Сцены за кадром

      Агент Перси позволяет себе высказаться в весьма нецензурной форме. В пылу личных страстей Уайт напрочь забыл про интервью, запланированное на начало декабря. Поэтому ему приходится переночевать дома и, ничего толком не объяснив матери, снова на следующий же день лететь в Лос-Анджелес. Ему не хочется никаких дурацких интервью – у него огромное желание закрыться в комнате и пить, пока реальность не покроется тонкой дымкой забытья. Это бы помогло чуть притупить неприятное ноющее чувство в груди, словно кто-то колет сердце тупым ножом.       Ему приходится титаническим трудом натянуть на лицо привычную маску и приложить весь свой талант, чтобы снова казаться счастливым и беззаботным клоуном. Но дерганность в жестах и нервозность полностью убрать не выходит. Блондинка напротив него, которая берет интервью, принимает скованность за волнение, и в принципе, все идет неплохо.       Парень стоически выдерживает вопросы про Дженну и, кажется, даже не выдает того, как сложно о ней говорить. Он рассказывает о том, как прожил уходящий год, какие у него планы и что вообще происходило с ним в недалеком прошлом. В голову некстати пробираются ненужные сейчас воспоминания – он гонит их, насвистывая, пока рисует очередное нечто по заданию журналистки.       По окончанию записи Перси ощущает себя так, словно головой два часа долбился в стену: виски ноют, в горле сухо. Желание напиться только удваивается. Он покупает по пути бутылку бурбона и без предупреждения наведывается к Джорджи. Друг обеспокоен и выглядит слишком серьезно. — Мамочка, со мной все нормально, — кривляется привычно Перси, проходя в квартиру и плюхаясь на диван. — Выпить хочешь? — Вы расстались, — констатирует факт Фармер. — И как ты догадался? — Язвит в ответ. — Неси стаканы, иначе тебе ничего не достанется. — Хочешь поговорить? — предлагает помощь друг, опуская перед Уайтом на журнальный стол два стеклянных стакана. — Хочу забыться, — выдыхает и перед тем, как разлить алкоголь по емкостям, делает два обжигающе больших глотка прямо из горла. Пищевод жжет, а желудок, видевший за целый день единственный черничный маффин, сжимается от порции горячительного напитка.       Какое-то время они молчат. Джорджи не находит слов, а Перси их и не требует. Сознание медленно мутнеет, все чувства притупляются, становится чуть легче дышать. Он даже и не предполагал, что Дженне удалось так крепко пробраться внутрь – в его голову, мысли, да кажется, прямо под кожу. Ее образ отпечатался на обратной стороне век, голос звучит в ушах, воспоминания душат, давят.       Он знает – поболит и пройдет само. Так было в тот раз, будет и в этот. А пока нужно переждать. Не думать, не вспоминать, не звонить, не писать. Но это сложно делать, особенно когда билборды с изображением Дженны развешены по всему городу. — Я считаю, вы погорячились, — наконец-то начинает разговор Джорджи. — Мы с Джо столько раз рвали и начинали заново, что я не пойму, почему ты не пробуешь все вернуть назад. — Нет смысла, — вынимает из кармана пачку сигарет и зажигалку. Даже это теперь напоминает ему о ней. Он морщится, быстро достает сигарету, резко дует в фильтр и зажимает никотиновую дозу между губами, прикуривает. — У нее какие-то загоны вечно, пусть живет, как хочет. — Ты дурак, — резюмирует друг. — Упускать все, что между вами было из-за… — Я не могу все время держать наши отношения в гребанной тайне, — выпускает дым изо рта. Алкоголь развязывает язык, позволяя литься тому, что собиралось остаться секретом. — Как будто я не достоин ее величества! Бесит… — Джо делала так же, — тянется к сигаретам товарища. — Я привык. Какая разница, знает кто-то о вас или нет. Куда важнее… — Мне важно! — стряхивает пепел в уже пустой стакан. Бутылка на столе тоже опустела. — Я чувствую себя каким-то преступником, что краду ее у семьи, у поклонников, у агента. Она принадлежит всем, кроме меня. Пускай теперь так и будет. Мне все равно… — Слушай, ты не прав, ну, за нее нужно побороться… — Да, причем с ней же, — горькая ухмылка кривит губы.       Перси бросает бычок в стакан и направляется к двери. Его ведет чуть от выпитого, и он придерживается за дверной косяк. — Ты куда? — волнуется Фармер. — Пройдусь, — коротко отвечает.       Парень надевает кожаную крутку, очки и медленно спускается вниз по ступеням с четвертого этажа, игнорируя лифт.       Далеко он не идет, опасаясь лишнего внимания к своей скромной персоне, просто садится на первую попавшуюся скамейку в парке рядом с домом, где Джорджи снимает квартиру, и устало прикрывает глаза. Все запуталось. Мысли в голове вялые, пьяные, глупые. В телефоне кругом она, в сети она, в голове она. Перси потирает лицо ладонями и тяжело вздыхает. Черт, а ведь им еще нужно досниматься в том фильме. Как он это вынесет? Через три дня он увидит Дженну и что? И ничего. Он взрослый, ему не семнадцать больше, показывать ей то, что он чувствует на самом деле, Перси не станет ни под каким предлогом.       Тогда, пять лет назад, стоя на лестнице у дома бывшей, он хорошо понял одну вещь – девушки не восторге от мужских слез, даже если это проявление чувств и боли. И когда ты умоляешь кого-то тебя не бросать – это тоже не работает, если все уже ею решено. А еще у унижения жесткий, отталкивающий горький привкус, который хочется сиюминутно зажевать всем подряд сладким.       Это был ужасный опыт, и повторять его Перси не станет. Все забудется, нужно только немного потерпеть, прошло мало времени. Скоро все пройдет, уляжется, и они даже смогут общаться, как ни в чем не бывало.

