Сцены за кадром

      Работы много, и Дженна этому безумно рада. Время не помогло, помог рациональный анализ сложившейся ситуации. Ей в ожиданиях съемок приходится часами бесцельно бродить городом и съемочными локациями, и она все это время думает. Есть она, есть Перси и есть максимально неадекватное ее поведение. Какого черта она все это позволила? Куда подевался ее принцип – никаких отношений на работе?!       Когда дымка очарования моментом спала, пришло некое прозрение. Господи, куда она лезет опять? Неужели ей не хватило прошлого раза? Ей катастрофически не везло с парнями, с чего она решила, что Уайт – это хороший вариант? Он же прямо ей сказал, что это все несерьезно! Откуда в ней столько наивности до сих пор?       Активная переписка длится три недели, а потом шквал бесконечных голосовых, каких-то смешных фоток, песен, видеороликов стихает. И это ее желание. Возможно, она бы и дальше какое-то время позволила себе, как дурочке, пялиться в экран, улыбаясь входящим, но ее на этом ловит Алийя.       Мама с сестрой приезжают через три недели непрерывных съемок Дженны в Массачусетсе. Апрель в самом разгаре, но на берегу Баззардс-Бэй все равно адски холодно, словно весна просто позабыла сюда дорогу. Ортега невероятно рада видеть семью и даже отпрашивается чуть раньше со съемок, чтоб провести время с мамой и Алией.       Они долго гуляют, осматривают достопримечательности, болтают, обедают в небольшом уютном ресторанчике, все идет хорошо ровно до того момента, пока Натали не делает Дженне замечание: — Ты слишком много времени сидишь в телефоне, дорогая, — ее назидательный тон и суровый взгляд с легким прищуром недоверия окатывают Ортегу ледяной волной. — Кто там тебе так часто пишет?       Дженна нутром чувствует опасность. Девушка выключила звук, старается вести себя непринужденно, но при первой же возможности хватается за телефон, едва экран девайса подает признаки оживления. Она ничего не может с собой поделать, должно быть, со стороны это действительно выглядит, как мания. Однако Дженна знает, если мать потребует объяснений, ей придется снова лгать. Сказать ей правду о том, кто написывает ее дочери отныне денно и нощно, она не сможет. — Да просто с ребятами общаемся, агент пишет. Появилось пару предложений по рекламе, я пытаюсь выбрать, чего бы мне хотелось, — хорошо отрепетированная неправда льется из уст, словно песня. — Так как там поживает малышка Миа? — Ой, она такая крошка, — Натали пускается в рассказ о новорожденной внучке. — Так похожа на тебя, когда ты только родилась и еще не умела врать собственной маме.       Повисает недолгая пауза, Дженна стискивает зубы и делает глубокий вдох. Телефон на столе снова загорается новым уведомлением. — Мам, — девушка нервно двигает челюстью, убирает пальцами челку со лба, прежде чем ответить максимально спокойно: — у меня нет от тебя секретов. — Хорошо. Тогда твои ребята и работа подождут. Выключай телефон, — в голосе властные ноты. — Ты не видела нас практически с февраля месяца. Неужели сложно сделать над собой усилие и побыть с нами? Выключай.       Дженна снова чувствует себя девятилетней девочкой, у которой в качестве наказания за драку с сестрами отнимают телефон. Легкая горечь унижения смешивается с волной яростного протеста, что поднимается откуда-то из солнечного сплетения. Но ей приходится его глотнуть, запив апельсиновым соком.       Она молча берет свой телефон и выключает, показательно отправляя его в сумку. — Не надо делать мне одолжение, детка, — Натали поджимает губы, поднимается со стула. — Ты сама знаешь, что не права. Попроси счет, мне хотелось бы еще в гостинице переговорить с тобой с глазу на глаз. Да и Алийя устала от перелета.       Женщина неторопливо уходит в сторону уборных, а младшая сестра резко оживляется: — Если покажешь, с кем переписываешься – обещаю занять маму на пару часов, как раз пока ты уснешь, — в ее карих глаза горит лукавый огонек, прямо, как в детстве, когда они планировали шалость, за которую, естественно, была наказана именно Дженна, ибо она старшая сестра. — Ни с кем я не переписываюсь, — Дженна знает правила этой игры. Все, что она скажет, будет позже использовано против нее при первой же размолвке с Алийей. Они это проходили и не раз. — Это все по работе. — Маме будешь вешать лапшу, — дует губы сестра, прищурившись. — Думаешь, не заметно, как ты поменялась? Как улыбаешься в телефон, нашептываешь себе что-то под нос. Ты влюбилась! — Прекрати, — девушка жестом подзывает официанта. — Когда мне этим заниматься? Я с утра до ночи на съемках. — Значит, это кто-то из тех, с кем ты снимаешься! — Да со мной тут даже не говорят почти! Самому молодому актеру, с которым я сейчас работаю, 28 лет! Я для них всех ребенок, не имеющий собственного мнения, о какой влюбленности может идти речь? — она расплачивается картой. — Почему вообще я не могу быть просто в хорошем настроении? Неужели для этого нужна причина в виде парня? — Ты в последнее время была угрюмой задницей, — младшая сестра достает из сумочки зеркальце и блеск для губ. — С чего тебе вдруг начать улыбаться миру просто так? Ты же умом не тронулась, нет. Так что ответ очевиден. И я бы на твоем месте, пока мы тут, вернула на лицо хмурый вид, потому как мама устроит тебе допрос с пристрастием. А потом, таки обнаружив твою симпатию, потащит тебя к врачу, проверять, не распрощалась ли ты со своим «цветком чистоты и невинности». — Что? — Дженна сводит брови на переносице. — Миа недавно обронила, что начала встречаться в колледже с каким-то парнем. Мама потребовала ее немедленно с ним познакомить. Но ты ведь знаешь Мию! И знаешь маму! Это была бы их первая и последняя встреча с кавалером, — девушка быстро размазывает бежевый блеск по пухлым губам. — Ну и мама отвела ее к врачу, проверить, «не совершила ли она самую большую глупость». А она совершила! В итоге дома был грандиозный скандал!       