вместе в этом! Всегда находили выход из худших ситуаций. Почему теперь ты просто… отгораживаешься?       — Потому что я устал. — в голосе Тома сквозила глубокая усталость. — Устал пытаться возвести дворец на зыбучих песках. На песке твоих сомнений, твоих порывов, твоей вечной борьбы с тенью в собственной голове. Я думал, мы смотрим в одну сторону. Видим одно — силу, порядок, новую эру. Но ты видишь только чудовищ, прячущихся в каждом закоулке этой силы. И в конце концов начинаешь замечать их даже во мне. Какой смысл тогда строить что-либо?       — Это неправда, — выдохнул Гарри, но в его собственном голосе прозвучала слабость.       — Неправда? — Том коротко, беззвучно фыркнул. — Тогда объясни мне, почему каждый раз, когда требуется проявить стальную волю, ты ищешь лазейку, чтобы остаться «хорошим» в чужих глазах? Даже сейчас. Ты не спрашиваешь, как мы можем перевернуть эту ситуацию против Дамблдора. Ты хочешь, чтобы я сказал, что всё в порядке. Чтобы простил. Но всё не в порядке, Гарри. Ты сломал нечто, что чинится не словами. Мое доверие. Теперь каждый мой шаг будет взвешиваться на предмет скрытого монстра. А твой — на предмет детской ошибки.       Он закончил разговор, повернувшись обратно к стене. Гарри остался сидеть среди ночи, и холод от этих слов проник глубже, чем вековая сырость подземелий, достигнув самого сердца.

***

      На следующем уроке зельеварения они варили «Феликс Фелицис».       Лабораторию наполнял густой, почти осязаемый аромат — сложный, волнующий, с нотами жгучего драконьего перца, сладкой корицы, терпкого шафрана и чего-то неуловимого, что щекотало разум и рождало беспричинную уверенность.       Гарри и Том стояли у своего рабочего стола, погружённые в работу. Молчаливой, идеально слаженной работой отлаженного механизма.       Том, с непроницаемым лицом, тонким серебряным скребком очищал раковины моллюсков с математической точностью, не оставляя ни грамма лишнего. Гарри, стиснув зубы, рассекал кристально чистым ножом корень папоротника, собранного в полнолуние. Каждый срез был безупречен.       Они не обменивались словами, даже взглядами. Но когда Том протягивал руку за измельчённым птичьим языком, Гарри уже подавал ему ступку. Когда Гарри нуждался в точно отмеренных каплях росы с паутины, Том беззвучно ставил перед ним калиброванную пипетку. Их движения были зеркальны, их магия, тонко направляемая палочками, переплеталась над котлом в единый, гармоничный поток.       Профессор Слизнорт, порхавший между столами, вдруг замер рядом с ними как вкопанный. Его глаза, обычно щурящиеся от удовольствия, стали круглыми.       В их котле кипело настоящее солнце. Жидкость переливалась всеми мыслимыми оттенками золота — от светлого, почти лимонного, до густого, тёмного, как старинная гинея. Она словно искрилась изнутри, выпуская пузыри, которые лопались с лёгким, мелодичным хрустальным плиньком, оставляя в воздухе мимолётное сверкание, похожее на вздох удачи.       — Великие пузыри… — прошептал Слизнорт, забыв обо всех остальных учениках. — Идеальная консистенция… Идеальный цвет… Аромат… Он обмахивался платком, не в силах оторвать взгляд. — Блестяще, мистер Реддл! Блестяще, мистер Блэк! Пятнадцать… нет, двадцать баллов Слизерину! Такой «Феликс» я не видел со времён моего собственного выпуска!       Он потянулся, чтобы похлопать их по плечам в порыве восторга, но Том едва заметным движением сместился, продолжая наблюдать за котлом. Гарри лишь кивнул, его взгляд был прикован к сияющей массе в тигле.       Их триумф был столь же безупречным, сколь и холодным. Они создали эликсир абсолютной удачи в атмосфере полной отчуждённости. Золото в котле сверкало пустотой.       