***

      Поездка в Бразилию проходит, как во сне. Первый раз ее кроет, едва приземляется самолет. На паспортном контроле она пытается найти документы, взгляд в рюкзаке выхватывает знакомую пачку, и слезы комом встают в горле, подкатывая, словно тошнота.       Она проглатывает это все, стискивая до противного скрежета зубы, стараясь не думать. Не время и не место. Потом. Дженна даст все нужные интервью и позволит себе немного погрустить. Это не конец света, хотя ощущается все примерно именно так. Начинается привычная кутерьма с мелькающих лиц, вспышек фотокамер, автографов, болтовни, болтовни, болтовни… Она так улыбается, что у нее сводит скулы, а где-то внутри что-то неумолимо умирает с каждой минутой. Оно ноет, оно колотится, рвет когтями душу, но Дженна лишь шире растягивает в улыбке губы.        Она неестественно приветливая, бодрая, открытая, словно в нее залили галлон энергетика. Это позволяет отвлечься от мыслей. Ночами она не спит. Просто занимает себя, потому как стоит ей остаться наедине с самой собой, все внутри обрывается, и чувство свободного падения отнимает возможность трезво мыслить.       И никто ничего не замечает. Ее одиночество в толпе достигает такого апогея, что даже Энрике, который знает ее столько лет, не может понять, что с ней что-то происходит. Ровно до того момента, пока ее не клинит во время интервью на вопросе про каст сериала. Она отвечает какую-то муть – то, что она прятала так глубоко, грозилось выплеснуться наружу прямо на глазах у изумленной публики.       Она пугает свою команду, когда начинает плакать в машине, везущей ее в отель, при этом никто толком не может понять, с какого перепуга она льет слезы. А потом Дженна запирается в ванной на два часа, доводя Энрике до предынфарктного состояния. Ее натурально выворачивает от эмоций, муть скручивает желудок, всю трясет. Девушка не может даже ухватиться за какой-то отдельный момент, чтоб объяснить, почему плачет. Ей просто больно, и эта боль требует выхода.       Дальнейшее помнится кусками, потому как голова пухнет от мыслей. Энрике недоволен ее синяками и мешками под глазами, но ей плевать. Она с ужасом представляет, что всего через пару дней она нос к носу столкнется с тем, кого так просто отпустила, но так и не смогла вырвать из сердца. То, что сперва казалось просто увлечением и приключением, переросло в нечто большее.       На открытый разговор ее выводит Гвен. Она замечает, что Дженна кажется неестественно веселой, словно заводная кукла, у которой заел механизм. Но вместо внятного ответа на вопрос «Что происходит?» слышит какой-то дичайший сумбур. Беседа за бокалом вина не особо клеится – Дженна не хочет ничего говорить. По ощущениям, она словно упала со скалы, а потом ее сбил грузовик. — Все, что нельзя сказать, будет выплакано, — в итоге резюмирует Гвендолин, доставая пачку сигарет из сумочки. — Я так понимаю, все закончилось, толком не начавшись, — она не спрашивает, а констатирует факт. — Тебе стоит выговориться. Нельзя все держать в себе, не хватало, чтобы ты где-нибудь посреди интервью разревелась.       Молчание, заполнившее комнату, кажется, имеет вес. Оно словно вытесняет весь кислород, липнет к телу, перехватывает горло тугим спазмом. Дженна тоже достает из пачки сигарету, воспоминаний так много, они кружат в памяти, сменяя одно другим. Она прекрасно понимает теперь свою героиню Уэнсдей Аддамс – к черту эти чувства, если они приносят столько страданий. — Нечего говорить, — спустя долгую паузу выдыхает Дженна. — Это такое странное чувство… Я понимаю, что все так и должно быть, у наших отношений заведомо не было будущего, но… Но я думаю о нем каждую секунду, смотрю, когда он был в сети, пересматриваю фото с ним… Я правда устала о нем думать, а он все не выходит из моей головы. — Детка, ты не уникальна в своих переживаниях и слегка драматизируешь, — снисходительно улыбается Гвен, прикуривая. — Это просто чувства, они пройдут. Но проблема останется. Ты не можешь вечно откладывать свою жизнь, или подстраивать ее под ожидания близких. — Но мама… — Ты не собственность своих родителей, пора бы уже это понять, — перебивает женщина. — Милая, жизнь так коротка, а молодость тем более. Поверь, лучше глупить и обманываться в двадцать лет, чем в сорок. Ты куришь?       В ответ девушка снизывает плечами и подносит сигарету к губам. Почему все так? Зачем она позволила себе чувства, которые изначально были ей не по силам? Как теперь забыть все то, что между ними было?       С их знакомства с Перси прошел год, и поразительно, как за это время она изменилась. Кажется, та девочка, которой она была, наконец-то выросла. Он ничего особенного не делал, просто был рядом, просто показал, что можно не только бесконечно оправдывать чужие ожидания, но и капельку жить для себя.       Дженне нравилось то, какой она становилась рядом с парнем, как менялось ее мироощущение, как ее переполняли живые эмоции. Она рядом с ним жила и была самой собой. Такую роскошь Ортега не могла себе позволить очень давно даже в кругу своей семьи.       А теперь это все закончилось. Внутри пустота, сухая и гулкая, как пустыня. Нет ничего, кроме удушливого сожаления и грусти, что все кончилось. И во всем виновата она сама. От нее ничего особо не требовалось, просто впустить человека в свою жизнь. Но она этого сделать не смогла – побоялась, испугалась, струсила. И от этого ей еще горше. Все вышло так нелепо, так глупо…       Слезы непрошено выступают на глазах. Тоска –тягучая, плотная, беспросветная заполняет ее по самую макушку. — Вы созванивались? — зачем-то спрашивает Гвен и подносит к лицу собеседницы зажигалку. Щелчок кремниевого колесика рождает горячее пламя. — Нет, — Дженна делает короткий вдох, задерживает дыхание и снова кашляет. Дым горчит на корне языка, першит в горле, смешивается с молекулами эмоций, заполняющими ее всю до края. — Он позвонит, — уверенно заявляет женщина и снова втягивает в себя никотиновый дурман. С высоты ее личного опыта вся драма девчонки, сидящей напротив нее, выглядит умильно и трогательно. Как прекрасны чувства в двадцать лет, даже если они дарят слезы. — Вы просто оба погорячились. Ты не из тех, кто соглашается с первого раза, а он не из тех, кто предлагает дважды. Но ваша история не окончена. Вот увидишь!       Ортега больше ничего не говорит. Она откидывается на неудобную спинку стула, подгребая под себя босые ноги, и снова делает небольшую затяжку, просто набирая дым в рот. Ей нравится, как тлеет сигарета, как пепел опадает на дорогой гостиничный ковер, как дым тает в плотном, душном воздухе комнаты.       Дженна научится курить в память о человеке, которому удалось проникнуть в ее жизнь так глубоко, как проникает никотин в легкие. Мать, если узнает об этом, наверняка скажет, что курение убивает. Но по сути, человек только и занят тем, что медленно умирает. Шаг за шагом, день за днем. А все вредные привычки – это попытка придать вкус быстротечности жизни и жалкая иллюзия контроля. Люди любят себя убивать, лишь бы не мертветь внутри, лишь бы чувствовать ход времени, которое не вернуть, как и утраченные возможности.       Предвиденье Гвендолин сбывается частично. Перси ей не звонит, он присылает с десяток непонятных голосовых, которые она слушает под действием успокоительных, настойчиво навязанных ей Энрике, и не может понять ни сути сообщений, ни их смысла.       В сумбурную скомканную речь то и дело врывается какой-то шум то ли бара, то ли улицы, а приятный голос с легкой хрипотцой тонет в чужом гомоне. Голова туго соображает и, надеясь все переслушать позже, девушка наконец-то засыпает. А поутру телефон мигает пропущенными сообщениями, из которых доступно лишь одно: «Прости, если разбудил». Все остальное отправитель стер в попытке замести следы, по всей видимости, слишком пьяной ночи.       Дженну это должно умилить, но она лишь сильнее расстраивается. Хочется плюнуть на все и предложить ему начать сначала. Люди ведь так делают, да? Что тут такого? Но гордость и здравый смысл останавливают девушку от этого опрометчивого поступка. Даже если и вести такие разговоры, то точно не по переписке.       Перси не из тех, кто жалеет о содеянном, но его пьяная выходка неприятна даже ему самому. Какого хрена вообще? Что это за сопливый демарш разбитого сердца? Хью – новый товарищ из Лос-Анджелеса, узнав о разрыве своих друзей, затаскивает Уайта в бар и в прямом смысле спаивает. В какой-то момент речь заходит о Дженне, и дальнейшее парень помнит урывками. Он удаляет все поутру, пишет короткое «Прости, если разбудил» и нужно бы еще что-то, но слов нет. Это идиотский поступок, он ненавидит пьяные смс.        Парень не помнит, когда его так крыло в последний раз. Нужно брать себя в руки, в конце концов, никто не умер. Да, можно попытаться заново, попробовать с ней поговорить, но зачем? Разве Дженна неясно высказалась в последнюю их встречу? Стоит ли оно того? Ему волнительно думать о том, что они скоро увидятся. Предвкушение становится навязчивым, туго жмет грудную клетку и щекочет легкие. А еще тошнит, как перед важной ролью.       Он садится в самолет, надевает наушники и включает первую попавшуюся песню. Ну, естественно она напоминает ему о Дженне, и парень выдергивает музыкальные затычки из ушей. Он просто устал. Нужно время отдохнуть. Он доснимется в фильме и улетит в Канаду. Праздники он встретит там. А что будет дальше – какая разница?! Это Ортега привыкла все планировать, а он – нет. Пора привыкать, что он беззаботный малый и отныне не обремененный больше никакими связями и отношениями. Все, как он привык и как любит. Но отчего-то свобода не радует больше, а неприятно горчит на обратной стороне щек, отчего челюсть сводит противной оскоминой.