Ортега сперва замирает на выдохе, а потом берет себя в руки. Да уж, допустить подобного ей нельзя, так как «самая большая глупость» совершена ею еще в прошлом году, возможно, не совсем обдуманно, но уж случилось, как случилось. — Почему ты не сказала мне об этом раньше? — поправляет нервно челку, не сводя с девушки внимательный взгляд. — Как Мия? — Уже нормально, — кивает сестра. — Но это чертовски позорно. Да и чем бы ты помогла?! Из нас всех больше всего повезло именно тебе! Ты уехала, живешь свою жизнь, я тебе честно, от всей души завидую! — Нечему завидовать, я звоню маме по три раза на день, — снимает с головы солнечные очки и прячет в сумку. — И со мной по-прежнему будут вести воспитательные беседы.       Ситуация с Мией казалась Ортеге какой-то дикостью. Мать в попытках держать все под контролем явно переходит черту. Так нельзя, они не ее собственность. Но противостоять напору Натали было сложно. Ее авторитет есть непоколебимой основой мировоззрения девушки, изменить в себе это сложно даже не живя с ней рядом.       По дороге в отель Дженна пользуется советом сестры и напускает на лицо привычную хмурость. Говорит, как устает, как на нее наседает агент, как ей тяжело работать в этом новом коллективе, где по факту ей даже не с кем поговорить. Тут нет Бертона, который поддерживал и прислушивался к ней. Хелгеленд – режиссер старой закалки, считавший, что она должна делать то, что прописано в сценарии, не открывать рот лишний раз и вообще, ее мнение никто не спрашивал. Просто кукла, которую дергали за ниточки. Отвратительное ощущение.       Но разговора все равно не удается избежать. — Ты юна и не понимаешь, как ценны твои годы, — они сидят на большой кровати в гостиничном номере. Дженна с низко опущенной головой и сложенными на коленках руками и Натали – рядом, почти касаясь дочери, собрав ладони в плотный замок. — Любая ошибка – и все твои планы пойдут прахом! Неужели ты готова отказаться ради всего, чего так долго добивалась? — Мам, тебе не о чем беспокоиться, — в очередной раз спокойно говорит Дженна. — У меня нет времени на личную жизнь. — Я понимаю, все это молодость, кругом тебя столько соблазнов, — продолжает свою проповедь мать. — Но вспомни, скольким мы с отцом пожертвовали ради тебя?       Это запрещенный прием. Она и так знает, сколько сил в нее вложили родители, чтоб она стала актрисой. Все эти прослушивания, пробы, бесконечные ожидания, поездки… Дженна благодарна им, и она никогда этого не забудет. Ее психотерапевт озолотится, пока она проработает до конца свой страх не оправдать родительских ожиданий, боязнь их разочаровать и непомерное чувство вины за оказанные им неудобства. — Тебе не нужны сейчас отношения, детка, — женщина накрывает руку дочери своей горячей ладонью. — Это будет только отвлекать.       Дженна думает, что мать с недавних пор стала любительницей двойных стандартов. Значит Мие нужно скорее выйти замуж, а она может еще лет десять повкалывать в одиночестве? Но с другой стороны, мама права. Отношения – это чертов якорь, который будет ее тормозить и отнимать ценное время.       Ей хочется поскорее закончить этот бессмысленный разговор. Еще немного, и мать заручится поддержкой Бога, начнет цитировать библию, взывая к ее благоразумию. — Мам, тебе правда не о чем беспокоиться, — терпеливо повторяет Дженна. — Я сейчас полностью сосредоточена на своей карьере, у меня много планов и идей, ты же сама знаешь. К тому же, ну, где мне искать кого-то, если я почти все время на съемках? — Некоторые находятся сами, такие, как тот длинный, — поднимается с кровати Натали, не сводя с дочери внимательный взгляд. — Я рада, что вы наконец-то разъехались и не видитесь. Он точно не тот, с кем стоит водить даже дружбу, я уж не говорю о чем-то большем.       Больше мама ничего не говорит. Она улыбается вымученной улыбкой, словно дочь не просто ее утомила, а огорчила, расстроила, и разочаровала в один момент. От этого хочется просто удавиться, и Дженна делает над собой усилие, чтоб не закатить глаза. Сколько ей должно исполниться лет, чтоб мать начала смотреть на нее, как на взрослую? Когда их отношения перестали быть доверительными, простыми и понятными? Почему она теперь обязана лгать, чтоб не расстраивать маму, а та ей, в свою очередь, больше не доверяет?       Девушка ложиться на кровать, не раздеваясь, и наконец-то включает телефон. С десяток непрочитанных сообщений, пара пропущенных звонков и все от одного человека. Перезвонить она не сможет, для этого нужно уйти из зоны любопытства Алийи и мамы, а это точно за стенами отеля. Пара голосовых, куча вопросов, куда она пропала. Сердце болезненно жмется в груди, оно противится решению, которое она приняла. Но это правильно. Так всем будет лучше.       Дженна пролистывает переписку, перечитывая каждое сообщение, прослушивая голосовые, чувствуя, как внутри все трепещет от знакомого голоса. В последнюю ночь своей слабости она позволяет себе немного слез, а потом убирает телефон, так ничего парню и не ответив. Если сократить общение – станет проще. Она не увидит его до осени, а разлука – известное лекарство от чувств. С глаз долой — из сердца вон.

