Останови меня

      Путь обратно в Хогвартс прошел в гробовой тишине. Все были слишком усталыми и ошеломлёнными. Даже Двор, обычно неугомонный, молчал, погруженный в свои мысли. Каждый переживал ужас и шок от свадьбы по-своему: кто-то — как личное унижение (нарушенный покой, выставленная слабость перед светским обществом), кто-то — как стратегический провал (явная сила Грин-де-Вальда, его безумие и — что важнее — сила Гарри, выставленная напоказ). Антонин лишь мрачно потирал переносицу, Сирил сжимала руки в кулаки так, что костяшки белели, а Мальсибер провожал своих гостей и соратников с лицом, из которого ушли последние следы юношеской неопределенности. Его место теперь было в другом мире. В мире, где такие столкновения могли стать буднями.       Гарри же просто чувствовал пустоту и холодную, дрожащую усталость в каждой клетке. Отражение Авады отняло нечто большее, чем магическую силу. Это было как если бы он подставил под удар всех Блэков, потому что теперь каждый знал, что Гарри настолько сильный, что по-любому является наследником.       «Но с другой стороны, что будет? Не уничтожит же это род? Даже если Грин-де-Вальд начнет охотиться на меня, у Блэков будет просто другой Лорд».       Но хуже всего было воспоминание о лице Поллукса. О той тени, что скользнула по его чертам прежде, чем он натянул на себя маску Лорда. Гарри ловил себя на том, что снова и снова прокручивает тот момент, ища опровержение, находя лишь подтверждение своим худшим опасениям.       Они добрались до замка глубокой ночью. Подземелья Слизерина встретили их знакомой сыростью и тишиной, которая на этот раз казалась почти успокаивающей. Своей тяжестью, своим постоянством.       Дверь в их комнату закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир, и только тогда Том отпустил его руку, чтобы повернуть Гарри к себе. Его руки легли на плечи Гарри, твердые и теплые сквозь ткань мантии.       — Дай посмотреть, — приказал он тихо, и его пальцы скользнули к лицу Гарри, приподнимая подбородок, чтобы поймать отблеск света от камина, который, как всегда, вспыхнул сам собой при их входе. Алые глаза выискивали признаки повреждения, срыва, того самого «перегорания», которого Том, казалось, боялся больше всего. — Ты выдохся.       — Я в порядке, — автоматически ответил Гарри, но голос его звучал хрипло и бессильно.       — Врешь, — отрезал Том без злобы. Он не отпускал его, а, наоборот, притянул ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Я чувствую, что твоя магия… она еле теплится, как угольки после пожара. Гарри, всё будет хорошо. Ты справишься и с взглядами, и с Грин-де-Вальдом. А если не справишься, то я уничтожу всех за тебя.       Гарри закрыл глаза, не в силах отрицать. В тишине комнаты, в тепле от близости Тома, его защита наконец дала трещину. Дрожь, которую он сдерживал с момента отъезда из Морского Утеса, пробежала по его плечам.       — Они все смотрели, — прошептал он. — Как на диковинку, на оружие. Поллукс… Том, с Поллуксом что-то не так, я видел.       — Я тоже видел, — тихо ответил Том. Его руки скользнули с плеч на спину, прижимая Гарри к себе в крепком объятии. — Но сейчас не время думать об этом, сейчас ты должен восстановиться. Мы не можем позволить тебе быть слабым, только не сейчас.       Том Реддл боялся немногого. Но потеря Гарри — не как союзника, а как него самого — явно входила в этот короткий список.       — Я не сломался, — пробормотал Гарри в ткань его одежды.       — Знаю, — Том отстранился ровно настолько, чтобы снова посмотреть ему в глаза. — Тебе сейчас не это нужно, но ты был великолепен, любимый.       Последние слова он произнес почти на грани слышимости, и в них прозвучало нечто, от чего сердце Гарри екнуло — чистая, незамутненная гордость. И это было очень приятно.       Это признание растопило последние льдинки внутри. Гарри почувствовал, как по щекам, к собственному ужасу и облегчению, покатились горячие слезы. Тихие, без рыданий, просто реакция на слишком большую нагрузку.       Том притянул его к себе, позволив Гарри спрятать лицо у него на шее, и его пальцы стали поглаживать его волосы.       — Всё, — прошептал он ему в ухо, его губы касались кожи. — Всё хорошо, здесь безопасно. Я с тобой.       И Гарри сдался, позволил дрожи пройти через все тело, позволил слезам намочить воротник Тома, позволил этой чудовищной усталости наконец взять верх. Он просто стоял, обвитый сильными руками, и плакал — от страха, от напряжения, от тяжести того, что было, и того, что еще предстояло.       