Когда они последними покидали лабораторию, аккуратно неся флакон с готовым зельем для сдачи, Том на секунду остановился в дверном проёме. Он, не глядя на Гарри, сказал голосом, который едва превышал шёпот, но каждое слово врезалось в сознание:       — Видишь? Даже создавая нечто безупречное, мы не побеждаем. Мы лишь выполняем условие задачи. Настоящие битвы происходят за пределами котлов, Гарри. И там у нас пока только поражения.       Он вышел, не дожидаясь ответа. Гарри остался стоять, в руках тяжёлая хрустальная склянка, внутри которой переливалось жидкое солнце, бессильное растопить лёд между ними.       И теперь Гарри совсем не знал, что делать. Ещё и ЖАБА нависали над Хогвартсом мрачной, всепоглощающей тучей. Библиотека, обычно полная тихих уголков для личных бесед, теперь гудела, как гигантский улей. Повсюду громоздились стопки книг, пахло пылью, пергаментом и страхом. Даже в подземельях Слизерина царила небывалая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом перьев.       Гарри погрузился в учёбу с отчаянным фанатизмом. Книги, свитки, конспекты — они стали его убежищем от давящих стен, от ледяного молчания Тома, от взглядов, полных скрытого страха. Он зубрил свойства зельев, законы трансфигурации, даты магических войн до глубокой ночи, пока глаза не слипались сами собой. Это был единственный способ не сойти с ума.       Но была одна вещь, которую он не мог просто закопать под кипами пергамента. Антонин.       Тони Долохов, его лучший друг, его самый верный и едкий союзник, теперь держался от него на расстоянии с осторожной, бдительной насторожённостью. Он сидел на своих местах, шутил с другими членами Двора, но его шутки до Гарри доходили как бы через фильтр. Их прежнее, лёгкое товарищество, где можно было толкнуть друг друга плечом или выругаться на всю библиотеку, испарилось. Теперь между ними висела незримая стена — воспоминание о синих всполохах бесконтрольной магии, о разбитых витринах и об искажённом от ярости лице Гарри.       Это ранило. Глупее всего было то, что ранило почти так же сильно, как холодность Тома.       Гарри решил действовать. Не извинениями — они ничего не значили бы. А поступками. Медленно, ненавязчиво.       Он начал с малого. В библиотеке, когда Тони, морщась, бился над сложнейшим эссе по теории чар, Гарри молча подвинул к нему через стол свою папку с безупречно структурированными конспектами по теме. Тони взглянул сначала на папку, потом на Гарри, его брови поползли вверх.       — Что это?       — Конспекты. Там вторая часть — именно то, о чём экзаменатор спрашивает. Я попросил у Альфа.       Тони молча взял папку, пролистал. Уголок его рта дрогнул.       — Незаконченное предложение в третьем абзаце. Старший, что, спал, когда писал?       — Может и так. Выглядел он в период экзаменов ужасно, — усмехнулся Гарри, почесав затылок. Тони фыркнул. "Хоть что-то..."       На следующей неделе Гарри сидел в гостиной, делая вид, что штудирует «Тысячу магических трав и грибов», а на самом деле наблюдая, как Двор обсуждает третьекурссников, которые решили взорвать навозную бомбу в холле. Розье и Нотт, как "самые порядочные", бомбу конфисковали и теперь думали, где взорвать. А Тони накидывал идей.       — На четвёртом этаже около кабинета истории магии! Можно будет не ходить к Бинсу.       — Да Бинсу плевать на запах и на наши неудобства, — Нотт сложил руки на груди.       — Хотел бы я знать, на что ему вообще не плевать.       — На очередное восстание гоблинов, очевидно, — усмехнулся Гарри в книгу и совсем не ожидал, что остальные рассмеются.       — А вот интересно, что бы он сделал, если бы началось ещё одно, — Тони закинул ноги в обуви на диван. — Прямо вижу, срывается посреди лекции на место действий.       — А что если это и есть его якорь? — предположил Гарри.       Розье закивал.       — О да, типа не уйдёт в мир иной, пока не увидит своими глазами восстание гоблинов.       — Новый план, — Тони гаденько похихикал. — Берём навозную бомбу и бросаем в Гринготс!       — Но сначала выводим от туда все деньги...       Лёд тронулся. Постепенно, осторожно. Тони снова начал подсаживаться к нему в библиотеке, ворча на сложные темы. Снова начал через стол протягивать ему записки с карикатурами на профессора Бинса. Он всё ещё избегал тем, связанных с Пожирателями, с тем вечером в Мраксе, но прежняя лёгкость понемногу возвращалась.       Гарри ловил каждый такой момент, как утопающий — соломинку. Это была отдушина. Знак, что не всё потеряно. Что он ещё не окончательно превратился в чудовище, которого все боятся.       Он так увлёкся этим медленным восстановлением мостов, что не заметил, как за ним наблюдают другие глаза. Холодные, острые, всевидящие.       Однажды после ужина они с Тони задержались в пустом классе Защиты, отрабатывая невербальные щиты. Это была их старая, привычная игра — бросить друг в друга ослепляющую вспышку или лёгкое оковывающее заклинание и блокировать его в последний момент. Сейчас это было нужно для подготовки к практической части ЖАБА, но также стало возвратом к чему-то простому и понятному.       — Слабее, чем в прошлый раз, Долохов! — крикнул Гарри, отразив зеленоватую искру Флиппендо в потолок. Он улыбался, настоящей, непритворной улыбкой. Пот катился по виску, рука с палочкой дрожала от напряжения, но на душе было легко.       — Сам ты слабый! — огрызнулся Тони, но тоже улыбался во весь рот. — Я просто жалею тебя, после всех твоих нервных срывов!       Они сошлись ближе, палочки нацелены друг на друга, дыхание учащённое, глаза блестят азартом. В этот момент дверь в класс открылась.       Том стоял на пороге. Он был неподвижен, как статуя, его тёмная мантия сливалась с тенью коридора. На его лице не было ни удивления, ни гнева. Оно было совершенно пустым. Но эта пустота была страшнее любой ярости.       — Извините, что прерываю, — произнёс он ровным, безжизненным тоном. Его глаза медленно перешли с Гарри на Тони и обратно. — Долохов, тебя ищет Розье по поводу завтрашнего зачёта. Кажется, срочно.       Голос был тихим, но в нём звучала сталь, не допускающая возражений.       Улыбка с лица Тони исчезла мгновенно. Он опустил палочку, кивнул, не глядя ни на кого из них.       — Понял. Ухожу.       Он быстро прошёл мимо Тома, не встречаясь с ним глазами, и скрылся в коридоре.       Дверь закрылась с тихим щелчком. Гарри и Том остались одни в просторном, вдруг ставшем огромным классе.       — Что это было? — спросил Гарри, чувствуя, как с него сходит вся легкость, все тепло, накопленное за последние часы.       — Что было что? — Том сделал несколько шагов вперед. Его движения были плавными, хищными. — Я передал сообщение. Разве не очевидно?       — Очевидно, что ты его выгнал.       — Он ушел по своей воле. У него есть дела. В отличие от некоторых, — Том остановился в паре шагов от Гарри. Его алые глаза сузились. — Ты, кажется, очень увлекся восстановлением своей… популярности.       — Это не про популярность! — вспылил Гарри. — Это про друга! Ты же сам видишь, как все косятся! Тони — единственный, кто…       — Кто что? — Том перебил его, и в его голосе впервые зазвучала живая эмоция. Острая, режущая. — Кто позволяет тебе забыть, кто ты? Кто позволяет вести себя как обычный ученик, болтающий с приятелем? Тебе это так необходимо, Гарри? Нежность? Одобрение? Дружеское похлопывание по плечу?       