***

      Апрель проходит в хмельном угаре и переписках. Днем он ведет привычный образ жизни молодого лоботряса, пять дней в неделю из семи мучаясь похмельем. А ночью его попеременно кроет чувство безысходности, томительного ожидания ответа на его сообщение и терпкой печали.       Качели. Чертовы эмоциональные качели не желают останавливаться ни на минуту. Он знает, что это такое, Перси не раз катал на таких бесплатных каруселях своих зазноб, но сам слазил с аттракциона задолго до того, как начнется кружиться голова и подступит к горлу муть. Кроме одного раза, и ему этого хватило, чтоб понять – больше он в это романтическое дерьмо из чувств ни ногой. И то, что с Дженной он снова пропустил тот момент, когда стоило бы сойти с американских эмоциональных горок, его пугает до зубного скрежета.       Думая о девушке и ловя себя все чаще на ощущении свободного падения, Перси приходит к выводу, что ему это не надо. У него прекрасная размеренная жизнь, полная развлечений, творчества, поисков себя. Втягиваться сейчас в серьезные отношения, а он отлично понимал, что с Дженной иначе не будет, означало перемены и изменения, а их парень не очень жалует. Да, она ему нравится. Ну и что? У нее своя жизнь, у него своя.       Он становится дерганным, нервным, и это еще сильнее злит. Какого черта вообще происходит? Перси собирался отдохнуть, а не похоронить себя в эмоциональном болоте. Но все убеждения не работают, стоит ей ответить или перезвонить, или прокомментировать очередную его дурость. Трясина чувств неизбежно утягивает его на дно, сужая все его внимание на одном единственном человеке.       А потом происходит странное. Чувство внутри такое же, как в детстве, когда друзья раскачивают качели до предела, что сердце валится в пятки, а земля то уходит из-под ног, приближая небо, то с неимоверной скоростью надвигается на тебя своей твердью. И вдруг ребята наваливаются на конструкцию и тормозят твой полет так резко, что ты едва не вылетаешь с качелей, чудом удержавшись. Вот примерно то же он испытал, когда Дженна перестает ему отвечать на сообщения. Вернее, она отвечает, но словно нехотя, с одолжением, все реже и реже. Дозвониться к ней он вообще не может, а если и дозванивается, то она всегда занята, всегда спешит, всегда он не вовремя.       Это крепко сбивает его с толку. Перси не пять лет, он отлично знает, как называется то, что делает его недавняя партнерша по съемкам — она «морозится». Словно они сопливые школьники, и у нее не хватает смелости признаться, что Перси ей… Надоел? Ну, а как еще можно объяснить то, что эта девчонка вытворяет?       Однажды, хлебнув невзаимности, отныне он страхует себя кругом, где хоть как-то пахнет чувствами. Да, там, где долго болело – не болит больше, все, что его мучило и ныло – подзажило. Огонь чужого предательства давно стал золой. Но память-то помнит! Его первая любовь не просто его бросила, она жестко пригвоздила его к реальности тонкой шпилькой унижения. Больше он такого не допустит.       Сердце недовольно, оно тоскует, оно скучает, но алкоголь прекрасно растворяет в себе не только все ненужные мысли, но и переживания. Раз Дженна решила свернуть их так и не начавшиеся отношения – да на здоровье! Одной проблемой меньше! Но он честно пытается все выяснить. Упорно задает один и тот же вопрос: «Что случилось?» и получает один и тот же ответ: «Все хорошо». Но ведь это ложь. Что-то должно было измениться, иначе, почему так? А потом, так и не добившись правды, парень отпускает. Что ж, он сделал, что мог.       Перси принимает ряд скоропалительных решений, узнав о которых Джорджи просто выходит из себя. Он по телефону награждает друга ругательствами, обвиняет в глупости и трусости, заходится просто до смешного длительной воспитательной тирадой, но все это проходит мимо. Уайт уже все решил.       Разговор с Кэтти проходит неожиданно легко. Все потому, что она делает практически все сама – сама подходит к нему на вечеринке, сама заводит разговор, сама предлагает составить ему компанию в поездке, сама клянется, что не ждет от него каких-то судьбоносных решений в контексте их отношений.       Уайт знает, что снова просто пользуется девушкой, потому как по-прежнему не обещает ей ничего, кроме приятного времяпрепровождения, длительной поездки, периодического секса и все. Возвращать их отношения он не будет. Однако Кэтти приходит в неописуемый восторг, когда он рассказывает ей о плане путешествия и соглашается взять ее с собой.       Перси искренне не понимает, за что на него бухтит Фармер и почему не одобряет его действия Джош. В конце концов, они с Дженной ничего друг другу не обещали и как для «просто друзей» и так чересчур часто списываются. Эту фразу роняет Кэтти, но сразу же замолкает, увидев на лице парня раздражение.       Путешествие начинается ранним утром первого майского дня, когда солнце едва тронуло горизонт и небо еще имеет загадочный оттенок фиолетового. Он так и не смог отделаться от мысли, что где-то совершил глупость. Словно свернул не там или выбрал в прокате не тот фильм. Но задорная болтовня Кэтти, веселая музыка из динамиков и стремительно меняющийся пейзаж за окнами фургона притупляет все чувства, кроме предвкушения приключений.       И какое-то время все действительно идет хорошо. Дух путешественника влечет его вперед, они замечательно проводят время, но изменения, которые обнаруживает в себе с каждым новым днем Перси, кажутся необратимыми. Кэтти знает его, она понимает и принимает, но у него возникает стойкое ощущение подлога. Это как слушать всю свою жизнь любимую музыкальную группу в старом кассетном плеере через дешевые наушники, а потом попасть на живой концерт исполнителей. Песни те же, но эффект другой.       Все кажется пресным. Девушка на пассажирском не так разговаривает, не так смеется, не так излагает свои мысли. Их искусственных отношений хватает ровно на месяц, а потом Кэтти не выдерживает.       Они останавливаются в какой-то глуши, где, чтоб поймать связь, приходится лезть на крышу трейлера. — Слушай, ты там уже двадцать минут антенной столбишь! Неужели мама не переживет, если ты ей один вечер не перезвонишь? — в голосе слышится нудеж, и Перси морщится. Он совсем не Шерри собрался звонить.       Девайс радостно пискнул, обнаруживая сеть. Парень быстро набирает номер, крепко приложив телефон к уху. Требовалось это сделать еще вчера, но настроение было совсем не то. Да и, наверное, достаточно было бы сообщения, но нет. Друзья так не поступают, они радуются друг за друга, даже если их общение сводится к коротким смс пару раз в неделю.       Трубку поднимают со второго гудка. Голос девушки на том конце звонкий, радостный, она принимается что-то рассказывать, словно это и не она вовсе оборвала между ними едва начавшую крепнуть связь. И тут Уайт быстро понимает, в чем дело – Дженна явно не трезва. — Я не стану отвлекать, Бонз, слышу, тебе там весело, — неприятно что-то царапается внутри, но он настойчиво игнорирует дискомфорт и собственный учащенный пульс. — Просто хотел лично поздравить тебя с победой. Ты это однозначно заслужила.       