Леди-альфа

…примерно десять лет назад.

      Княжну Хонбин недолюбливал. Каждый раз на дворцовых приёмах подростков и детей высшей знати Арроганы оставляли с Её Высочеством в Игровой комнате. И каждый раз Айн’кир-То, даже когда была совсем малявкой, с прямой спиной сидела в углу и презрительно фырчала на всех, кто смел приблизиться под неодобрительными взглядами суровых нянек. Она вела себя один в один как её мать — высокомерно и заносчиво. И глупо, по мнению Хонбина — как можно не веселиться, когда во дворце столько новых игрушек? Её надменный вид и пристальный, злой взгляд убивали всё желание поиграть, и каждый раз он выдыхал с облегчением, когда девочка через какое-то время зевала и просила «увести её от этих скучных детей, ибо книги намного интереснее».       Но пятнадцать — это не пять, не десять и не тринадцать, когда Хонбин столкнулся с малышкой То в игровой комнате в последний раз. После этого он только на официальных приёмах княжну и видел, такую же интересную, как сухая безжизненная жердь.       Пятнадцать — это первое проявление способностей инкуба. Это шухер в вихаре Викс, когда народ от Хонбина разбегался, кто молча, а кто и с воплями. Это жадное и азартное «Покажи!» от сводных братьев, когда у него ногти светились фиолетовым, а заёмная сила сиреневым дымом вилась вокруг пальцев. Это отец, с тихим вздохом закатывающий глаза и объясняющий, что школу заканчивать он будет не в родной Аррогане, а у храмовниц, где его научат контролировать свои способности.       Пятнадцать — это ты с лёту понимаешь, что поездка в Царство будет адовой, потому что Мустанг Лимузин принадлежит вихаре Айн, а в просторном салоне, зажатая между гувернанткой и ещё одним телохранителем, сидит прямая, как палка, Её Высочество княжна Айн’кир-То. На вежливое приветствие Хонбина она едва кивнула с надменно-царственным видом, и тут же неподвижно уставилась мимо него в окно.       Хонбин мысленно проклял того, кто «пособил» ему на попутке добраться до границы. «Эн поплатится» — поклялся он себе. «Я ему усы поотгрызаю, когда ирбисом обернётся. Будет тыкаться в звериной ипостаси слепым котёнышем, ей-же-ей! А у человека мордаха вся покраснеет, и противные чёрные точки ещё на щеках будут, фиг он тогда хвостом повиляет на своих заседаниях, фиг пофлиртует!»       Отгрызть инкуб, конечно, никому ничего не мог. Но и ножницы изобрели не только шерсть меж когтей стричь.       Пялиться исподтишка и пялиться в открытую — оба варианта были неприемлемы по всем правилам этикета, и Хонбин предпочёл в открытую.       Гувернантку Айн’кир-То, с лицом кислее лимона, Хонбин мысленно обозвал сначала надзирательницей, потом домомучительницей, а потом просто старой шваброй. Осанку княжна переняла точно у неё — обе сидели как шампур проглотив. И если Старая Швабра, оглядев Хонбина и презрительно фыркнув, откинулась на сиденье, то княжна и этого себе не позволила. «Кабзда твоей спинке, дорогуша» с долей невесть откуда взявшейся мстительности подумал Хонбин, представив, что девчонка так и просидит всю дорогу, выпрямив позвоночник.       Зато телохранитель рядом с Айн’кир-То отличался от всей компании. И Швабра, и княжна, и ещё двое на переднем сиденье, которых Хонбин мысленно окрестил Дидль и Дудль, держались строго и с достоинством, как подобает ирбисам королевского рода. А этот развалился, не стесняясь раздвинул ноги, чуть не задевая будто склеенные колени княжны, небрежно бросил руку на подлокотник и кажется, ковырялся языком в зубах. Он был раза в три старше Хонбина, с поплывшей фигурой, одутловатым лицом и неухоженными волосами. Форменная куртка на нём сидела кое-как и очевидно жала в плечах, будто его срочно дёрнули сопровождать княжну, и он вытащил из шкафа забытую за ненадобностью вещь.       А ещё…       Хонбин озадаченно прислушался к собственным ощущениям — этот телохранитель, которого он мысленно обозвал Тюфяком, был омегой и явно находился в предтечном состоянии. Посылать его с княжной — нонсенс, у дома Айн охранники кончились, что ли?       Хонбин прислушался сильнее — так, как мог с детства.       От Айн’кир-То тоже шли вибрации: еле уловимые, слабые, которые могли как рассеяться в одночасье, так и…       Превратиться в полноценный гон.       Первый гон княжны.       Что за дичь? Почему княжна едет куда-то в таком состоянии? Ей положено быть дома, в надёжных изолированных покоях без лишних запахов, под незримым присмотром целителей, с омегой, которого она выбрала себе сама! Ведь он наверняка станет её консумелье! Что она делает тут? Что за барабашки скребутся в башке её матери, что она отправила дочь вон из дома?       