Том держал его, пока буря не утихла, оставив после себя лишь глухую, изможденную пустоту.       Потом, не говоря ни слова, Том начал его раздевать. Его пальцы расстегнули застежки на мантии Гарри, сняли ее, отложили в сторону, потом принялись за камзол, за рубашку. Каждое движение было медленным, точным, не оставляющим места для сопротивления. Гарри и не сопротивлялся. Он позволял, пассивно чувствуя, как с каждым слоем одежды с него спадает и часть того леденящего веса.       Когда он остался в одних брюках, Том отступил на шаг, его взгляд скользнул по обнаженной коже, по следам усталости, по слабым синим искрам, которые все еще изредка проскакивали по кончикам пальцев Гарри.       — На кровать, — мягко приказал он.       Гарри послушался, опустившись на край их большой кровати. Том наклонился, снял с него сапоги, затем встал и так же методично начал раздеваться сам. В свете камина его тело — стройное, мускулистое, белое, как мрамор, — казалось высеченным из самого мрака. В нем не было ни капли стеснения, только абсолютная, хищная уверенность.       Он присоединился к Гарри на кровати, но не набросился на него. Он лег рядом, на бок, оперся на локоть и снова притянул Гарри к себе, уже кожей к коже. Горячее прикосновение обожгло, заставив Гарри вздрогнуть и издать тихий, непроизвольный звук.       — Тихо, — прошептал Том, и его губы коснулись виска Гарри. — Я здесь. Я никуда не отпущу.                   Его рука, широкая и горячая, легла на живот Гарри, начав водить медленными гипнотическими кругами, расходящимися от пупа — прикосновение было не вызывающим страсти, но успокаивающим и утверждающим, будто молчаливо говоря: я с тобой. Гарри зажмурился, полностью погружаясь в это ощущение, в тепло и тяжесть ладони, в запах Тома — дыма, старых книг и чего-то тёмного, неизменного, что было не просто утешением, а единственным якорем в бушующем море хаоса. Постепенно, заставляя Гарри вздрагивать уже по-другому, круги стали смещаться выше, к груди, и Том, чувствуя каждую реакцию, каждый мелкий тремор, отвечал на них собственным дыханием, ставшим глубже, ровнее, но нарочито неспешным.       — Ты видел их лица, — прошептал Том, его губы теперь были у самого уха Гарри, и от горячего дыхания по спине побежали мурашки, — когда ты поднял этот щит. Они наконец-то поняли, что имеют дело с наследником.       Его рука, продолжая своё движение, скользнула вниз, к застежке брюк Гарри, медленно, давая время осознать и отреагировать, но Гарри, замерший, инстинктивно приподнял бедра, чтобы помочь, и тогда прикосновение стало прямым, обжигающе-нежным. Он вскрикнул, резко выгнувшись, переполненный чувствами, но Том не останавливался, его пальцы двигались с уверенностью, не оставляющей места сомнениям, и он знал это тело лучше, чем его владелец.       — Ты мой, — прошептал Том, и в его голосе снова зазвучала та властная, гипнотическая нота, — моя мощь, моя ярость и моя слабость тоже, вся целиком, и никто не отнимет — ни Грин-де-Вальд, ни Дамблдор, ни сама Смерть.       Он наклонился и поймал губы Гарри в поцелуе, который был не предвестником страсти, а её кульминацией, глубоким и властным утверждением права, и Гарри ответил, вцепившись в плечи Тома, позволяя тому завладеть всем — ртом, телом, остатками своих мыслей. Том не торопился, растягивая каждый момент и вплетая Гарри обратно в реальность нить за нитью, заставляя чувствовать только боль, удовольствие, тепло, тяжесть и нарастающее желание, вытеснившее ледяную пустоту.       Когда он вошёл в него, заполняя невыносимую пустоту, и Гарри протяжно застонал, обвивая Тома руками и ногами. Том двигался с методичной, всепоглощающей сосредоточенностью, каждый толчок был направлен не просто на физическое наслаждение, а на слияние и напоминание, и Гарри, потерявший счёт времени, существовал только в этом. Когда волна настигла его, это был срывающийся вздох и долгая дрожь, а Том, последовав за ним почти сразу, тяжело рухнул на него, пригвоздив к матрасу.       Они лежали сплетённые, и первый пошевелился Том, медленно отделившись и перевернувшись на спину, чтобы притянуть Гарри к себе, и его пальцы снова запутались в спутанных волосах, расчесывая их медленными, ритмичными движениями. Гарри, слушая стук его сердца, прямо перед сном услышал тихий, но абсолютно чёткий голос:       — Никто не тронет тебя, пока я жив, а я бессмертен.