Дженна продолжает щебетать, рассказывает бегло, как все прошло, как она волновалась, кого она там видела… А парень думает лишь о том, что соскучился. Вот честно, положа руку на сердце, отметая все самоубеждения и ложь – он действительно скучает. Открытие это неожиданно и даже неприятно, потому как означает одно – ему не все равно. И дело не в том, что они друзья, хоть по факту это просто удобное обоим прикрытие их недоотношений. Дело в ином. Ему не хватает ее болтовни, хмуро сведенных на тонкой переносице бровей, случайных касаний, заливистого смеха и того, как она, пытаясь его сдержать, забавно прикрывает ладошкой рот. Весь этот месяц он просто притворялся и лгал самому себе. И был чертовски убедителен. — Перси, мы едем? — в его мысли врывается громкий девичий окрик, и Дженна на том конце телефона замолкает, кажется, тоже его расслышав. — Прости, — коротко и емко. — Я сброшу тебе фотки. Не буду тебе мешать.       И все. Обрывистые, унылые гудки. Вспышка раздражения воспламеняется в нем молниеносно. Он носом втягивает душный летний воздух, стараясь унять эмоцию, что взвинчивает вздернутые нервы. Никто не виноват, что у него не хватило смелости взять билет до чертового Массачусетса, а это всего полтора часа полета, и вытрясти из девчонки правду. Он подумал, что это не важно, забудется, уляжется, но сделал только хуже, параллельно втянув сюда еще и Кэтти.       Теперь все это напоминает какой-то запутанный любовный треугольник, в котором Уайт абсолютно не хочет участвовать, но именно он оказался его вершиной. Душевные терзания не его стезя, куда проще отпустить и забыть. Но в этот раз данный способ почему-то не работает.       Он слезает на землю, молча садится за руль и настойчиво игнорирует свою попутчицу. Но она и сама ничего не говорит, недовольно бросая в него гневные короткие взгляды. — Тебя что-то не устраивает? — ее натужное сопение бесит. — Зачем ты разрешил мне поехать с тобой? — вдруг спрашивает Кэтти чуть севшим голосом. — Ты же мог сказать, что не хочешь, чтоб я ехала. — Я был не против твоей компании, — честно отвечает, чуть сбавляя скорость. — По-моему, мы неплохо провели время, разве нет? — Если бы ты реже вспоминал о Дженне, было бы еще лучше, — поджимает губы. — Что в ней такого?       Перси устало выдыхает, а затем сворачивает с пустынного шоссе на обочину. Ссорится за рулем – плохая идея. А в том, что скандала не избежать, он почти уверен. — Почему все наши разговоры так или иначе сводятся к ней? — смотрит перед собой, устало потирая пальцами переносицу. — И не я их начинаю. — Потому что ты постоянно о ней говоришь. Ты даже не замечаешь уже, — Кэтти давит всхлип. — «Вот это бы Бонз понравилось», «а вот эту фотку я ей пошлю», «погоди, я запишу ей голосовое», «стой, я хочу ей позвонить!» — передразнивает девушка, — у меня такое чувство, что она вот тут сидит, прямо между нами! — Кэтти, я ведь ничего тебе не обещал, — он смотрит спокойно и внимательно, пытаясь понять, зачем добровольно толкнул себя в это страдальческое дерьмо. — Мы поехали путешествовать без всяких обязательств… — С ней ты тоже без всяких обязательств спал? — Я с ней не спал. И тебя тоже ни к чему не принуждал, — беседа катится явно не в то русло. — Не понимаю, зачем мы опять об этом говорим? — Не знаю, — честно признается сквозь слезы. — Я просто… Почему ты так себя ведешь? — Как «Так»? — действительно не понимает. Да, они не в отношениях, но они не чужие друг другу люди. Он вообще всегда старается расставаться друзьями. Ну, не считая того раза, когда его самого бросили. — Ладно, — вытирает покрасневший нос тыльной стороной ладони. — Я просто ревную тебя к ней, что не понятного?       Сказанное в лоб признание слегка обескураживает, но Уайт быстро собирается. — Непонятно, зачем ты это делаешь? — дергает плечами. — Со мной поехала ты, весь месяц мы были вдвоем, сплю я с тобой. Ей достается три голосовых в неделю, пара фоток и один звонок, но она и этого от меня не требует. Мы с ней – просто друзья. — Ты хочешь, чтоб я в это поверила? — в голосе девушки полно горькой печали. — Спасибо за сладкую ложь, но я тебе не верю. Я даже сейчас чувствую здесь ее присутствие.       Это бессмысленный разговор. Поэтому Перси ничего больше не комментирует и не спрашивает, просто заводит авто и неторопливо едет по шоссе, пока не тормозит у небольшого придорожного отеля. Пожалуй, единственные гости этой ночлежки – проститутки и дальнобойщики, но ему хочется принять душ, чтоб смыть с себя эту беседу и вытянуть уставшее тело на постели.       Номер убог, как и весь антураж отеля, но плевать, главное, что есть горячая вода и чистые простыни. Пока Кэтти принимает душ, он открывает сообщения, которые прислала Дженна. Похабную ухмылку сдержать он никак не может и очень рад, что ее не видит Дуглас, иначе очередного слезливого разговора не избежать. Да уж, стилисты явно пересмотрели ее образ. Как, интересно, ее мать отнеслась к тому, что ее благочестивая дочурка вырулила на многотысячную толпу в распахнутом пиджаке, надетом лишь на нижнее белье.       «Это явно лучше розовых колготок, Бонз» — пишет короткое сообщение, вспоминая тот дурацкий малиновый наряд на Met Gala, в который ее облачил Энрике. С этим чуваком явно что-то не так, у него одни крайности, никаких тебе середин – то розовый чехол под горло с колготками, то пиджак на голое тело. Но ей однозначно идет. Загорелая кожа оттеняется бронзовым цветом наряда, Дженна улыбается, ее глаза лучатся радостью, и он не может сдержать улыбку в ответ.       А спустя получаса он вдруг осознает, как попал. Пока Кэтти раззадоривает его предварительными ласками на примирительный секс, он видит перед глазами совершенно другую девушку, и это становится финальным аккордом на сегодня. Он мягко отстраняет подругу, ссылаясь на усталость, отворачивается к стене, но сна нет ни в одном глазу. Он ждет, когда дыхание вновь обиженной на него Дуглас выровняется, и выбирается из постели.       Перси в темноте бредет к окну, распахивая его. Огонь зажигалки на секунду освещает хмурое лицо. Усталость, не физическая, а душевная, затапливает подобно никотиновому дыму. Впереди лето, он уже договорился, что поедет в Лос-Анджелес к Джорджи, пробудет там какое-то время, еще обещал с друзьями мотнуться в Вегас, у него до начала августа есть время, а дальше начнется работа. И он никогда прежде так не ждал съемок, как сейчас. Ему нужно чем-то занять дурную голову, которая раз за разом возвращает его туда, в холодный румынский март, на тесную кухню чужой квартиры, или в девичью спальню, или на лестничную клетку.       Парень снова берет в руки телефон, пролистывая их переписку, внимательно вглядывается в ее фотографии, улавливая внутри трепет и дрожь. Он готов признать, что время и расстояние не помогли. Все лишь каким-то непостижимым образом усугубилось в разы. И отныне путешествие не в радость, а значит, самое время возвращаться домой.