***

      Дженна думала, что о неловкости знает все. Сколько раз ей приходилось испытывать это чувство в новом коллективе или при знакомстве? Или при разговоре с режиссерами, которые не гнушались высказывать ей в лицо свое нелестное мнение о ее способностях на глазах у всей съемочной группы. Неловкость тенью следовала за ней на красные дорожки и пробы. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что испытала девушка минуту назад.       Она готовила себя к встрече с Перси уговорами перед сном, обещаниями, вела диалоги перед зеркалом со своим отражением, привела миллион доводов, почему поступила правильно. Она убеждает себя, что иного выхода не существует, и исход их отношений был предопределен с самого начала. Все переживания – лишний драматизм, присущий ее натуре. Ничего не произошло, ей все равно и со временем станет еще ровнее.       Дженна выходит из машины, поправляет сумку на плече, плотнее надвигает на глаза очки, у нее хорошее настроение. А потом она оборачивается и спотыкается о знакомый взгляд зеленых глаз. Кажется, ей хорошенько дали под дых, потому как весь воздух из легких исчезает в секунду, и становится трудно дышать. Щеки загораются огнем, всю ее от макушки до пят окатывает таким водоворотом чувств, что она попросту не поспевает за их сменой. Сердце бьется с лихорадочным усердием, словно желает покинуть тело хозяйки, проломив ребра. — О, ну наконец-то! Мы тебя заждались! — режиссер фильма радушно обнимает задеревеневшее тело Дженны, все еще неспособной выдавить из себя ни звука. Вся решительность сходит на нет, оказывается, она безумно скучала. Прошло чуть больше недели, а кажется, они с ним не виделись вечность. — Давайте выпьем кофе и вспомним, зачем мы тут собрались.       Перси тщетно пытается совладать с лицом, улыбка все равно выходит корявой и натянутой. Сердце напоминает «йо-йо» , которое невидимая рука то пускает вниз в свободном падении, то подтягивает к самому горлу. Грудь омерзительно давит тоска, и хочется все бросить в эту же секунду. Ему явно нужно больше времени, слишком живо все, слишком болезненно.        Он плохо помнит, о чем был разговор за чашкой кофе – Перси все время пытался не смотреть на Дженну и вести себя непринужденно. Хотя это дается с трудом. С ним просят сфотографироваться члены съемочной группы, какие-то девчонки задорно щебечут, намеренно привлекая его внимание, но парню все равно. Вся его голова забита ненужными воспоминаниями, и он честно не знает, как будет отыгрывать сцену. Тиффани не желает терять ни дня и сразу же загоняет ребят на читку. Им осталось доснимать не так уж и много, весь основной материал уже готов. Если бы не рекламная кампания Нетфликса и выход сериала, они бы справились уже давно.       Парень листает пропечатанные страницы, он знает, чем должен окончиться фильм. Сюжет с намеком на оригинальность, но по сути, это обычный ромком с финалом, как в жизни. Его герой влюблен, стоит на пороге взрослой жизни, его ждет колледж, и любовь кажется утопией. Ну какие серьезные отношения, о чем речь? Его герою едва исполнилось восемнадцать. И актер даже рад, что концовка открытая. Лично он думает, что Рэми с Барнсом в итоге расстанутся и будут вспоминать эти отношения, как первую любовь.       Перси безумно рад, что все сцены с близким взаимодействием они уже отсняли – ему тяжело представить, как вообще он сейчас будет играть любовь. Но в конце концов, это его работа, которую он любит и привык делать хорошо. Будет нелегко, но он справится.       Дженна входит в комнату, чуть сутулясь. Ее подгоняет Тифф , скороговоркой напоминая сюжет. Ортега садится на стул, максимально подальше от Перси, но режиссер просит переместиться ближе, чтобы не кричать реплики на всю комнату. — Мы тут немного изменили концовку, — бодрым радостным голосом заявляет Полсен, и оба актера задерживают синхронно дыхание. — Открытый финал останется, но мы немного добавили романтики. Все же это история любви, хочется, чтоб у зрителя осталась надежда…       Она еще что-то вещает, но Дженна нагло игнорирует это, опустив глаза в листки со сценарием. Девушка остервенело листает отпечатанные страницы и доходит до того момента, где добавлена новая сцена. Ортега хорошо помнит, что им осталось отснять финальный диалог и встречу после феерической ссоры. Сам скандал – уже пройденный этап. А теперь на месте, где все заканчивалось объятиями и медленной прогулкой за руки вдоль берега моря, курсивом прописано «Барнс притягивает к себе девушку и целует…».       Что-то внутри Дженны обрывается, перебивая дыхание. Нет, нет, нет! Они так не договаривались!       Перси перечитывает сценарий, медленно облизывает и поджимает губы, трогает пальцами переносицу, нервно ерошит волосы. Да уж, вот это неожиданно однако. Но ничего сверхъестественного, уж после всего, что было между ними, поцеловаться они точно смогут. Спасибо, что режиссеры ограничились простым романтическим поцелуем на фоне рассвета, а не чем-то более взрослым. — Ладно, я вас оставлю, вы читайте, у вас так хорошо получается взаимодействовать без посторонней помощи, — мило улыбается режиссер и быстро уходит, бросив напоследок: «Вернусь через пару минут».       Ортеге хочется ее остановить. У них не получается, а получалось! Отныне, все что о них – это прошедшее время. Дженна вдыхает прохладный воздух и наконец-то поднимает на парня глаза.       Перси смотрит внимательно и спокойно, стараясь не выдать того, что творится внутри. — Как ты? — это простой вопрос, чисто ради приличия, не больше. — Хорошо, а ты? — возвращает ему любезность. Кажется, натянутость, с которой они говорят, ощущается где-то на физическом уровне противной тяжестью в груди и сухостью во рту. — Как всегда, — дергает плечами. — Давай начинать? Тут не много, быстрее закончим и… — Давай, — обрывает его слова и мысли.       Написанные слова со сценария слишком коряво звучат вслух, но никто из актеров даже не пытается привычно их себе присвоить. Они, словно роботы, на большее не хватает моральных сил.       Время ползет медленно, вяло, реплики не вдохновляют, ситуация напрягает. Тиффани возвращается с другими членами съемочной группы, все сперва мило здороваются, общаются, потом идет читка, неторопливое обсуждение, в общем, работа, привычная и любимая, но в этот раз почему-то не радующая. ***       В таком напряжении проходит шесть дней. Долгих, изматывающих и пустых. Ни Перси, ни Дженна так и не решаются поговорить, оттягивая неизбежное. На глазах у коллег они довольно мило общаются, но наедине предпочитают не оставаться. Такая лживая игра в друзей, имитация теплой товарищеской атмосферы выматывает и злит обоих.       