***

      Тепло и тяжесть сна начинали отступать, уступая место мягкому, смутному сознанию, и Гарри, лежа лицом в подушку, всё ещё чувствовал приятную ломоту в мышцах и тепло тела, прижавшегося к нему со спины, ощущая, как рука Тома лежит на его боку, а большой палец лениво водит по коже чуть ниже рёбер.       Приятная тишина, в которой не существовало срочных дел, угроз или оценивающих взглядов — только они и эта комната, ставшая самым безопасным местом в мире.       Перевернувшись на спину, Гарри почувствовал, как рука Тома скользнула ему на живот, продолжив свой медленный гипнотический путь, и в полумраке черты его лица казались смягчёнными, почти уязвимыми под сомкнутыми веками и длинными ресницами, отбрасывающими тени на скулы.       — Когда ты понял, что я тебе нравлюсь? — тихо спросил Гарри, нарушая тишину не для того, чтобы получить ответ, а чтобы просто услышать его голос.       Пальцы Тома на секунду замерли, прежде чем он приоткрыл глаза, и в них не было ни раздражения, ни удивления — лишь лёгкая задумчивость.       — Даже не знаю, — ответил он низким, хриплым от сна голосом. — В основном я думал, что ты меня бесишь, безнадёжно и иррационально, хотя параллельно появилось необоснованное чувство собственности, будто я не хотел, чтобы кто-то ещё общался с тобой, особенно близко.       Гарри усмехнулся, чувствуя, как внутри что-то теплеет.       — Это ревность, чувак. Обычная, человеческая ревность.       Том фыркнул, и легкая гримаса неприязни скривила его губы.       — Мерлин, не называй меня так. Мы же встречаемся. Это звучит… нелепо.       — Да я уж понял, что странно, — рассмеялся Гарри, и смех прозвучал легко, свободно. Этого ощущения не было так давно. Он перекинул ногу через Тома, ловко перевалился и сел верхом на его торс, упершись ладонями в его голую, теплую грудь. — Так когда? Когда подумал впервые: «О, а этот раздражающий Блэк, оказывается, мне нравится»?       Том не стал его сбрасывать. Наоборот, его руки обхватили запястья Гарри, большие пальцы провели по выступающим косточкам. Он задумчиво жевал губу, разглядывая лицо над собой.       — Наверное… когда ты променял Новый год с любящими родственниками на меня.       Воспоминание всплыло само собой: морозный воздух астрономической башни, далекие всполохи фейерверков над Хогсмидом, теплое, пряное вино и пирог, который Ирма завернула им. Они сидели, завернувшись в один плед, и разговаривали о книге.       — А понял, что влюбился, — тихо, почти невольно сказал Том, его взгляд стал далеким, — пока ты обнимал меня. Когда я создавал крестраж.       Воздух в комнате как будто застыл. Гарри перестал дышать. Он еще не привык.       Влюбился. Это слово. Это страшное, слабое, человеческое слово, которое Том презирал всей душой. Которое считал иллюзией, уловкой для слабых. Он произнес его. Просто. Без пафоса. Как констатацию погоды.       И он сделал это первым.       Гарри замер, не в силах пошевелиться, прочувствовать всю невероятную тяжесть этого признания. Он смотрел в алые глаза под собой и видел в них ту самую уязвимость, которую Том никогда и никому не показывал. И это было страшнее любого проявления силы.       — А ты? — спросил Том, его голос вернулся в настоящее, стал обычным, но в глубине зрачков таилась тень неуверенности. Он не заметил шока Гарри. Или сделал вид, что не заметил. — Когда ты понял?       — Что?.. — Гарри очнулся, сглотнул. — А… Ну, сильно позже. Сам знаешь. Пока был во Франции. Мы с Касси немного погостили там у отлученных родственников.       — Отлученных, — повторил Том, и в его глазах вспыхнул знакомый аналитический огонек, отвлекающий от слишком личной темы. — Интересно, каково им?       — Живут, — пожал Гарри плечами, пытаясь вернуть легкомысленный тон. Внезапность откровения Тома переполняла его, и ему нужно было пространство, чтобы переварить. Он попытался слезть.       Но Том не позволил. Его руки, державшие запястья, внезапно стали железными. Он резко потянул их вверх и вбок, переворачивая Гарри с неожиданной легкостью. Через миг Гарри уже лежал на спине, прижатый весом Тома, который навис над ним, опираясь на руки по бокам от его головы.       — Куда? — тихо, с легкой усмешкой спросил Том. Его дыхание смешалось с дыханием Гарри.       — Просто… — начал Гарри, но слова застряли.       — Я не отпускал, — прошептал Том, и в его голосе снова зазвучало то самое низкое, гипнотическое мурлыканье, что сводило Гарри с ума. Он наклонился ближе, так что их губы почти соприкоснулись. — Я еще не закончил.       Гарри под ним только улыбнулся, чувствуя, как старый, знакомый жар снова начинает разливаться по жилам, вытесняя смятение. Он выгнулся в спине, приближаясь к этому теплу, к этому властному присутствию. Все остальное — признания, страхи, будущее — могло подождать. Сейчас было только это. Только они. И этого, в этой тихой комнате на рассвете, было более чем достаточно.

