Го сосаться?

Говоря откровенно, я никогда не позволяю себе обижаться. Абсолютно все проблемы, сложности, неприятности должны решаться одним способом — обсуждением. Это обозначает, что нужно поднять свой тощий зад, взять волю в кулак, настроить дыхание и обсудить причину конфликта или обиды. Я считаю такое восприятие проблем правильным, поскольку со своей прямолинейностью мне действительно куда проще живётся. Однако с Арсением у нас всё не по-людски и рядом с ним я превращаюсь в бабу-истеричку, обиженную семилетнюю девочку и прочие сравнения. Но стоит отдать должное — моя обида вовсе не напрасна и имеет весомый повод быть. После моего откровенного признания (отнюдь не романтического, кстати — я был с растрепанными волосами, промокший с головы до ног и вонявший куревом в радиусе десяти километров) прошло полгода. Полгода — срок не малый от слова «совсем». Все шесть месяцев мы общались так, словно и нет у меня совершенно никаких чувств к Арсу. Меня до покалывания в пальцах и раздражённого клацания зубов злил поступок Попова. Он предпочёл игнорирование нормальному осуждению! Я зло шёл по улице, приукрашенной июльской жарой. Палящее солнце проникало словно прямиком в мозг, обжигая своими теплом и сиянием. Раздражение проявляется в абсолютно каждом моём действии — в резкой и грубой походке, в сведённых к переносице бровях, в судорожных покусываниях губ. Мне настолько обидно, что я чувствую жжение во лбу от надоедающих мыслей. Изо дня в день прокручиваю события того дня, — как на зло помню каждую малейшую деталь. В наушниках привычно играет музыка нецензурного содержания, пульсацией отдают тяжелые биты. Наблюдаю за детьми, играющими в стоп-землю на детской площадке. Разумеется, замечаю пару подозрительных махинаций, после которых развязывается конфликт между парнями. Ухмыляюсь, находя в себе силы отвлечься от наблюдений за ребятнёй, и вновь впадаю в раздумья съедающей меня ситуации. Рацион питания состоит из Мальборо. Скуренных пачек сигарет становится в два раза больше, заполняя почти до краёв мусорную корзину. Живу день ото дня, провожу самое счастливое для школьника время, — летние каникулы, — в четырёх стенах, не покидая пределы своей скромной комнаты. Интерес к жизни растворяется, подобно дыму, тухнет моя искра в глазах, а сердце беспричинно замедляет ход. Я нуждаюсь в нём. Провожу в угнетающих мыслях весь путь до того самого подъезда, — под эти козырьком я признавался ему в чувствах. Тут я получил крепкие объятия, вселявшие в меня призрачные надежды на взаимность. Я прогадал, но даже этот факт не огорчал меня так, как реакция Арсения. Разочарование в своей первой любви — сильное и больное чувство. Разворачиваюсь, намереваясь отдалиться от тяжких воспоминаний и отправиться по направлению к своему дому. Окажусь в своей родной и любимой комнате, заиграет тот же плейлист по кругу и спокойствие заполнит сегодняшний вечер, обещая, что угнетающим эмоциям я в плен не попаду. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье. Каждый день однотипен — различаются лишь названиями и датами, не случается ничего того, что могло бы меня вытянуть из апатичного и вечно сонного состояния. Даже слегка расстраиваюсь тому, что являюсь настоящей размазнёй. Моё тонкое запястье, скрытое под тяжестью множества колец и фенечек, вдруг оказывается в плену цепких пальцев. На рефлекторном уровне хочу защититься, — увы, район другому меня не научил, — сразу сжимаю руку в кулак, дабы в случае чего дать отпор неприятелю. Оборачиваюсь на человека, перешедшего личные границы своим касанием. Пожалуй, лучше бы я вмазал без разглядываний стоящему передо мной. Просто рассёк бы губу и довольный собственной местью скрылся бы в подъезде. Но я вновь захлебнулся в водах родных глаз. Становится тяжко дышать, словно моё тело в оковах. Арсений смотрит тяжело и с упреком, — ему не нравится, что последнюю неделю я не отвечал на звонки и сообщения, а после и вовсе заблокировал контакт. Не мог иначе. Желая хоть как-то расправиться с болью, я прочитал в какой-то статье: «чтобы избавиться от влюблённости, оборвите все связи с этим человеком». Этот вариант показалась наиболее логичным и правильным, — я поспешил ему последовать. Ставлю музыку на паузу, вынимая из ушей наушники. Попов даже не здоровается со мной, да и вообще ведёт себя крайне непривычно. Глаза налиты злобой, губы сжаты в тонкую линию, выдавая его раздражение. Кажется, наша общая доминирующая эмоция в этот день — гнев. Парень раздражённо смотрит на меня исподлобья, кивает в сторону своего подъезда и, не дожидаясь моего ответа, отправляется туда, уверенный, что я последую за ним. Моя схваченная чуть ли не до синяков рука и желание наконец выйти из своего угнетающего состояния были выше, чтобы я гордо