Сегодня они отснимут тот дурацкий поцелуй и все, она по идее свободна. Будильник звенит в четыре утра, Дженна, не сомкнувшая глаз за всю ночь, выглядит так, словно разгружала фуры, о чем ей довольно бестактно сообщает гример.       На улице холодно: короткие шорты и кофта, надетая поверх лифчика от купальника, ничего не греют. Она кутается в свой привычный черный пуховик, абсолютно не желая его снимать. Хочется жутко спать, выпить кофе и покурить. Оказывается, вредная привычка цепляется куда быстрее, чем она могла бы подумать.       Перси сонно зевает, ожидая свою партнершу по съемкам. Кто придумал снимать лето среди зимы? Да, ему, выросшему в Канаде, температура в ноль градусов – это считай теплынь, но другие члены съемочной группы точно не рады рассветным съемкам. Все ползают сонные, хмурые, бурчащие друг на друга. — Ну что, давайте начинать? — едва на горизонте брезжит тонкая полоса зари, Тиффани дает команду к началу съёмок.       Перси думает, что им с Дженной нужно было не отсиживаться каждому в своем трейлере, а поговорить. Потому как экранные поцелуи – это и так дикий отстой, нервотрепка и волнение, а в их случае – это весьма ощутимый напряг. Он помнит, как ему пришлось сниматься с Кэтти после первого их расставания. Неприятное чувство, стоит отметить. И это он к Дуглас ничего серьезного не чувствовал. С Дженной все было и теперь будет иначе.       Ортега ощущает, как у нее дрожат колени, а тело бросает то в жар, то в холод, ей неловко и страшно. Однако нужно собраться и поскорее все закончить. Их загоняют в кадр, Дженна мямлит свои слова, которые парень должен прекратить порывистым поцелуем, но когда Перси к ней тянется, она шарахается в сторону, как от огня. Сердце испуганно колотится в груди, внутри все трепещет то ли от ужаса, то ли от предвкушения. — Кто-то еще не проснулся, — пытается шуткой разрядить накалившуюся до предела атмосферу режиссер. — Давайте еще раз, у нас есть пара попыток, пока солнце не взошло.       Пара попыток… Перси думает, что каждая из этих проб похожа на пытку. Это все равно, что рану, которая едва покрылась коркой, снова содрать. Так часто бывало, когда он учился кататься на скейте, колени не успевали заживать. Но тут все в сто раз больнее, потому что задето сердце. Парень кивает невпопад и нервно рукой ерошит волосы.       Звучит «Внимание. Камера. Снимаем», и маета начинается. Все кажется замедленным, будто реальность зажевало, подобно кассетной пленке. Вот он слышит слова девушки: «Я все обдумала. Если ты захочешь – я готова перевестись в другой колледж. Но если ты все решил…», ее голос под конец надламывается, она смаргивает незапланированные слезы, чуть вскидывая голову вверх, к небу, которое словно кто-то измазал малиновым вареньем. С парня, подобно снежной лавине, сходит оцепенение, он легко касается теплыми пальцами ее замерзших щек, стирая влажную соленую дорожку, нагибается и пылко целует.       Время стопорится, мир под ногами неистово кружит. Такое чувство, словно она целуется впервые – мурашки ползут вдоль спины, собираясь теплом в солнечном сплетении, в затылке нарастает гулкий перезвон. Дженна сильнее приоткрывает рот, превращая киношный поцелуй в настоящий, игнорируя присутствие целой толпы третьих лиц. Девушка машинально цепляется мертвой хваткой в ворот футболки парня, притягивая его к себе ближе. Воздух догорает в легких, и сквозь шум в ушах слышится: «Стоп, стоп, ребята!». Дженна чувствует, как сильные руки ее настойчиво отстраняют от теплого тела.       Дыхание сбилось, ладони вспотели, щеки раскраснелись. Она переводит взгляд на режиссера, не решаясь заглядывать в знакомые зеленые глаза. Девушка знает, что там увидит, и отчаянно боится этого. Тиффани немного хмурится. — Все было хорошо, но не нужно так в него вжиматься, дорогая. Дженна, чуть больше романтики. Перси, я напоминаю, у фильма нет возрастного ограничения, поэтому чуть скромнее. Давайте, у нас получится!       Но получается не сразу. Перси сбивается со счета, сколько раз им приходится повторять чертов поцелуй, который все сложнее и сложнее остановить по команде режиссера. Наконец-то звучит вымученное «Стоп. Снято, всем спасибо!», и он даже не успевает опомниться, как Дженна в прямом смысле сбегает, не давая ему шанса даже просто с ней поговорить.       Их отправляют спать, на сегодня будут еще общие съемки под самый вечер. Это уже проще: нагонят массовки и больше не нужно будет целоваться. Перси признается, пару дублей он запорол намеренно. Как же, оказывается, он скучал по ней. Да, бывало время, они с Дженной не виделись месяцами, но тогда разлука не ощущалась так остро, как нынешний разрыв отношений. Может поэтому каждое прикосновение к ней отдавалось в нем целой бурей внутри. Он решает, что поговорит с ней. Возможно, Джорджи прав, и они погорячились. В конце концов, что может случиться от обычного разговора? Они же не чужие люди!        Четыре шага, разворот и снова четыре шага. Дженна не находит себе места и не может себя успокоить. Все, что она со свойственным ей упорством и скрупулёзностью запихивала глубоко внутрь себя, выплеснулось наружу, едва она увидела Перси, что уж говорить о поцелуях. Если быть честной, она намеренно запорола как минимум три дубля. Просто соскучилась, просто ей сложно свыкнуться с мыслью, что они теперь друг другу никто, что больше она не может вот так вот его целовать безо всяких там команд режиссера.       Гвен права, она тогда сглупила. Можно было все уладить, она просто струсила. Позорно и по-детски. Но ведь можно попробовать все вернуть… Люди через года начинают заново! Ну, ссоры ведь бывает со всеми! К черту приличия, правила и гордость!       