***

      Июль в Монреале наконец-то похож на лето. До этого почти месяц Дженна спала в шерстяных носках. Ей, выросшей в пустыне, такое не по нраву. У нее выпадает единственная неделя перерыва между съемками, которую она традиционно проводит в кругу семьи. Как бы иногда сложно не было с мамой или сестрами, но она их любит все равно больше жизни, ближе и роднее у нее никого нет.       А потом начинается работа над «Криком», и жизнь перестает напоминать топкое болото из мыслей и ложных надежд. Она тут всех знает, у нее прекрасные отношения с режиссером, и несколько недель пролетают совершенно незаметно.       С Перси они снова списываются, их отношения откатились на уровень «допоцелуйных». Просто с ним легко и весело, и он всегда готов выслушать и поддержать. Она настойчиво глушит в себе все, что хоть как-то выходит за рамки приятельства. Но рука удалить их переписку так и не поднялась. Дженна настроена нотациями матери, советами приятельниц, построенных на личном опыте, да только это все не работает. Ей бы просто слушать его голос сутками на повторе, хотя она так порой и делает.       Сегодня последний день перед небольшими каникулами. В честь 4 июля их отпускают домой. Родители Ортеги пришли в неописуемый восторг – еще бы, это будет первый раз за два года, когда дочка на этот праздник будет дома. В программе семейное барбекю и традиционный запуск фейерверков.       Дженне остается отыграть еще одну сцену, которую требуется подождать. Она забирается с ногами на стул в самом дальнем углу павильона, надевает наушники, отгораживаясь от суеты площадки, и погружается в приятную музыку. А затем пальцы сами листают плейлист и находят несколько голосовых, которые она особенно часто слушает. Перси рассказывает ей о том, как сходит солнце над Пустыней Белых песков в Нью-Мексико или про заброшенные дома в Техасе, полные призраков и тайн… У него слишком приятный голос, с мягкой хрипотцой, гипнотизирующий, завораживающий…       Когда чужие пальцы бесцеремонно вырывают у нее из уха наушник, она вздрагивает, дергаясь в сторону. Джасмин удивленно приподнимает бровь и абсолютно спокойно принимается слушать то, что секунду назад слушала Дженна. Девушка не успевает даже как-то среагировать, слишком неожиданно прервали ее уединение. — Это что? Книжка какая-то? — коллега по съемочной площадке улыбается, возвращая наушник Ортеге. — Голос приятный. — Да, я знаю, — невпопад отвечает, хмуря брови. — Меня зовут? — Ага! — подмигивает. — Последний рывок!       Дженна прячет телефон, напускает на лицо непроницаемый вид, за которым прячется большую часть своей жизни, и идет делать свою работу. Завтра ночью она уже будет дома, а это не может не радовать.       В аэропорту ее встречает отец. Он всегда выглядит сурово, но на деле значительно мягче матери. На часах пять утра, рейс задержали, она вымотана шестичасовым перелетом и активными съемочными днями. Девушка засыпает в машине и просыпается уже возле дома, папа аккуратно будит ее, чуть тормоша за плечо. — Приехали, детка, — улыбается в бороду, убирая ей со лба челку. — Мы так за тобой все скучаем. — Я тоже, — голос сиплый ото сна. — Я тоже…       Больше они не говорят. Мужчина крепко ее обнимает, чуть потрепав по волосам, и идет доставать чемодан. Мама тоже не спит. Натали встречает ее на пороге, обнимает, расспрашивает про полет, и все рады, все ее ждали и словно это не ей прилетает от родных раза по три в неделю парочка колких фраз про «ты совсем не уделяешь нам время» и «помнишь нас благодаря соцсетям».       Двор и дом украшены ленточками национальных цветов, на кухне пахнет какой-то выпечкой, мать уже хлопочет у плиты. Дженна ненавидит готовить — все ее попытки обычно оборачиваются весьма странными экспериментами.       День тянется медленно, к ним приходят соседи, все задают ей одни и те же вопросы про актерство, гонорары, красную дорожу, видела ли она Брэда Питта и правда ли, что у Сальмы Хайек искусственная грудь. Она отшучивается весьма грубо, но иначе Дженна и не умеет. Мать награждает ее укоризненным взглядом. Ее не выпускают из поля зрения до самого вечера, не давая возможности даже просто взять в руки телефон. «Ты приехала провести время с семьей – проводи. Все остальное подождет» — Натали, как всегда, непреклонна. Одно радует, без гаджетов осталась вся семья, особенно этому не рада Миа, у которой почти все друзья в колледже, и пообщаться с ними она может только с помощью телефона.       Едва солнце начинает крениться к горизонту, они садятся у костра жарить зефир, и отец проявляет чудеса понимания в честь праздника. — Идите уже, — мужчина улыбается. — Я понимаю, хочется всех поздравить. Вы честно выдержали семейный день, можете вернуться к своей привычной деградации перед экраном гаджета. Но в десять я жду всех на улице, будем запускать салют!       Натали что-то недовольно ворчит, но в целом настроение у всех хорошее, никто не поссорился, не поспорил, и это было действительно странным. Обычно с самого детства все семейные мероприятия заканчивались чьими-нибудь слезами, истерикой, криком родителей и выдачей наказания. Видимо, они-таки выросли.       Мама большую часть времени носится с новой внучкой, то и дело восхищаясь, какая она сладкая, славная и как прекрасно пахнет. Дженна тоже подержала племянницу на руках, но без особого восторга. Она любит детей, но не с таким фанатизмом, как мать.       