Он подошел еще ближе. Гарри почувствовал исходящий от него холод.       — Ты мой Принц. Моя правая рука. Наше будущее. А ты тратишь время и силы на то, чтобы уговаривать какого-то Долохова смотреть на тебя без страха. Это смешно. И жалко.       — Он не «какой-то»! — голос Гарри сорвался. — Он мой друг! И да, мне нужно, чтобы хоть кто-то не смотрел на меня, как на бомбу замедленного действия или на… На твое отражение!       Том замолчал. Тишина повисла между ними, густая и тяжелая. Он изучал лицо Гарри, будто впервые видя что-то новое, неприятное.       — Я понимаю, — наконец произнес он тихо, и в его тоне появилось что-то опасное, почти шепчущее. — Ты хочешь быть как все остальные.       Он повернулся и пошел к выходу.       — Готовься к ЖАБА, Гарри. У тебя остается не так много времени на игры в дружбу. И запомни — ты можешь вернуть его расположение. Но ты правитель, командир. А не последователь.       Он вышел, оставив Гарри одного посреди пустого класса, с палочкой, бессильно опущенной вдоль тела, и с холодным комом осознания в груди: оттепель с Тони привела к новому, неожиданному морозу. И этот мороз исходил от самого Тома. От его тихой, леденящей ревности.

***

      Новость пришла в середине апреля, как глоток чистого, ледяного воздуха в удушающей атмосфере подготовки к экзаменам. Мальсибер, всегда молчаливый, невероятно эффективный Мальсибер, сдал все необходимые ЖАБА экстерном. Блестяще, разумеется. И теперь, не дожидаясь окончания учебного года, покидал Хогвартс, чтобы занять заранее подготовленную должность младшего клерка в Отделе международного магического сотрудничества. Фактически — глаза и уши в самом сердце Министерства.       Для их дела это было идеально. Беспрецедентная удача. Мальсибер был умён, проницателен, лоялен и обладал той сдержанной холодностью, которая не вызывала лишних подозрений. Через него они могли получать информацию, влиять на документооборот, закладывать первые, невидимые нити влияния.       Том воспринял это как стратегическую победу. Вечером в их комнате, за чашкой чая, он разложил перед Гарри мысленные карты, говоря о возможностях, о каналах, о будущих назначениях. Его голос звучал ровно, аналитично, но в глубине алых глаз плескалось то самое пламя — пламя азарта строителя, видящего, как на идеальном чертеже начинают вырастать первые стены.       Гарри слушал. Кивал. Делал замечания. Но внутри все сжималось. Каждая новая деталь плана, каждый обсужденный рычаг давления, каждая «необходимая мера» ложились на плечи новым грузом. Мальсибер уходил в Министерство, чтобы встраиваться в систему, чтобы со временем подчинять ее. Это был шаг к настоящей власти. К той самой империи, о которой грезил Том.       И Гарри видел эту империю. Не с золотыми шпилями и ликующими толпами, а с холодными коридорами, где решения о судьбах людей принимаются за закрытыми дверями. Где такие как Мальсибер — тихие, безэмоциональные — становятся идеальными винтиками. Где «благо» оправдывает все.       — Ты не выглядишь воодушевленным, — произнес Том ровным тоном. — Это же идеально вписывается в наши планы. Чистая стратегическая удача. Лучше и придумать нельзя.       Гарри не отрывал взгляда от темнеющего за окном Черного озера. Он чувствовал этот взгляд на своей щеке, как легкое прикосновение холодного лезвия.       — Я знаю, — ответил он, и собственный голос прозвучал в его ушах плоским, лишенным тональности. — Это блестящий ход. Мальсибер… он идеален для этой роли. Тихий, эффективный, незаметный.       