развернулся и пошёл домой. Нужно. Нужно поговорить. *** Мы с Арсом словно находимся в самом центре грозового облака. Напряжение чувствуется каждой клеточкой тела, — я почти физически ощущаю ту тяжесть, что предстоит перед разговором. Судорожно стараюсь подобрать слова для диалога, но в голове по итогу не всплывает ничего адекватного, напротив, — полный беспорядок мыслей. Встроенный женский голос в лифте оповестил: «четвертый этаж», и мы с другом покинули кабину, так и продолжая молчать. Арс уже открывает входную дверь ключом, а мы так и не перекинулись хотя бы парой фраз. Даже приветствия не было. Понятия не имею, чего ожидать от нашего разговора. Я переступаю порог квартиры, а Арсений проворачивает ключ два раза. Как только дверь была заперта, скромный и нерезкий в своих действиях парень в два широких шага преодолевает расстояние между нами. Он хватает меня за ворот лёгкой футболки, впечатывая лопатками в бетонную стену. Оглядывает меня беглым взглядом, наполненным раздражением и каким-то иным, неизвестным мне чувством. Пытаюсь в глубине глаз узнать, что же за эмоция скрывается в них. Моё действие пресекает Арс, который совершает то, чего, по идее, не должно было произойти никогда. Его шероховатые губы прижимается к моим, веки плотно зажмурены, а хватка на выцветшей ткани футболки слабеет, — руки теперь просто слабо давят на мою грудную клетку. Полагаю, я просто слишком замучен собственными загонами, проблемами, которые сам же создал. Я не испытываю шока, трепета и тех самых обещанных «бабочек в животе». Я чувствую спокойствие и умиротворение, словно теперь оказался там, где всегда и должен был быть. Моя горькая слеза скатывается по румяной щеке, опаляя своим жаром. Капелька стекает на наши губы, смешиваясь и прибавляя определённый оттенок в поцелуй. Друг отстраняется только тогда, когда почуял влагу на губах. Он осторожно поднимает взгляд из-под ресниц, наблюдая за всё новыми и новыми слезами. А я чувствую облегчение — я наконец выпустил пыл и получил желаемое. — Ты… ты чего? — С явной растерянностью спрашивает Арс, принимаясь стирать подушечками пальцев проявление моих эмоций. — Ни…чего, — со всхлипом отвечаю я, что получается ужасно несуразно в такой ситуации. Скрываю своё горящее от смущения и подступающей истерики лицо в ладонях, дышу часто и улыбаюсь сквозь слёзы. Начинаю плакать навзрыд и просто крепко приживаюсь к Арсу, не видя больше смысла в том, чтобы соблюдать дистанцию. Целую его щёки, скулы, лоб, ощущая солоноватый привкус от пота. Прижимаюсь ближе настолько, насколько вообще могу, — при возможности готов слиться с ним в одно целое. Теперь, всё будет по-другому. *** Смотрю на лежащего на моей груди Арсения любовно, получив зелёный свет в своих действиях. Больше нет никаких ограничений во взглядах и касаниях, — я могу дотронуться до любой части его тела и от осознания этого становится дурно. Прежде я никогда не влюблялся, а если и ловил себя на лёгкой симпатии, то преграждал все попытки надеяться на взаимность. Просто было приятно ощущать щекотку в нижней части живота и слабую эйфорию при воспоминании о человеке. Теперь же всё по-иному. Я с абсолютной уверенностью могу сказать, что Арсений — первый человек, которого я полюбил. Мне странно себя сейчас ощущать в отношениях, странно чувствовать заботу и внимание, взаимность и отдачу. Я могу взять Арса за руку, могу поцеловать его в щёку, могу обнять без особого на то повода и эта воля в действиях зарождает во мне некую гордость. Время близилось к полуночи, ещё какие-то полчаса, — и на улице совсем стемнеет. Домой возвращаться нет ни смысла, ни желания, — после нашего поцелуя я хочу проводить с парнем каждую свободную секунду своего времени. В скромной комнате витал приятный аромат чёрного чая и сладкая атмосфера была разбавлена страстными чувствами. Какой-то глупый фильм, в сюжет которого я не вникал, шёл на небольшом телевизоре, стоявшем на комоде. Тишину разрушали только диалоги в фильме и наши частые выдохи, — мои, потому что у меня всю жизнь учащённое сердцебиение, а вот почему Арсений дышит подобно псу, — для меня загадка. Парень всё чаще глотает слюну, а я не могу понять, в чём же дело. Тёмная макушка исчезает из виду и вместо неё на меня глядят два голубеньких страза, наполненные подозрительным и чужим для меня чувством. Арсений осторожно касается моих губ в невесомом поцелуе, желая получить исключительно новую порцию любви. Я не отказываю ему в этом, отвечая на его ненавязчивые шевеления губ. Резкое движение чуть подводит Арсения, и он утыкается своим возбуждённым членом мне в бедро, так и не отрываясь от губ. Я удивлённо распахиваю глаза, осознавая, что это явно не телефон и не батончик. Арс жмурится сильнее, но ощутив мою перемену настроения, открывает