Хонбин в свои пятнадцать умел отлично обращаться с оружием, так себе — с новыми для него способностями инкуба, и вообще никак — держать язык за зубами.       — Ваше Высочество, разве в вашем состоянии не опасно куда-либо ехать? Думаете, праздник весны в отдалённом доле так важен, что они не проведут его без вашего присутствия?       — В моём состоянии? — исключительно вежливым тоном спросила Айн’кир-То.       Хонбин с изумлением смотрел на бесконечно гладкую маску её лица. Ни малейшей эмоции. Ну её и выдрессировали. Не будь он инкубом, точно поверил бы. Но он чуял, как нервы княжны натянулись до тонких рвущихся струн — тронь и зазвенят, разлетятся истеричным визгом, совсем как у княгини.       А он любил играть на натянутых нервах у всех, кто попадался ему под руку. С детства.       Потому опустил высокопарно-этикетные «слияние двух лун» и «сбор перламутра в жемчужном гроте» и ляпнул прямиком в лоб:       — У вас вот-вот начнётся гон.       Уголки губ Айн’кир-То поднялись вверх, еле-еле, в вежливой улыбке глиняной куклы.       Зато глаза…       Глаза полыхнули — страхом, почти ужасом, безнадёжным отчаянием. Страх тугой чёрной спиралью, змеиным ядовитым клубком, дырой в менталке свернулся глубоко в Айн’кир-То, отчаянно фонил в сторону Швабры и отражался почти запредельным ужасом в сторону Тюфяка. Он почти лопался от сводящего с ума выбора: молча уползти внутрь, как обычно, или нарушить все вбиваемые правила и выплеснуться наружу кипящей лавиной.       Хонбин, внутренним зрением созерцая этот чёрный клубок, впервые за всё шапочное знакомство с Айн’кир-То задумался…       Какой же на самом деле была жизнь у княжны?       Он вспомнил рассказ проныры Кена о том, как она ещё совсем мелкой отчаянно ревела в своей спальне каждый раз после посещения Игровой Комнаты…       Где никто и никогда не позволял ей играть.       — Вы преувеличиваете, — отлично контролируя голос, ответила княжна. — Гон в королевском роду начинается не раньше пятнадцати. Мне до него ещё не меньше полутора лет. И я превосходно себя чувствую.       Врёт. Каждым словом врёт, и понять это можно было даже без чутья инкуба.       — Как странно, — проскрипела Швабра, сверля юношу взглядом, — ни один целитель с отличным нюхом не смог учуять гон, а вы так сразу раскусили, что с княжной, эрл?       Хонбин улыбнулся — акула бы обзавидовалась, а Швабра стала ещё прямее и суше чем была. Не только от улыбки юного аристократа — на приподнятой ладони Хонбина заплясал маленький фиолетовый огонёк, коротко вспыхнул и дымом обвился вокруг фаланг.       — Я инкуб, — заметил он. Швабра поджала губы, превратив рот в щель, и отвернулась к окну. «Мерзость» — прочитал в отведённом взгляде Хонбин.       Зато Айн’кир-То с чистым восторгом ребёнка, который увидел чудо, не отрывала глаз от его ладони. И брошенный на него взгляд был таким умоляющим, что Хонбин не удержался. Поднапрягся — всё-таки способности в нём открылись совсем недавно, — и создал прозрачную нечёткую фиолетовую бабочку, которая пару раз взмахнула крыльями и рассыпалась ворохом мелких искр.       Хонбин, не желая больше общаться, удобно развалился на сиденье и вытащил из сумки «Рутину мира» Клода Окинлека в потрёпанной обложке.       Но когда серпантин дороги укачал Швабру и Тюфяка, а княжна наконец-то посмела опереться на спинку сиденья с тихим вздохом облегчения, Хонбин положил себе на колени комикс. Подумал — и развернул к Айн’кир-То, читая его перевёрнутым, и медленно перелистывая страницы. Княжна ни единым жестом не выдала, насколько ей интересно, но инкуб по малейшему дрожанию губ, трепету ресниц, еле заметному подрагиванию пальцев считывал, как девчонке весело. И неожиданно для самого себя радовался, когда видел, как уменьшается громадная чёрная дыра в её ауре.       Отец Хонбина, третий помощник военного министра Арроганы, подняться по карьерной лестнице так и не смог, хотя его таланты признавала вся высшая знать, включая княгиню. Мешало неуёмное желание гульнуть на сторону (шестеро детей и ни одного — от законной супруги!). Не помогала даже принадлежность к одним с королевским родом корням.       Хонбин не удивился тому, что Швабра его не знала — среди вероятных претендентов на престол он болтался где-то в конце пятого десятка.       Княгиню Хонбин знал не то, чтобы хорошо. В его памяти отпечаталась фигура высокой женщины с надменно-капризным изгибом рта. Чётче всего в памяти была сцена, когда она на одном из заседаний совета почему-то истерично кричала на отца. Отец тогда с её разрешения притащил туда почти всех своих сыновей — абы слушали и вникали, как вести дела. Хакён, старший, едва услышал первые нервозные нотки в голосе княгини, быстро увёл братьев из зала. Но Хонбин помнил высокий противный голос, от которого закладывало уши, и жалящие слова, проклинающие и отца, и весь его род.       