Первое, что видит девушка на экране своего телефона — с десяток пропущенных звонков от Перси, последний — совсем недавно. Что могло такого случиться? Сердце ощутимо ускоряет бег. Дженна набирает номер, и первые несколько попыток трубку никто не берет. Она начинает нервничать, вспоминая, что парень планировал на сегодняшний праздник. Ничего особенного, вроде. С друзьями пойти на какой-то музыкальный фестиваль в Гранд-Парке, посмотреть шоу фейерверков… — Ну наконец-то, Перси! — она сдавленно выдыхает, радуясь, что трубку-таки подняли. Однако эмоции принимаются сменять друг друга слишком быстро, едва она понимает, что ей отвечает совсем не Уайт. — Дженна, — незнакомый мужской голос заставляет все внутри девушки неприятно стиснуться. — Кто это? — робкая надежда на то, что девайс украли. — Мне нужен... — Я Джош… Перси не может ответить, — голос ответившего на звонок дрожит. — Тут такая ситуация… Он… Перси в больнице, и я не знаю, что с ним сейчас, его увезли… И нужно же позвонить Шерри, я…       Сердце в груди опускается куда-то вниз так резко, что у нее спирает дыхание. Она пытается держать себя в руках, но свалившаяся на голову информация оглушает. Сквозь нарастающий противный писк в ушах девушка пытается разобрать адрес больницы, все еще не веря в происходящее. Парень, который представился Джошем, не может ничего толком объяснить, и это еще сильнее ее пугает. Дженна кладет трубку и с минуту просто старается отдышаться, время замедляется, а затем, словно скаковая лошадь, услышавшая выстрел, мчится во весь опор вперед. Решения о дальнейших действиях принимаются словно на автопилоте. — Миа, ты не одолжишь мне машину? — Ортега входит в ее комнату без стука. — С какой стати? — старшая сестра лежит спиной на кровати, свесив голову вниз. Но увидев выражение лица Дженны, она быстро подскакивает. — Что-то случилось? — Случилось, — голос дрогнул. — Так, как? — Да, конечно, — она кивает на комод у двери. — Нужна какая-то помощь? — Нет, — сглатывает вязкую слюну. Она берет связку с пушистым персиковым брелком и решительно направляется на улицу. Сестра не успела поставить авто в гараж. Перед глазами чуть плывет и она честно не знает, как сможет вести. Это длинная дорога длинной в 120 миль. — Эй, ты это куда? — ее окрикивает мать, загружая посудомойку. — Дженна!       Но девушка не реагирует. У нее в голове на повторе скудная информация о случившемся с Перси, а в ушах барабанит собственный пульс. Она не дает истерике поглотить себя, хотя расплакаться так и подмывает. — Дженна Мари Ортега, а ну остановись! — в голосе четкий приказ. — Это что еще за поведение?! Но все мимо. Она игнорирует тон матери и даже успевает выйти на крыльцо, когда чужие пальцы сжимаются на ее локте. — Дженна, что такое? — мать с одной стороны злится, а с другой начинает переживать. Внешний вид дочери ее однозначно тревожит. — Куда ты собралась? — Мне нужно в город, — выдыхает горячий воздух из легких. — Мам, отпусти. — В какой город? Ты с ума сошла?! Ты выпила! — Пиво было безалкогольным, — дергает руку, но все тщетно. Женщина слишком крепко ее держит. — Мам, мне правда нужно! — Ты сейчас же извинишься за свое поведение, пойдешь успокоишься, а потом расскажешь все, что произошло, — говорит как можно спокойней Натали. — Я не разрешаю тебе никуда ехать вечером еще и на чужой машине. — Я не спрашивала твоего разрешения! — злость вскипает внутри, выплескиваясь криком. — Я совершеннолетняя и у меня есть права! — Да как ты со мной разговариваешь? — Мам, хватит! — ей едва удается не сорваться в истерику. — Ты не можешь меня вечно держать возле себя! — Да что ты говоришь?! — Натали негодует. — Вот будут у тебя свои дети… — Откуда им взяться, когда ты за мной по пятам кругом ходишь?! — дергает руку. — Отпусти меня уже наконец-то! Я выросла! — Что тут у вас происходит? — отец возникает на пороге, хмуря брови. — Сейчас же пошла к себе в комнату, — сквозь зубы выдавливает женщина. — Ты смотри, какая взрослая нашлась! — Отпусти, — ее с головой захлестывают эмоции. — Пап! Ну, скажи ей! — Я не понимаю, по какому поводу скандал? — мужчина переводит непонимающий взгляд с раскрасневшейся жены на бледную, как полотно, дочь. — Я уже успел порадоваться, что хоть один праздник прошел спокойно. — Ты это у дочери своей спроси! Собралась она, видите ли, в Элей! К кому это ты так, бедная, спешишь, что до утра дотерпеть не можешь? — Пап, — в голосе дрожь. — Мне, правда, надо…       Повисает пауза, которую заполняет частое поверхностное дыхание Дженны и злое сопение Натали. — Надо — значит поехали, — он кивает в сторону своего автомобиля. — Я согласен с мамой, одну тебя никто не отпустит. — Эд! — Натали возмущенно восклицает, не веря, что ее муж встал на сторону ребенка. Она даже выпускает руку дочери, растерянно хлопая глазами. — С чего вдруг ты ей потакаешь? — Не думаю, что наша дочь едет туда ради сомнительных развлечений, — поджимает губы. — Значит, что-то случилось. А к слову, что стряслось? Куда хоть ехать? — Друг попал в беду, — очень размыто поясняет Дженна. Девушка мнется еще пару мгновений, а потом соглашается. Выбора нет. Она не сможет ждать, не сможет просто сидеть на месте, зная, что с Перси что-то случилось, а она могла приехать и не приехала. Она еще раз бросает колкий взгляд в сторону матери, затем опускает голову вниз и идет к отцовской машине.       Внутри нее столько чувств и эмоций, все смешалось, все кипит, все требует выхода. Страх сковывает грудную клетку стальными прутьями, не давая сделать нормальный вдох. В голове самые ужасные картины, на которые только способно ее воображение. Что могло случиться? Неужели все так плохо? Отцу удается добиться у нее адрес больницы, на этом она просто замолкает, отворачиваясь к окну, честно храбрясь, чтоб не разрыдаться. К счастью, это не мама, которая бы вытрясла из нее душу. Папа просто молча ведет машину, периодически поглядывая на дочку с тревогой. В машине стоит звенящая тишина, и с каждой минутой нервное напряжение становится почти осязаемым.