А если он откажется… Плевать! Дженна хотя бы заслуживает последний поцелуй. И последний секс. В тот раз она не знала, чем обернется для них несанкционированный визит ее матери. Черт, какая же это глупость! Всего лишь один поцелуй, одно прикосновение…       Девушка не удосуживается переодеть теплый халат, просто поверх него набрасывает пуховик, наспех обувает конверсы и, не завязав даже шнурки, дергает ручку двери. Ее порыв останавливает долговязое тело, загородившее ей путь. Дженна поднимает глаза на нежданного гостя и теряется во взволнованной глубине зеленых глаз. Однажды она сравнила их цвет с осколками малахитовой шкатулки. Сейчас в них плескалось так много всего, что, кажется, привычный глубокий оттенок стал еще насыщеннее. — Я хотел поговорить, — скороговоркой на выдохе говорит Перси, делая шаг внутрь трейлера. — Я тоже, — в сиплом шепоте девушка не узнает свой голос. В ушах колотится по сердцу, дыхание учащается. Она отходит назад, пропуская парня вперед, и пытается собрать мысли в кучу. Его близость лишает остатков здравого смысла.       Простые привычные слова цепляются за стиснутые зубы, не давая Перси вымолвить и звука. Он наблюдает, как девчонка напротив него выжидающе бегает взглядом, облизывает пересохшие губы, дергает руки, которые от волнения всегда мешают. — Ну, говори, дамы вперед, — Перси снова автоматически пытается заполнить паузу шуткой. Эту привычку не искоренить. Неловкость пропитывает воздух плотным, мерцающим, горючим веществом – брось спичку и все вспыхнет.       Ортега не ожидает ничего подобного, поэтому теряется. Она делает торопливый вдох и давится воздухом, смешно моргает пару раз и широко распахивает глаза. Это выглядит забавно, улыбка сама собой растягивает губы парня, проявляя на щеках ямочки. Ох, какая же все это нелепица и какие же они с ней два идиота. — Эм… — наконец Дженна выдавливает из себя хоть какой-то звук, но он тут же тонет в настойчивом касании знакомых губ.       Дальше все происходит слишком быстро. Нетерпение, обида, тоска, страсть – все сплетается в единую белесую пелену, плотно укутывающую разум. Они даже не раздеваются, одежда и белье сдвигаются в сторону, безбожно сминаясь и задираясь куда придется.       Обоих колотит от накатившего желания, нетерпеливая дрожь в теле мешает думать и оценивать ситуацию здраво. Парень крепко держит ее под бедра, зажимая между своим телом и пластиковой полкой, вмонтированной в стену трейлера. Все, что там лежало – косметика, расчески, заколки с грохотом сваливаются на пол, но никого в данный момент это не заботит.       Она отчаянно цепляется в его плечи, впиваясь ногтями, кусает губы, чтобы сдержать стоны. Не хотелось бы, чтобы кто-то услышал, чем они тут занимаются. Ей жарко, тесно, неприятно в задницу впивается край злосчастной полки, но все это меркнет на фоне зарождающегося безумия.       Парень притормаживает на секунду, пытаясь совладать с дрожащими руками и упаковкой контрацептивов. Такое ощущение, что он впервые занимается сексом, и страсть, от которой в венах вскипает кровь, убивает остатки хоть какой-то адекватности. Он пришел не за этим, а просто поговорить. Но о каких разговорах может идти речь, когда горячее юное тело нетерпеливо ерзает под ним, намекая на активные действия.       Им обоим, оказывается, нужно не так уж и много. Несколько минут в устойчивом резком темпе, и девчонка в его руках взвивается, глуша стон в изгибе его шеи, чуть прикусывая кожу у бьющейся пульсом вены. Это толкает и его за грань реальности, раздробленной на осколки яркой вспышкой удовольствия.       Дженна тяжело дышит, пытаясь унять галоп в груди. Она была бы не против, если бы кто-то свыше поставил на паузу этот момент: теплые ладони на ее бедрах, щекотное дыхание возле уха, ускоренный ритм чужого сердца под ладонью. Ее мир сужается до расширенных страстью зрачков парня напротив и наконец-то находит равновесие.       Истерика уступает место затапливающей нежности, и девушка не отказывает себе в простых желаниях: она тянется пальцами к резинке на затылке Перси, распускает волосы и пропускает мягкие пряди между пальцев. Втягивает в легкие знакомый запах, носом трется о едва заметную щетину на острой линии подбородка.       Парень смазано целует ее в макушку и опускает на пол, одергивая подол задранного к самой груди халата. Недосказанность почему-то добавляет легкой горчинки и, пожалуй, впервые, Перси ничего не хочет сводить в шутку. — Посмотри на меня… — его голос звучит чуть хрипло. — Давай поговорим…       Стук в двери трейлера врывается гулким набатом в их притихший мирок. Наваждение отступает, Дженна оглядывается по сторонам, пытаясь понять, что же делать дальше. Ей не хочется, чтобы Перси тут кто-то видел.       Панику в ее глазах-черешнях Уайт считывает по-своему. Он криво ухмыляется, отступает от девушки на шаг и застегивает джинсы задеревенелыми пальцами. — Мне опять спрятаться в уборной? — в голосе щедрая горсть упрека. Ситуация повторяется, и от этого двоим становится неловко. — Дженна, ты будешь завтракать? — из-за двери ее донимает Мэри, девушка, отвечающая за то, чтоб актеры не померли с голоду во время съемок. — Нет! — повышает голос, не сводя с парня серьезного взгляда. Ей неприятно то, как он напомнил ей о случившемся, однако и его тоже можно понять. — Перси… — Я пришел не для того, чтобы перепихнуться, Бонз, я хотел поговорить, — слова даются с усилием. — Я скучал и хотел предложить попробовать снова. Но, как я понимаю, менять ты ничего не хочешь.       Парень кивком головы смахивает от лица пряди и решительно двигается в сторону двери. — Стой, подожди, — она хватает его за рукав куртки. — Все не так… Я… Мне не хватает тебя… — запинается, краснея. — Просто…. Просто дай мне немного времени. — Сколько угодно, — поджимает губы и прячет руки в карманы брюк. — Я после съемок улетаю домой. Ты знаешь, где меня искать. А! И поздравляю тебя еще раз с номинацией на Глобус. Это круто, я очень за тебя рад.       Перси больше на нее не смотрит. Решение поговорить теперь кажется глупым. Возможно, она не ошиблась тогда, а действительно сделала выбор. Что ж, он хотя бы попытался.       Дженна опускается прямо на пол, поджимая к себе колени. Весь накопленный стресс за эти дни выплескивается слезами. Ну почему все так сложно? Кажется, они ходят по замкнутому кругу! Тело все еще лихорадит остатками недавней страсти, губы горят огнем поцелуев, сердце обиженным котенком жмется в груди.       Перси уедет домой, а ее ждет еще пара очень важных мероприятий, где бы не помешала его поддержка. Но все честно – Дженна не может требовать, ничего не предлагая взамен. Она непременно все обдумает, а пока нужно поспать, чтобы чуть притупить вновь рожденную пустоту и безысходность.