***

            Выручай-комната, принявшая вид уютного, но строгого кабинета в слизеринском стиле, с тёмным деревом, кожаными креслами и полками, меняющими фолианты в зависимости от темы обсуждения, лишь цветами напоминала алые и синие тона, а камин, пылавший ровным пламенем, сегодня давал мало тепла, и в воздухе висела деловая, сосредоточенная напряжённость. Гарри, Том и Антонин, сидящие в треугольнике, сохраняли молчание, и Тони, для разнообразия не развалившись в кресле, а сидя прямо, крутил палочку между пальцев.       — Итак, отчет, — начал Том, откинувшись в своём кресле и сложив пальцы шпилем, устремив алые глаза на Долохова, снова став Королём, а не тем парнем, что несколько часов назад признавался в любви в полутьме спальни. — Что говорят наши верные слуги?       Тони вздохнул, отложив стержень.       — Шумят, причём после свадьбы, после всего, что там было, шумят сильнее, и Яксли передал, что на последнем заседании Визенгамота о нас наконец-то заговорили всерьёз, как о «новом политическом движении», вот какое слово выбрали.       — Это прогресс, — холодно заметил Том, — ведь страх — плохой мотиватор в долгосрочной перспективе, а уважение, пусть и вынужденное, гораздо лучше.       — Пока что уважение смешано с большой ложкой подозрения, — парировал Тони. — Главный вопрос, который висит в воздухе — те самые убийства маглов, которые прямо не обвиняют, но, цитирую, «не могут исключить, что экстремистски настроенные элементы внутри движения могли интерпретировать риторику лидеров как призыв к действию».       Гарри почувствовал, как в животе всё сжалось от этой старой раны, и встретился взглядом с Томом.       — И кто из олухов это озвучил? — спросил Том, не меняя интонации.       — Огастус Пью, чья дочь как раз вышла замуж за одного из Макмилланов, так что он пытается выслужиться перед старыми кланами, но поддержали его осторожно, поскольку большинство просто слушало и кивало, боясь сделать ошибку, видя с одной стороны нас, новую силу, плюс Блэков, род Слизерина и связи, а с другой — черт знает что, плюшки в небе и убитых маглов.       — Дамблдор? — спросил Гарри, и его голос прозвучал хриплее, чем он хотел.       Тони покачал головой.       — Его не было, и Яксли назвал это удачей, сказав, что на предыдущем неформальном собрании, где Дамблдор присутствовал, тот был настроен, цитирую, «ледяно-враждебно». И, кажется, он единственный, кто открыто связывает нас с теми убийствами, не фактами, но очень тяжелыми намеками.       Том слегка постучал сложенными пальцами по подлокотнику.       — Значит, в Визенгамоте у нас пока нет явного противника, кроме Пью и его прихлебателей, а есть страх, недоверие и интерес, являющиеся рабочим материалом, с которым мы можем работать, оказывая давление через Малфоев и Яксли на нейтральных и делая предложения сотрудничества через новых чистокровных… Что ещё?       — Мальсибер, наш молчаливый гений, — ухмыльнулся Тони. — Всё оформлено, и он теперь младший помощник самого Министра, сидящий в приёмной, сортирующий почту и составляющий график встреч, что является идеальной позицией, чтобы видеть все входящие и исходящие документы, зная, кто приходит и с кем говорит, ведь связи отца и наши «рекомендации» сработали.       Том кивнул удовлетворённо, но затем его взгляд стал пристальным.       — А где, собственно, сам источник наших проблем, где Дамблдор, не появлявшийся в школе с той свадьбы?       Вопрос повис в воздухе, и Тони пожал плечами.       — Ходят слухи, будто бы он уехал по личным делам, но учитывая, кто был на той свадьбе…       Гарри не сказал ни слова, сидя и глядя на языки пламени в камине, но видя не их, а лицо Дамблдора в зале Мальсиберов — усталое и неумолимое, его дуэль с Грин-де-Вальдом и тот миг, когда их взгляды скрестились не как у бывших друзей, а как у смертельных врагов, и он знал Дамблдор пошёл за ним, и это был финал, холодный и чёткий, как лезвие, исход которого изменит всё независимо от того, кто победит.       