***

      Перси просыпается уже в госпитале. Над ним склонился врач, ослепляя глаза фонариком, что-то спрашивает медсестра, но он слабо может что-то объяснить – у него в голове такой шум, словно старое шипящее радио, утратившее волну, выкрутили на полную громкость. Еще и тошнит.       Парня осматривают, делают кучу каких-то исследований, анализов, задают миллион вопросов, на которые он отвечает весьма вяло. Нет, Уайт все помнит – как они прекрасно провели время в парке, как к нему пристал Джорджи с этим глупым разговором о том, что между ним и Дженной, как друг обвинил его в бесхарактерности и трусости, назвал самым обыкновенным слабаком. А потом сказал, что никто его, Перси, ждать не будет и найдет она себе кого получше. Это как-то неприятно царапнуло его за душу, и Уайт привычно решил выпить. Много выпить. А потом он начал ей звонить, а девушка не брала трубку. И он выпил еще. И еще. А потом решил ехать домой. Придурок…       Сейчас было стыдно за свое поведение. Капельница прекрасно справляется с выведением алкоголя, возвращая мнимую трезвость рассудка. Нужно написать Дженне, чтоб она не переживала. Господи, а не отправил ли он ей очередное бредовое голосовое? Перси вяло оглядывается по сторонам, в попытке найти свой телефон. — Я доктор Денвер, — в палату входит высокий стройный мужчина с серьезными глазами за тонкой диоптрией очков в прямоугольной оправе. — Значит так, молодой человек, у тебя сотрясение мозга средней тяжести. Это не смертельно, но сутки мы тебя тут подержим. И на будущее – я понимаю, что самокат – это не автомобиль, но не стоит на него становиться в нетрезвом виде, ладно? Тебе невероятно повезло, что ты ничего себе не сломал, у нас вон в травматологии каждый второй после падения с самоката ждет гипс. — Спасибо вам, — кивает парень. — А… Мне нужен мой телефон. Я не знаю… — Сейчас к тебе зайдет друг, он тут уже весь персонал замучил, и девушка. Всю толпу пустить не могу, — улыбается. — После обеда тебя завтра выпишем, но постельный режим придется соблюдать еще пару дней. Я потом дам все рекомендации.       Доктор кивает и выходит, а следом за ним в палату вваливаются нахмуренный серьезный Джорджи и зареванная Кэтти. — Ты чертов придурок, ясно тебе! — Фармер присаживается на стул, рукой отводя от лица пряди. — Какого черта ты вытворяешь? — Давай без моралей, — кривится Перси. — Где мой телефон? Что вообще было после того, как я отрубился? — О, ты не просто отрубился! Тебя отрубило, — Джорджи складывает руки на груди. — Ты ужрался в хламину и решил ехать домой. В Торонто, если что. На самокате. Но прямо на твоем пути возникла скамейка, в которую ты врезался на полном ходу, вылетел через руль, пролетел лавку и встретился головой со стволом ничего не подозревающего дерева. Мы не смогли привести тебя в чувства, плюс ты рассек кожу и было много крови. Вызвали службу спасения… — Ты так меня напугал… — всхлипывает Кэтти, поджимая губы с размазанной по ним темной помадой. — Спасибо, и… Извини, короче, — неловко просит прощения парень. Ситуация наитупейшая. — Это ты у Джоша прости прощение. Нас не пускали к тебе долго, пока осмотрели, пока какие-то процедуры… За два часа ожидания чувак так перенервничал за тебя, что его пришлось откачивать, — Джорджи лениво потягивается а затем резко вскакивает на ноги. — Какого… — Что… — у Перси плохо со скоростью реакций от сотрясения и лекарства.       Двери в палату распахиваются, едва не слетая с петель. Три пары глаз устремляются на позднего посетителя. В растрепанной бледной девушке Перси не сразу узнает Дженну. Картинка берется стопкадром и кажется вырезанной из убогого дешевого ситкома. — Ты что тут делаешь? Ты же в Монреале! — у Джорджи, кажется, случится приступ. — Нет, она приехала на праздник домой, — не в тему говорит Перси, заставляя своей речью поморщиться Дуглас. Он впивается взглядом в знакомую фигуру, пытаясь заметить каждую изменившуюся деталь. Они не виделись три месяца, фотографии не в счет. Возникшая пауза сквозит непониманием и волнением. — Так, Кэтти, пойдем-ка выйдем, — Джорджи подхватывает девушку под локоть, едва ли не силой волоча за собой.       Повисает молчание, гулкое, тягучее, пропитанное запахом медикаментов и недосказанностью. — Рада, что тебе уже лучше, — она так и стоит у прозрачной стены, которую наполовину скрывают жалюзи, не решаясь подойти к нему ближе. — Как ты узнала? — это не совсем то, что он хочет спросить, но нужно с чего-то начать разговор. — Ты звонил мне десять раз. Я не могла ответить, была с семьей, а когда перезвонила, трубку взял какой-то Джош и сказал, что ты в больнице, — как можно короче объясняет девушка.       Она лишь сейчас, удостоверившись, что с парнем все нормально, понимает, насколько глупо выглядит. Во-первых, она могла позвонить еще раз этому Джошу и все узнать. Во-вторых, она же знала, что с ним будет Джорджи, почему не позвонила ему и как вообще могла забыть о Фармере? Да она в принципе просто могла позвонить в эту больницу и все узнать! Но нет, Дженна поссорилась с матерью, наговорив ей всякого, вынудила отца ее везти среди ночи в Элей, искать больницу, расспрашивать медсестру в приемном отделении, потому что к моменту приезда ее так трясло, что она и слова не могла вымолвить. Но все оказалось и на сотую долю не так смертельно, как она себе нарисовала – эта бессовестная оглобля ужрался в хлам и свалился с самоката. Боже, как же стыдно и неловко ей сейчас было. — Ладно, я пойду. Прекрасно, что с тобой в итоге все хорошо, — она отлипает от стенки намереваясь выйти подальше от его изучающего взгляда и своего позора, но ее останавливает короткая и простая фраза из двух слов, от которых все внутри нее снова переворачивается. — Я скучал, — голос слегка хрипит, но в нем нет и намека на какую-то улыбку или насмешку. — Не уходи, посиди со мной немного.       