Пауза растянулась на несколько лишних секунд, наполнившись гулом собственных мыслей Гарри.       — Но? — Том вклинился в тишину. Всего одно слово, но оно вибрировало нетерпением, почти раздражением.       Гарри наконец повернул голову, встретившись с его взглядом. В алых глазах он видел ожидание правильного, логичного ответа, который впишется в общую схему.       — Никаких «но», — пробормотал Гарри, вновь отводя глаза к огню. — Все правильно. Рационально.       — Не «все правильно», — мягко, но неумолимо поправил его Том. Он поднялся с кресла, его движения были плавными, как всегда, но в них появилась напряженная энергия. Он прошел к камину, оперся локтем о мраморную полку, его силуэт вырисовался черным на фоне пламени. — Ты снова уходишь внутрь себя. Снова отступаешь в тень сомнений. Почему? Объясни. Мальсибер получает доступ к информации, к потокам влияния. Это инструмент. Прекрасный, отточенный инструмент. Разве нет?       — Это не просто инструмент, Том, — голос Гарри начал срываться, в нем прозвучала усталая горечь. — Это человек. Которого мы отправляем в самое сердце системы, чтобы он… встраивался. Чтобы учился подчинять ее изнутри.       — Именно так, — кивнул Том, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь — огонь архитектора, видящего, как растут стены его цитадели. — Мы меняем систему тихой экспансией. Это мудро и эффективно. В чем проблема?       — Проблема в том, кем он там станет! — вырвалось у Гарри, и он тоже встал, чувствуя, как сжатая пружина внутри начинает распрямляться. — И кем станем мы, отдавая такие приказы! Он превратится в безликий винтик машины власти. А мы… мы будем теми, кто крутит шестеренки, не глядя, что они перемалывают.       Том медленно выпрямился, оторвавшись от камина. Его лицо стало жестче.       — Мы говорим об этом каждый раз. Почему же ты все время не понимаешь, — почти стродальчески вздохнул Реддл. — Это цена порядка, Гарри. Цена того будущего, о котором мы говорим. Нельзя строить новый мир, не касаясь грязи старого. Ты это понимал. Или понимал лишь до тех пор, пока это были просто слова в полумраке нашей комнаты?       — Я понимал, что мы будем бороться! — голос Гарри крепчал, в нем зазвучали нотки отчаяния. — Изменять законы, спорить, убеждать, даже манипулировать — да! Но не… не создавать бездушных исполнителей в министерских коридорах! Не превращать людей в инструменты с той же легкостью, с какой берешь палочку в руку!       — В чем разница? — Том сделал шаг вперед, и его тихий голос теперь резал, как сталь. — Разница лишь в масштабе и в твоем… в твоем страхе назвать вещи своими именами. Ты боишься слова «власть». Боишься ответственности, которая с ней приходит. Ты хочешь изменить мир, но хочешь остаться при этом чистым, нетронутым. Так не бывает.       — Я не боюсь власти! — гаркнул Гарри, и его кулаки сжались сами собой. — Я боюсь того, во что она меня превращает! Во что она превращает нас! Каждый твой шаг, каждый такой «блестящий план» — это шаг в сторону от всего человеческого, Том! Ты строишь не империю, ты строишь идеальную, бездушную машину! И ты требуешь, чтобы я стал ее частью!       — Я требую, чтобы ты наконец принял то, кем ты являешься! — голос Тома впервые за вечер повысился, в нем зазвенела хрустальная, холодная ярость. Он тоже сделал шаг навстречу, сокращая расстояние до минимума. — Прими уже свою силу и перестань быть испуганным ребенком!       Слово «ребенок» повисло в воздухе, раскаленное и обидное. Вся накопившаяся за эти недели усталость, боль от отчуждения, страх перед будущим, тяжесть вины — все это вскипело в Гарри единым, слепым, яростным потоком.       — Принять?! — его крик сорвался, хриплый и раздирающий, эхом отозвавшись от каменных стен. — Принять, как ты?! Стать таким же холодным, расчетливым циником, для которого все вокруг — пешки, рычаги и инструменты?! Готовым переступить через что угодно и через кого угодно ради своей «великой цели»?! Я вижу, куда это ведет, Том! Я видел, куда это ведет! Я не хочу превращаться в такого же монстра, как ты!       Последние слова вырвались, резкие, отравленные, и повисли в воздухе, словно осколки разбитого стекла.       Гарри ахнул, зажав рот ладонью. Ужас, ледяной и тошнотворный, хлынул на него. Он не это хотел сказать. Никогда.       Том замер, отшатнулся. Совсем чуть-чуть. Как будто от легкого, но неожиданного удара током. Пламя в его глазах погасло, уступив место пустоте, а затем — глубочайшему, бездонному непониманию.       Он медленно повернулся к Гарри, и его лицо было бледным, почти прозрачным в свете огня.       — Когда… — его голос был тихим, чужим, — когда я стал монстром?       В этих словах не было гнева. Была только ранящая, детская растерянность. И от этого стало в тысячу раз хуже.       — Нет… Том, нет, прости, я не это… — Гарри бросился к нему, слова путались, слезы, которые он так долго сдерживал, предательски хлынули по щекам. — Я не думаю, что ты монстр, я сболтнул, я просто… я боюсь! Боюсь этой силы, того, что она со мной делает… — он захлебнулся, не в силах выговорить ужасные слова про убийства, крестражи, красные глаза и змеиное лицо. — И ты убил нескольких людей. Это не отпускает меня…       Он схватил Тома за рукава мантии, не в силах стоять на ногах, и почти рухнул перед ним на колени, не отрывая схваченного взгляда.       — Прости меня. Ради всего святого, прости. Я не хотел этого сказать. Я не так думаю. Ты не монстр. Ты… ты лучшая часть всего этого. Единственное, что меня держит. Прости.       Он рыдал теперь уже без стыда, отчаянно, как ребенок, выплескивая всю накопленную боль, страх и отчаяние. Слезы капали на темный паркет, плечи тряслись.       Том стоял неподвижно, глядя на него сверху. Его лицо оставалось застывшей маской, лишь в глубине глаз что-то колыхнулось — боль, растерянность, усталость. Вся его холодная ярость, все расчеты, все претензии, казалось, разбились об эту сырую, неприкрытую агонию.       Он тяжело вздохнул. Закрыл глаза на мгновение. А затем медленно, почти неохотно, опустился на одно колено перед Гарри. Его руки, сначала нерешительные, обняли дрожащие плечи, потом притянули Гарри к себе. Крепко, почти грубо.       — Перестань, — прошептал он ему в волосы, и его голос снова звучал ровно, но без прежней ледяной стали. — Просто перестань.       Гарри вжался в него лицом, продолжая рыдать, но теперь уже от облегчения. Том не оттолкнул его. Держал. Камень в груди Гарри сдвинулся с места, оставив после себя пустую, изможденную легкость.       Буря утихла так же внезапно, как и началась. Они сидели на полу у камина — Том, все еще на одном колене, Гарри, прижавшийся к нему, всхлипывая уже тише. Том молча гладил его по спине, его взгляд был устремлен в пламя, но видел он, казалось, что-то далекое и непонятное.       Осадок остался. Глубокий, горький, как осадок от плохого зелья. Слова нельзя было взять обратно. Вопрос «Когда я стал монстром?» повис между ними невидимой, но прочной стеной. Даже в этом объятии, даже в этой мимолетной передышке, Гарри знал — что-то было надломлено. Доверие, что и так дало трещину, теперь было рассечено надвое. И склеить его обратно было уже невозможно. Можно было только пытаться обходить пропасть, стараясь не смотреть вниз.