***

      Ортега улетает за день до официального завершения съемок. Она переживает, что еще пару суток в опасной близости с героем ее истерик и пантомим сделают из нее неврастеничку. Бессонные слезливые ночи и так осели темными кругами под глазами.       Больше она с Перси не говорит. Он все сказал, а ей пока сказать нечего. Девушка мусолит их последний разговор изо дня в день, разбирая его на молекулы. Хочется, чтобы как в сказке, все само собой свершилось, но так не бывает. Она взрослая, проблемы нужно решать. Посоветоваться ей, как и прежде, не с кем.       Она лениво отвечает ребятам из общего чата, делится фотографиями, проверяет, как давно Перси был в сети. Идиотское занятие, но это единственное, на что она способна в свой выходной. А потом она натыкается на какое-то интервью, где Уайт в своей трофейной шапке, что так бесит Натали, разговаривает обо всем и ни о чем с грудастой блондинкой.       Дженна снова и снова вглядывается в его жесты, вслушивается в слова… Как приятно хрипнет его голос, когда он говорит о ней, как он насвистывает, как заразительно смеется… Разлука вновь кажется невыносимой, словно связывающие их невидимые нити кто-то натянул до скрипа, и сердце силится не разорваться в клочья.       Целую ночь, вместо того, чтобы выспаться перед важным шоу и интервью, она гоняет по кругу воспоминания, пересматривая их совместные фото и видео. Рука не поднимается их удалить, как и переписку.       Кажется, запах его тела и духов впитали даже ее волосы. И если с мыслями она пока ничего сделать не сможет, то с волосами… — Я хочу стрижку, — заявляет она Энрике с самого утра, готовясь к «Ночному шоу с Джимми Феллоном». — Что? — у стилиста брови ползут на лоб. — Да ты не стриглась с девяти лет! Даже кончики подстричь всегда было проблемой! Что теперь? Ты будешь жалеть об этом, детка! — Почему любое мое решение должно подлежать обсуждению? — сжимает губы, отчего заостряется линия скул. — Когда же тебя отпустит, а? — садится напротив нее мужчина, устало откладывая телефон из рук. — Ты думаешь, я слепой и ничего не вижу? Твои страдания скоро невозможно будет скрыть с помощью косметики! Ты похудела, осунулась! И все из-за этого придурка, который этого ни на йоту не ценит! — Не трогай его, — агрессивно обрывает разговор. — Это мое дело! — Ты наивная дурочка! — кривится мужчина. — Сколько можно убиваться? Ну расстались вы и слава Богу! Ты еще порадуешься этому! — Ты подстрижешь меня или нет? — она не собирается продолжать этот разговор, давно напоминающий заезженную пластинку. — Хватит учить меня жизни, это не входит в твои обязанности!       Резкие слова слетают с губ быстрее, чем их может отфильтровать уставший мозг. Энрике поджимает губы и сверлит ее недовольным взглядом. — Да, как скажешь, — он обиженно дует щеки и уходит, громко хлопнув дверью ее номера. Ну вот, осталось для полного счастья рассориться со всеми, кто ее окружает. Это ведь ничего не решит, но ее нервозность и раздражение уже не умещаются в ней самой.       Она бодрится, извиняется перед стилистом, пытается оценить свой внешний вид с новой прической, но вместо себя самой в отражении большого зеркала видит грустную взрослую девушку с опустевшим потухшим взглядом. Эмоциональные качели вытрясли из нее всю душу. Нужно заканчивать с этим.       Съемки шоу проходят хорошо, она держится молодцом, отвечает на вопросы, шутит, но «слегка натянуто» , заявляет мать, позвонившая ей между съемками. Натали идет на рекорд – ей удается за десять минут беседы полностью вывести Дженну из строя. «Что ты с собой сделала?! Это что за прическа! Ты зачем постриглась!? Почему ты такая грустная, ты не рада, что попала на такое шоу?! Да некоторые звезды готовы глотки грызть, чтоб их туда пригласили! Зачем ты опять рассказывала про виолончель? Никому это уже не интересно…» и еще тысяча претензий.       В какой-то момент она втискивает реплику «Мам, мне пора» и отключает телефон. В горле тугой ком. Забавно, как на людях ее мама распинается в похвале своим детям и как она резка на слова в личной беседе. В полном раздрае с самой собой она едет на еще одно интервью, ночное, тяжелое, для Brighton Fashion Week.       Все случается само собой. Она старается держать себя в руках, отвечать на сложные вопросы, прячась от неудобных тем за черным юмором. Агент будет недоволен парочкой ее реплик, но интервьюер ее словно провоцирует на большую откровенность и жесткость в высказываниях.       И она одна, а всех так много. Они смотрят на нее, как на зверушку в зоопарке – женщина напротив забрасывает вопросами о сложностях молодых актеров, про устоявшиеся правила Голливуда, про расовую нетерпимость и о том, как сложно быть низкорослой латиноамериканской молодой актрисой с багажом посредственных фильмов за плечами. Это оскорбительно.       Дженна всегда остро реагирует на вопросы о своем происхождении, она гордится тем, кто она есть и кем стала. Девушка рассказывает, как мечтала быть Золушкой и покрасить волосы в белый цвет, как обидно и несправедливо, что в Диснее не было латиноамериканской принцессы, и сколько она сделала для того, чтоб Елена – принцесса Авалора, говорящая ее голосом и срисованная с нее, появилась. Как впервые попала на шоу представления принцесс и как девочки, наряженные в костюм Елены, радовались ей и…       Она сама не понимает, откуда в горле берется горький противный комок слез. Девушка силится его проглотить, но все тщетно, слезы блестят в глазах, и она замечает изумление публики. Люди не понимают ее, не разделяют ее боли, они недоумевают. И это ранит.       Дженна с горем пополам отвечает еще на пару вопросов и уходит прочь, не дав ни единого автографа. Все слишком навалилось. В таком виде ей лучше не появляться перед фанатами. Это интервью и так облетит весь мир и только ленивый не упрекнет ее в слабохарактерности, слезливости, истеричности и бог знает еще в чем.       Энрике, к счастью, молчит, лишь обеспокоенно бросает на нее косые взгляды. В номере она опять плачет, позволяя напряжению, сковавшему горло и грудь чуть отступить. Так дальше продолжаться не может. Ей нужен отдых. Трехмесячный марафон из бесконечных съемок, встреч, фотосессий, рекламы и интервью на фоне ее личной драмы в отношениях просто добили ее. Ноша, взваленная ею себе самой на плечи, оказалась непосильной. Одной тянуть эту лямку сложно, а тот, кто помогал ей все время держаться на плаву, теперь просто ждет от нее тоже чего-то непонятного.       Девушка собирает чемодан и собирается лететь домой, к семье. Она любит свой дом, родных; Дженна надеется там немного перевести дух. Новый творческий год начнется с ее номинации на Глобус! Это очень важное событие! И хоть она не верит в свою победу, но номинация это уже огромный шаг к успеху!       