Она тяжело выдыхает. Как они дошли до такого, что между ними поместилось столько неловкости? Ей хочется просто раствориться в воздухе, потому как смотрится ее визит сюда весьма и весьма красноречиво. Разве что на лбу не написано. — У меня сотрясение, — зачем-то оповещает девушку Перси. — А там разве есть чему сотрясаться? — в привычной манере говорит Дженна, опускаясь на стул. Она легко, едва касаясь, отводит в сторону прядь его волос, разглядывая пластырь, которым заклеили рану. — Судя по тому, что ты учудил, мозгов у тебя нет. — Не бубни, Бонз, — ухмыляется Перси. Он перехватывает ее ладонь, заключая в плен своих пальцев, чуть сжимая. — Прости… — За что? — она смотрит на переплетение их рук, и уже знакомые чувства поднимаются со дна души. — За то, что заставил волноваться, — улыбается одним уголком губ. — Я придурок… — Не могу не согласиться, — кивает, грустно улыбаясь. — Не делай так больше… — Не буду…       Их взгляды пересекаются, и на мгновение кажется, что все, за пределами этой палаты больше ничего не существует. Это странное ощущение, незнакомое, томное, распирает грудную клетку, словно сердцу там отныне мало места. Девушка первая отводит взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам.       Они еще какое-то время болтают ни о чем, разговор пустой и проформы ради. Каждый думает о своем, но никому из них не хватит смелости озвучить мысли. Ортега понимает, что ей срочно нужно уходить. Отец по-прежнему ждет ее в приемном покое, и у нее впереди очень долгая и выматывающая процедура объяснения с родителями, полная извинений, признаний и клятв так больше себя не вести. Она ненавидит плевать в душу близким людям и потом просить за это прощение.       Дженна спешно прощается, едва задевая губами его скулу, и порывисто уходит, оставив по себе шлейф знакомых духов и тоску. В коридоре перебрасывается парой фраз с Джорджи, бегло знакомится с Джошем и уходит, но ее практически у выхода в общий коридор тормозит Кэтти. — Зачем ты приехала? — жестко и неприветливо. — Думаешь, ты здесь нужна? — Я не к тебе приезжала, — меряет ее холодным взглядом. — Какие-то проблемы? — У меня нет, а у тебя, видимо, да, — презрительно щурит глаза Кэтти. — О нем есть кому позаботиться, ты здесь лишняя. — Да я вижу, как ты заботишься, — странным образом, ее цепляет эта бывшая-настоящая Перси. Ортега смирилась с тем, что они вдвоем ездили в путешествие, в конце концов, ей никто не клялся в верности, и девушка сама свернула их с Перси общение. Но сейчас Кэтти, или как там ее, явно перегибает палку, и терпеть такое Дженна не намерена. — Где ты была, когда он пил, как не в себя? Где ты была, когда он невменяемый влез на самокат? — Слушай, тебе-то что? Ты же ему просто друг! — открыто атакует Дуглас. — И ты тоже, — дает отпор Дженна. Она награждает обескураженную собеседницу безразличным взглядом. Ей неприятно разговаривать с этой девушкой, раздражение с ядовитой, едва уловимой ревностью разжигают внутри очередной пожар. — Как видишь, мы в равных условиях. — Ошибаешься! — выкрикивает, не сдерживая отчаянья в голосе. — Нет, и ты сама это знаешь, — Дженна вскидывает подбородок, усмехаясь. — И однажды он сделает свой выбор.       Девушка поворачивается к собеседнице спиной и уходит, не обернувшись. Она не из тех отчаянных девиц, которые лезут в драку из-за парня. Это точно не вяжется с ее принципами. Но и молчать Дженна не привыкла. Чтоб ей какая-то там Кэтти указывала место?! Нет, такое она с рук не спустит.       Странным образом девушка не может найти для себя глубинного смысла в этой ситуации. Все какое-то скомканное, размытое. У нее было очень много вопросов к себе самой, на которые она искренне боялась озвучить ответ. Его даже не нужно было искать, он лежал на поверхности и был таким явным, что даже странно, как она до сих пор это не поняла. Дело вовсе не в Перси, дело в ней самой. Она абсолютно глупо, наивно и по уши влюблена. Этим, пожалуй, можно объяснить все странности в ее поведении за последние полгода. Но что с этим открытием делать, Дженна не знает.       Перси, едва за девушкой закрывается дверь, и ее силуэт пропадает из виду, откидывается на подушку и прикрывает глаза. Он не может сдержать улыбки. Вот это визит. Неужели она приехала сюда к нему из дома, наверняка поцапавшись с родителями? Да еще и почти среди ночи? Уму непостижимо. В ней сейчас было так много искренности, какой-то болезненной правды, что ее саму же смущала и пугала.       Забавно, что ему самому для того, чтоб осознать всю степень и глубину чувств, потребовалось получить сотрясение мозга, а ей узнать, что он попал в больницу. Какая-то романтическая мелодрама, а не жизнь. Перси закрывает лицо ладонями, давя рвущийся смешок. Господи, какой же он дурак. Трусливый, несмелый, перепуганный и до смешного влюбленный.       Это очевидно. Истина вспарывает его сознание, раскрываясь, как свежая кровоточащая рана. В ней боль и жизнь — и все это не может не пугать. Но сердце, глупое и доверчивое, так и не огрубевшее от прошлых неудач, трепещет в груди испуганной птицей.       Она могла ограничиться просто звонком, но приехала. Значит, ей не все равно. Значит, можно больше не врать самому себе и позволить бьющимся о стенки собственной души чувствам затопить его до краев, до самой макушки, отпустить то, что копится так долго. Нужно столько всего обдумать, решить, переиначить, прежде чем с ней откровенно поговорить. Но уже сама возможность этого разговора заставляет губы растягиваться в блаженной придурковатой улыбке. Похоже, он снова наступил на уже однажды врезавшие ему по лбу грабли, но пугает даже не очередная шишка, а то, что Перси сделал это абсолютно добровольно.       Неизвестность, открывшаяся перед ним вместе с принятием собственных чувств, не может не пугать. Парень поджимает губы, поражаясь собственному кретинизму. Отец еще в январе ему говорил, что никакой дружбы между ним и Дженной быть не может, но парень настойчиво гнул свою линию. Время потеряно, однако что-то внутри него подсказывает, что они непременно наверстают упущенное.