Том, наблюдавший за ним, сузил глаза, почуяв смену в настроении Гарри.       — Гарри?       Гарри медленно перевёл на него взгляд.       — Ничего, просто думаю, ты прав, и его отсутствие многое значит, поэтому нам стоит готовиться к любым новостям.       Он не стал делиться своими догадками, слишком личными и связанными со знанием будущего, которого здесь ещё не было, но Том, прочтя в его глазах больше, чем было сказано, кивнул коротко и понимающе.       — Хорошо, значит, наш курс прежний: консолидация сил через Мальсибера и других, ослабление позиций Пью в Визенгамоте и повышенная готовность, потому что скоро что-то сломается, и нам нужно быть по ту сторону разлома, где сила, — сказал Том, возвращаясь к делу, и его слова, спокойные, но наполненные железной уверенностью, звучали как приговор.       Гарри снова посмотрел на огонь, понимая, что они должны быть готовы к победе Дамблдора, к хаосу, который может последовать за падением Грин-де-Вальда, и к тому, что их собственная тень, отброшенная свадьбой и отражённой Авадой, станет только длиннее и темнее, и, хотя собрание подходило к концу, в его груди, рядом с холодной тревогой, жила странная надежда, что, когда пыль после великой дуэли осядет, для их «движения» откроется новая дверь, ведь без Грин-де-Вальда и его тени всё может измениться, но сначала должна закончиться старая война, чтобы началась их.

***

      Письмо, доставленное за завтраком Нигрумом, опустившимся перед Гарри и едва не задевшим крылом его бокал с апельсиновым соком, чтобы протянуть лапу с аккуратно свёрнутым пергаментом, запечатанным сургучной печатью с гербом Поттеров, заставило кровь отливать от его лица.       «Не дай Мерлин что-то плохое. Я с ума сойду!»       Он, не зная этого почерка, но догадавшись о личности отправителя раньше, чем прочитал на конверте имя «Чарльз Поттер, аврор», ощутил, как голова идёт кругом от вычислений степени родства, ведь этот человек мог стать либо мощнейшим союзником, либо опаснейшим врагом.       Под столом его рука инстинктивно нашла руку Тома, который, почуяв неладное, оторвался от разговора с Ноттом и перевёл взгляд на пергамент, сжав его пальцы в жесте поддержки и предостережения одновременно. Гарри дрожащими пальцами сломал печать, ощутив плотную, дорогую бумагу с лёгким запахом пергамента и чего-то острого, служебного, возможно, политуры для оружия или запаха Министерского департамента магических правонарушений, и начал читать:       «Мистеру Гарри Блэку.       Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии и не слишком отвлечет от подготовки к экзаменам. Я пишу вам по вопросу, который не дает мне покоя после нашего последнего разговора в кабинете директора, где вы упомянули труд «Зависимость Первых Родов от магии и наоборот» из библиотеки Лорда Поллукса Блэка как основу некоторых ваших философских построений. Будучи связанным с вашим родством и учитывая серьезность поднятых вами тем, я счел необходимым ознакомиться с первоисточником, к которому Лорд Поллукс, к счастью, не отказал мне в доступе. Прочитанное оставило у меня ощущение глубокой… неполноты, ибо работа, хотя и древняя, содержащая уникальные сведения о ранней истории магических родов, имеет выводы о природе взаимодействия с трансцендентными сущностями, кажущиеся крайне умозрительными и лишенными эмпирической базы, с множеством отсылок к утраченным или сугубо семейным текстам, делающих проверку изложенного затруднительной. Мой профессиональный и, смею надеяться, родственный интерес диктует мне продолжить изыскания, и существуют иные источники, не столь закрытые, которые могут либо подтвердить, либо опровергнуть ваши тезисы. Однако, прежде чем углубляться в дебри, которые могут привести к неожиданным и, возможно, нежелательным для кого-либо открытиям, я хотел бы обратиться к вам — если вам известны иные труды, свидетельства или… контекст, способные прояснить картину, я буду благодарен, если вы им со мной поделитесь, ибо искренность в данном случае может избавить всех нас от долгих и щекотливых расследований.       