Перед самолетом она заскакивает в кантору Нетфликса, там ее ждут для обсуждения какой-то важной новости, и агент как-то скомкано ей это сообщает, словно опасаясь реакции Ортеги. — Дженна, прими наши поздравления с номинацией! — невысокий мужчина средних лет, представившийся каким-то менеджером по делам пиара, радушно улыбается ей и жмет руку. — Ты заслужила как никто другой! — Спасибо! Ничего бы не было, если бы не Нетфликс и не шоу! — возвращает любезность девушка, поправляя челку, словно пытаясь отгородится от этого человека с навязчивым желанием к ней прикоснуться. — Да, все верно. Я не стану ходить вокруг да около, — он вынимает из стола два черных конверта с золотыми надписями. — Это приглашение на награждение номинантов. Одно твое, второе – твоего спутника. — Я пойду с мамой, — она привыкла к подобным разговорам. На красные дорожки абы кого не пускают, приходится заранее обсуждать возможность посещения мероприятия родственниками. — Нет, — мужчина усаживается на стул, поправляя зажатый между его пузом и столом галстук. — Мы обсудили это все с командой и решили, что в качестве продвижения сериала ты пойдешь туда со своим партнером по съемкам. У вашей пары неплохие рейтинги, вы хорошо смотритесь и, учитывая, что вы недавно завершили съемки в общем фильме, это послужит отличной пиаркомпанией! Все словно само собой сложилось! Дженна молчит пару минут, пытаясь понять, что происходит. Да, подписывая контракт с Нетфликс, она понимала, что продает душу дьяволу. Вместо долгожданной свободы выбора она променяла одного хозяина на другого. — Но я уже пообещала маме, — она возмущена, и это отражается в ее голосе, повышенном на одну октаву. — Переживет твоя мама, — снизывает плечами мужчина. — Давай мы договоримся мирным путем, чтоб я не привлекал сюда ни режиссеров сериала, ни Бертона, ни юристов. Ты в курсе, что такое контракт, и ты его подписала. Вопросы? — Перси в курсе? — сглатывает вязкую слюну. — Он в курсе, что экранную любовь вы хотите перенести в реальную жизнь? — А кто его будет спрашивать? — снисходительная улыбка оголяет желтоватые зубы собеседника. — Господи, тебе что, в первый раз изображать то, чего нет? Это просто порвет рейтинги! — Да никто уже не ведется на такое! — ей не хочется ввязываться в это все. — Давайте…. — Давай каждый будет делать свою работу. Ты сниматься в фильме и его продвигать, а я следить за тем, чтобы рейтинг этого проекта имел позитивный прирост, — он больше не улыбается, смотрит на нее серьезно своими поросячьими глазами-бусинками. — Мне плевать, что ты думаешь на этот счет, плевать на твои чувства. Девочка, тебе не остановить эту машину. Ты всего лишь ее малая шестеренка. Либо крутись, куда тебе говорят, либо отваливайся. На твое место уже стоит очередь.       Ортега поднимается со стула, молча забирает приглашения и уходит прочь, не обронив и слова. Смысла нет. Тут поможет хороший адвокат, с ее истерики толку мало. Она разворачивает черные конверты – их с Перси имена не просто вписаны, они отпечатаны золотом. Выходит, от ее сегодняшнего визита сюда ничего не зависело. Все было решено без ее ведома и, скорее всего, задолго до того, как она узнала, что попадет в номинацию.       Голливудский мир прогнил до дна, ей не хочется учувствовать в этом фарсе, не хочется никому показывать то, что происходит в ее жизни по ту сторону камеры! В голове слишком много мыслей, они натыкаются друг на друга, создавая в голове шум. Дженна фотографирует приглашения и отправляет их по знакомому номеру.

***

      Перси какое-то время рассматривает фотографию, которую ему прислала Дженна. Он не может понять, шутка ли это. Зачем ему идти с ней на это мероприятие? Парень в курсе, что оно одно из самых закрытых в киноиндустрии, и быть придатком Ортеги на этом вечере ему совсем не хочется.       Он сам набирает агента и выслушивает долгий монолог о том, что это решение Нетфликса и оно не обсуждается, что это для его же блага, что они все работают на одно дело и еще куча слов в порядке бреда. Перси знал, на что шел, но и подумать не мог, что его заставят, как безвольную куклу, плясать под дудку отдела пиара. Уайт заканчивает разговор и набирает Дженну. Она отвечает не сразу, и парень успевает подумать, что может она вообще теперь не захочет с ним общаться. — Да, — коротко и на выдохе. — Как ты? — ему правда интересно. Он много думал об их последней встрече, о словах, обо всем, что было, и пришел к выводу: Перси действительно подождет. Ему не хочется ни с кем больше не то что встречаться, а даже просто знакомиться. Все его мысли занимает своенравная девчонка, никак не способная разобраться в самой себе. — Я не виновата, это не моя идея, — она торопится оправдаться. Подобное кажется ему забавным и вызывает у парня улыбку. — Серьезно? А я уж подумал, что это ты предложила! — его сарказм не обидный и служит скорее для снятия напряжения и серьезности. Он вальяжно плюхается поперек кровати, запрокидывая голову назад. — Что говорит мать? — Она еще не знает, — голос едва заметно дрогнул, но он успевает это заметить. — Не вздумай реветь, — хмурится, убирая от лица волосы. — Бонз, я говорил уже, в этом мире ничего не стоит твоих слез. — Я так больше не могу, — выдыхает хрипло, и парень злится, что не может никак повлиять на ситуацию или даже хотя бы просто обнять девушку. — Приезжай ко мне на Рождество, — предложение слетает с губ быстрее, чем он сам понимает, что говорит. — Я не могу… — спустя паузу выдавливает тихо собеседница, звучно шмыгая носом. — Рождество – это семейный праздник, у нас традиция… — Да-да, точно, — обрывает ее привычный монолог про важность семьи. — Но знай, что я в любом случае буду тебе рад, Бонз. В любое время суток и день недели. Просто хочу, чтоб ты это помнила.

***

      Дома легче не становится, ведь Дженна и тут должна улыбаться, должна держать голову высоко, должна быть дружелюбной. И она все это делает. Каждый день.       На нее все теперь давят: семья, что она мало уделяет им времени, агент, который искренне считает, что можно работать больше, давят поклонники, которые ежесекундно хотят знать, где она и что делает. Единственный человек, который не давит, живет в Торонто и до него пять часов самолетом. И она хочет полететь, очень хочет, но не решается пока.       До Рождества Дженна ничего не говорит маме про изменение планов касательно ее похода на красную дорожку кинопремии. Ей не хочется портить всем настроение. А еще девушка банально не знает, как начать разговор. Имя «Перси Хайнс Уайт» под запретом в их доме еще после того случая летом.       Но правда, как ее не прячь, все равно рано или поздно вскроется. Перед Новым годом Энрике звонит Натали и сочувствует, что они оба будут смотреть на звездное событие по телевизору. Женщина не понимает, что это за новости, а стилист, смекнув, что обложался, быстро сворачивает беседу, ссылаясь на занятость.       Неприятного разговора избежать не удается. Дженна старается спокойно все объяснить, что это не ее желание, что это прихоть людей, которые, по сути, и подали ее в номинацию на эту премию. Она не может послать их к черту и сделать по-своему.       