взор на голубые радужки под тяжкими веками. Парень отстраняется от меня, а румянец подобно змейкам пополз по его смущённому лицу. Нас двоих охватил стыд, но я обязан смириться с одной важной мыслью, — инициативу должен проявить именно я, поскольку Арсений слишком робок и стеснителен для подобных разговоров. А то, что нам стоит обсудить происходящее, горит пламенем, потому что иначе всё закончится не слишком удачным для нас обоих вариантом. — Арс, — чуть отстраняюсь, но руку всё равно оставляю на его шибко вздымающимся боку, чтобы мальчику было спокойнее, — давай обговорим? — Да о чём тут говорить, Антон? — Он утыкается мне куда-то в район ключицы, всеми силами стараясь спрятать совсем уж раскрасневшееся личико. — Гормоны у меня бушуют, а ты уж очень привлекательный, поэтому у меня такая… реакция организма. Попов прижимается ещё ближе, обдавая жаром своего тела моё, а я закусывают губу, падая в раздумья касательно сказанных им слов. Арсений считает меня привлекательным и само осознание этого факта вызывает какое-то подозрительное волнение внутри, словно щёточка оглаживает все мои внутренние органы. Ещё мою самооценку чуть приподнимает тот факт, что парня я действительно возбуждаю, а значит, слова про привлекательность совершенно точно являются правдой. Улыбаюсь своим мыслям и оставляю звонкий поцелуй на тёмной макушке. Моя ладонь оглаживает сильно выраженные рёбра, ярко ощутимые сквозь тонкую кожу. Спускаюсь всё ниже, слабо чувствуя подушечками пальцев небольшие бугорки родинок. Спускаюсь к животу, поглаживаю бархатную кожу, осторожно подкрадываясь к запретной зоне. Судорожный вздох звучал как призыв к действию, поэтому я, не медля, нырнул пальцами под резинку шорт, сжимая в руке бугорок. Ткань нижнего белья мало что прикрывала. Очерчиваю большим пальцем небольшое пятнышко смазки. Решаю переходить к действиям — спускаю бельё с шортами до острых коленок, любуюсь открывшимся видом. Возбуждённый член покачивался из стороны в сторону, крича о своей тяжести. Друг (ха-ха) поднимает голову, заглядывая мне в глаза. Я не вижу спокойной и привычной мне синевы, — сейчас радужки потемнели, принялись отливать чёрным цветом. Зрачки стали безграничными, словно чёрная дыра. Арс снова мажет губами по моему лицу, чмокает куда-то в скулу, а его касания обжигают мою уже совсем раскрасневшуюся кожу. Парень тяжко поднимается и седлает мои бёдра, дышит слишком живо, судорожно шепчет мне в губы что-то неразборчивое, переодически целуя. Чёлка прилипает ко вспотевшему лбу, стараюсь аккуратно её поправить, пока Попов, взяв инициативу на себя, развязывает узел моих спортивных штанов. Парень, отзеркаливая мои действия, оставляет меня нагим и часто-часто дышащим сидеть на кровати, ощущая давление чужого тела на собственных бёдрах. Беру в руки сразу два ствола, стараюсь игнорировать искры перед глазами от приятных ощущений, неспешно надрачивая сразу нам двоим. Слюнявые, но такие необходимые сейчас поцелуи разбегаются мурашками по всему телу. Чувства крышесносные, вряд ли я смогу ещё когда-нибудь испытать подобное. — Ещё, — умоляющим тоном пыхтит Попов, падая потяжелевшей головой на моё напряжённое плечо. Решаю не испытывать его и ускоряю движения руки. Повлияли многие факторы: отсутствие половой жизни прежде, близость с любимым человеком, приятные ласки чувствительного органа. Кончил я быстро, но красочно и длительно. Наблюдая за лёгкой тряской Арса, я ухмыляюсь, целуя его куда-то в район солёной шеи. — Тош, я люблю тебя. Пожалуй, это были самые важные слова в моей жизни. *** Стоит признать очевидную истину. Счастье — понятие сугубо относительное. Каждый имеет возможность испытать это светлое чувство от самых разных вещей. Прежде я задумывался, — давалось ли мне хоть раз за все мои семнадцать лет ощутить счастье? Ответа никогда так и не следовало. Подушечки моих пальцев всё ещё помнят насколько мягка его кожа на ощупь, губы помнят его медовый вкус, глаза помнят его смущённую улыбку и ненавязчивый румянец. Кажется, Арсений заменил мне всех, — он является для меня самым лучшим другом, самым близким человеком, проявляет заботу, которую я никогда не получал ни от матери, ни от отца. Парень стал для меня всем. — Привет, — здоровается мой нынешний одноклассник. Голос у него грубый, уже сломался. Поворачиваю голову в его сторону, вижу приветливую улыбку с нотками доброты. Не понимаю, почему он так смотрит на меня, вероятно, тоже вспомнил о вчерашней встрече. Благодаря Арсению, я смог ощутить самые важные чувства: любви и нужности. Я знаю, что обо мне вспоминают. Я знаю, что меня ждут на пороге квартиры. Я знаю, что нуждаются в моих тепле и объятиях. От этого осознания меня изнутри заполняет ярким солнечным светом. Полагаю, это и есть счастье.