С уважением, Чарльз Поттер, Старший аврор, Отдел магического правопорядка.»       Гарри дочитал и опустил письмо на стол, будто оно обожгло пальцы, понимая всю манипулятивность этой «родственной заботы», предлагавшей рассказать всё, что известно, во избежание долгих и щекотливых расследований, которые, будучи проведёнными аврором, могли докопаться до вещей, которых Гарри не хотел бы раскрывать.       — Что? — тихо спросил Том, наклоняясь так, чтобы их головы почти соприкасались, и его взгляд был острым, как бритва.       Гарри молча передал ему письмо, и Том, пробежав глазами по строчкам, почувствовал, как его лицо постепенно застывает, становясь всё более холодным и непроницаемым, а уголок рта дёрнулся в едва уловимой, опасной усмешке.       — Очаровательно, — произнёс он на парселтанге, так, чтобы не слышал даже сидевший рядом Антонин. — Он чувствует подвох, но его же нет…       — Что мне делать? — прошептал Гарри в ответ на змеином языке, чувствуя, как паника, холодная и липкая, начинает подбираться к горлу. — Что, если он найдёт что-то другое?       — Успокойся, будем всё опровергать, ведь во всяком случае, правда на нашей стороне.       В голове Гарри пронеслись безумные образы возможного признания во всём Чарльзу, рассказа о будущем, Волдеморте и своей миссии, которое, возможно, помогло бы тому понять и встать на их сторону, но тут же накатила волна леденящего ужаса от мысли, что Чарльз, будучи аврором до кончиков пальцев, чей долг — защищать статус-кво и магический закон, может счесть его сумасшедшим или опасным самозванцем, решив изолировать навсегда как ходячее нарушение всех возможных законов.       Схватив перо, лежащее рядом с тарелкой, он начал писать ответ:       «Уважаемый мистер Поттер, благодарю Вас за письмо и проявленный интерес. К сожалению, должен разочаровать Вас — труд «Зависимость Первых Родов…» это действительно единственный источник, на который я могу сослаться в обоснование тех идей, что мы обсуждали, и все мои знания по данному вопросу почерпнуты из него и из семейных преданий Блэков, которые, как Вы верно отметили, носят отрывочный и непроверяемый характер. Я не обладаю иной информацией, которая могла бы пролить свет на затронутые темы, и если Ваши дальнейшие изыскания приведут к каким-либо открытиям, я буду, разумеется, крайне заинтересован ими ознакомиться.       Искренне Ваш, Гарри Блэк.»       Создав сухой, отстранённый текст, тщательно выдерживающий дистанцию и полный отрицания, и, перечитав написанное, он понял, что солгал прямо и неприкрыто. Свернув записку, не дав чернилам высохнуть, и привязав её к лапе Нигрума, который мудро кивнул и бесшумно улетел к высоким потолкам Большого зала, он смотрел, как она исчезает, и чувствовал, как в груди застывает тяжёлый, холодный ком от осознания, что только что оттолкнул возможного союзника, возможно, навсегда, ради сохранения тайны, способной погубить их всех.       Том, слегка толкнув его коленом под столом и привлекая внимание, встретился с ним взглядом, и в его алых глазах Гарри увидел не осуждение, а холодное одобрение.       — Мы правы, и мы докажем ему, — тихо сказал Том.       Гарри кивнул, не в силах выговорить ни слова, и, взяв вилку, попытался сделать вид, что завтракает, хотя еда казалась безвкусной, как песок. Ведь он солгал своему предку, человеку, который в другом времени был бы его семьёй и защитой, и теперь между ними лежала не просто непонимание, а намеренная ложь, ставшая ещё одним шагом в сторону от того парня, которым он был когда-то. Шагом в сторону «монстра», которого он так боялся в Томе, но иного выхода он не видел, потому что игра вступила в такую фазу, где цена правды могла оказаться слишком высока, даже если эта правда была единственным, что связывало его с тем, кем он был на самом деле.