А потом Натали без спроса лезет в рюкзак дочери и достает второе приглашение на имя Перси. И вот тут уже вспыхивает настоящая драма. — Ты просто бессовестная лгунья! — Натали не может остановить даже отец. — Как ты могла!? — Зачем ты рылась в моих вещах? — у Дженны свой повод для претензий. — Закрой свой рот! Ты солгала мне, ты предала меня! — Да ничего я такого не делала! Это не я решаю, мам! — злость и обида кипятком клокочут в горле. — Как ты не понимаешь? — Я не удивлюсь, если это ты сама попросила вписать в приглашение имя этого долговязого недоразумения в придурковатой шляпе лишь бы мне назло! — Ты сама себя слышишь? — хмурит точеные брови. — Думаешь, я слепая? Не вижу, как ты сбегаешь в туалет, чтоб ответить ему на сообщение? — вся семья спустилась посмотреть на представление. Дженна чувствует распирающую грудь неловкость. — Что ты в нем вообще нашла?! Он же просто… — Не нужно, — старается говорить спокойно. Взаимные оскорбления только усугубят положение, девушка хорошо это понимает. — Мам, хватит. — Нет, ты меня выслушаешь! Я не хочу, чтобы ты шла с этим позорищем на красную дорожку! Он хоть на людях себя вести умеет? Вечно немытая голова, кривая ухмылка на лице. Он клоун, а не актер! — Мам, остановись, — к горлу подкатывает комок и слова, которые она никогда не собиралась ей говорить. — Не закрывай мне рот! — Натали окончательно выходит из себя. — Все эти его бывшие… Ты вообще видела, с кем он тягается! Тебя же заклюет общественность! Вас сделают киношной парой и твоей репутации придет конец! Я не хочу, чтобы мою дочь ассоциировали с этим идиотом! — Меня и так с ним ассоциируют! — Дженна подхватывает нервозность матери. — И мы уже и так киношная пара! Хватит. Твои обвинения бессмысленны, ты его совсем не знаешь! — Зато ты его знаешь, я погляжу, слишком близко! Может, уже и в койку к нему прыгнула? — Может, и прыгнула, мне двадцать лет! — она выкрикивает эти слова, и вокруг образовывается плотная тишина. Все домочадцы затаиваются, словно в предчувствии катастрофы. Отец даже телевизор выключил и напрягся. — Что ты сказала? — Натали прищуривает глаза, угрожающе сводя брови на переносице. — Я с ним встречаюсь уже три месяца, — скрывать больше нет смысла. Лучше она сама сейчас все скажет, чем мать узнает из газет или от обезумевших фанатов. — Ну ты и потаскуха, — слова бьют слишком сильно, и Дженна морщится, словно от пощечины. — Как тебе не стыдно после этого приходить домой и смотреть мне в глаза! Да ты грязная… — Натали! — ее обрывает отец. — Это чересчур. Хватит на сегодня разговоров, вы и так погорячились. — А ты ее прикрываешь, да? — женщина переключается на мужа. — Тебе самому не противно с ней общаться, зная, что она спит с каким то… — Хватит! — терпение лопается, как мыльный пузырь. — Хватит! Мне не пять лет! Я не нарушаю закон, я никого не оскорбила и не унизила! Это мой выбор и моя жизнь! Я буду делать то, что хочу, спать с кем хочу, любить, кого хочу! — Да ты послушай, что она говорит! — Замолчите обе! Дженна, иди в свою комнату! — командует отец довольно властно и грубо.       И ей ничего не остается, как повиноваться приказу родителя. Больше она ничего говорить не станет – и так уже все сказала. Идея как поступить, рождается в голове поразительно быстро. Она спешно собирает чемодан и вызывает такси.       Ее никто не останавливает, к моменту, как она с вещами спускается вниз, у камина сидит только ее отец. — Далеко собралась на ночь глядя? — спрашивает, хмуря брови. — В Торонто, — прячется за челкой. Ох, совсем не так она хотела обо всем рассказать родителям. — Он тебя хоть встретит? — складывает руки на груди. — Дженна… — Встретит, — обрывает отца и не дает передумать самой себе. Решение принято. Сама она не справляется, ей нужен отпуск, нужен отдых, нужен свой человек.       Отец больше ничего не спрашивает и не говорит. Он молча помогает ей засунуть чемодан в такси, открывает перед ней двери салона. — Я не хотела, чтоб все так вышло, — ее голос звучит тихо и сухо. — Я знаю, — ухмыляется в чуть поседевшую бороду. — Не бери близко к сердцу ее слова, ты же знаешь, она любит драматизировать. И позвони, как долетишь.       Девушка, уже сидя в самолете, коротко пишет Перси: «Я скоро буду» и откидывается на спинку кресла. Она в очках, в кепке, в балахоне, в наушниках. Отгорожена от мира, но тот все равно лезет к ней назойливой стюардессой, тыкающим в нее пальцем ребенком, заинтересованным взглядом незнакомого парня. Тяжёлые оковы популярности не дают нормально вздохнуть. Разве не этого она хотела? Разве не для этого пашет по двадцать часов в сутки? Сейчас уже сложно сказать. Перед ней каждый день мелькают сотни чужих лиц, улыбок, постеров с изображением ее мрачной героини. Хотела бы она, как Уэнсдей Аддамс, плевать на все и всех с высокой колокольни.        Она не знает, к чему приведет эта поездка. Вероятно, этот ее порыв зачтется, как проба примирения, зеленый свет его попытки попробовать снова. Скорее всего, ее ждет куча новых знакомых, которым Перси наверняка захочет ее представить. А еще у него там родители, и от мысли о них у нее чуть потеют ладони. Она знакома с ними, но в качестве друга, а не как девушка их сына.       Дженна не замечает, как ее смаривает сон. Бесконечная череда событий, выбивающая у нее почву из-под ног, все никак не прекратится. Но она приняла решение, и назад дороги уже нет.

***

       Сказать, что Перси удивлен, получив ее сообщение, будет слишком просто. После того телефонного разговора они еще пару раз списываются, по сущей ерунде, от нечего делать. Он не давит. Его попытка навязать свое закончилась их расставанием. Парень попытался это исправить и теперь все дело за ней. Согласится – он ее ждет, не согласится – что ж, как-нибудь выход в свет он потерпит.       Уайту не хочется быть безмолвным телохранителем Дженны, но все к тому движется. У него помимо Глобуса теперь куча своих мероприятий, на которых он обязан по контракту быть. Да и в каком статусе они туда пойдут? Ортега даже друзьям ни разу не сказала, что они вместе. Она удавится голыми руками скорее, чем откроет миру правду. — Ты куда? — в половине четвертого утра Перси курит на пороге дома, абсолютно уверенный, что Джорджи спит и видит десятый сон. — Какого хрена ты подорвался в такую рань, чувак? — Уайт ежится от промозглого ветра. — А ты? Не похоже, что у тебя утренняя пробежка, — друг выглядывает из дома, хмурясь едва зарождающемося дню. — Что-то случилось? — Да нет, — дергает плечами, выбрасывает окурок и надвигает на брови шапку. — Мне нужно в аэропорт. — Мама прилетела?       Перси прыскает от смеха, запрокидывая голову к небу. — Ты реально считаешь, что Шерри стала бы меня будить в такую рань ради того, чтобы добраться домой? — прячет руки в карманы. — Там куча такси! Она знает дорогу! — Тогда я не пойму, — Фармер выходит на порог, вжимая шею в ворот куртки. — Бонз прилетела, — голос звучит немного взволнованно и чуть потерянно, как бы парень не старался придать ему уверенности и твердости. — Поеду ее встречу. — Шутишь, — друг округляет глаза, не веря товарищу. — Вот так вот взяла и прилетела? — Ну, не просто так, а на самолете, — шутит. — Короче, ложись спи. И так с утра-пораньше заявится Джош, а ты его знаешь, он уже не даст никому покоя.        Друг кивает и уходит в дом, наградив его подбадривающей улыбкой. Перси чувствует приторно-сладкую неловкость. Сердце в груди колотится быстро и горячо, его подгоняет волнение и предвкушение встречи. Очень хочется верить, что Новый год начнется новой страницей не только в их жизни и карьере, но еще и в отношениях. Да, Перси зарекался участвовать в чем-то настолько серьезном, да еще и с самой серьезной девушкой на свете. Но сердцу, как известно, не прикажешь.