Всё это Хонбин вспоминал сейчас, рассматривая княжну. Та сидела неподвижно, с пустым взглядом в окно, и парень мог поклясться, что она заново переживала комикс. Неужели она видела такое в первый раз? По слухам, мать держала дочь в ежовых рукавицах.       Ему стало откровенно жаль девчонку. Ещё жальче — когда посмотрел на похрапывающего, выбранного княгиней пожилого омегу. Швабра наверняка будет стоять над ними с канделябрами: то ли светить, чтобы княжна даже в гоне держала спину, то ли по голове жахнуть, чтобы не отступала от установленных поз…       Поток мысленного сочувствия прервался, когда машина, не доехав до места назначения, плавно затормозила и остановилась.       Хонбин обернулся, в окошко между салоном и кабиной разглядывая дорогу. Узкий серпантин перегораживали два разбитых Спайдер-Фиата. Четверо возле них ругались друг с другом, агрессивно размахивая руками.       Дидль и Дудль переглянулись. Водитель остался, а Дудль вылез и направился к группе. Те, заприметив его, стали размахивать руками ещё эмоциональнее, обступили, то ли что-то доказывая, то ли требуя.       — Подвинься, — услышал Хонбин за спиной скрипучий голос Швабры. Он повиновался — защита княжны была у няньки очевидно на первом месте, зато Тюфяк дрых как ни в чём не бывало.       Дудль на минуту показался из обступивших его людей. Что-то знаками изобразил водителю, указывая на капот одной из машин. Тот досадливо выругался под нос и открыл дверцу.       «Пиздец — это всё, везде и сразу» — любил говорить Тэгун, второй брат по старшинству. «Если по очереди — то никакой это не пиздец, а дела в срочном туду-листе»       Будь он тут сейчас, точно бы сказал, что настал пиздец.       Первым резанул слух Хонбина тонкий свист — это рассекла воздух тяжёлая титановая стрела. Следом — хруст костей пробитого черепа водителя, смачный чвак плоти, звон стекла переборки между салоном и кабиной. Летящие капли крови. Рык Швабры, которая швырнула на пол княжну. Потом пришла боль — осколок стекла пропорол щёку, и глухо шлёпнулся на кожу куртки.       Матюки разнеслись по салону: злой — самого Хонбина, тихий — княжны, и громкий и несдержанный — Швабры, разбудив ими Тюфяка. Швабра первой выкрикнула команду «На пол!», изо всех сил загораживая княжну. Хонбин успел в падении коснуться щеки — мелочь, просто порез, ничего серьёзного. Потянулся к рюкзаку, кляня правила Блядского Царства: с собой можно было взять только один вид оружия, тот, которым хуже всего владеешь. Нащупал два сая, вытянул, ловя взглядом, как Швабра дёргает ручку дверцы.       Тюфяк заполошно заохал, заворочался, подтверждая, что охранник из него никакущий, взяли исключительно для княжны, на случай её гона. Кряхтя, слез на пол за ними. Свежий воздух — всё равно тяжёлый и влажный, в отличие от высокогорного, — мазнул всех троих на полу огромного лимузина.       — Защити её, эрл! — прошипела Швабра изменённым горлом и в обличье ирбиса выскользнула наружу.       — Блошкин морж! — выругался Хонбин сквозь зубы. Знания, вбитые в голову с младенчества, всплывали будто сами по себе. Нападающих пятеро — четверо у затора из машин и стрелок. Судя по одежде — оборванцы из нищего приграничья. А значит, в кустах всего лишь один стрелок, а не два, такой предусмотрительности от этой голытьбы ждать не стоило. Водителя можно списать со счетов — со стрелой сквозь башку ни один ирбис не выживал, но что со вторым?       Снаружи раздалось громовое боевое рычание. Кто именно рычит, Хонбин не понял — могла и Швабра, а могли и налётчики в звериной ипостаси.       Он рискнул и высунул голову, сквозь труп водителя старясь разглядеть, что творится.       Дудль валялся на дороге — человеком с неестественно вывернутой шеей. Рядом с ним, с размозжённой головой — один из налётчиков.       Значит, четверо против четверых?       Хонбин покосился на Тюфяка.       Тот гладил княжну по волосам и что-то успокаивающе блеял. Его ладонь на голове Айн’кир-То ходила ходуном. Княжна так крепко сжала губы, что те превратились в тонкую полоску. Она была белее снега — от тонких пальцев, вцепившихся в юбку, до лица с глазами как огромные чёрные монеты.       Четверо против двоих.       — Как дам сигнал — мчи в горы, поняла?! — рыкнул Хонбин княжне. Айн’кир-То, кажется, не услышала.       Хонбин дёрнул Тюфяка за рукав, призывая идти за собой. Тот скорее прицепом будет, разменной монетой, а никаким не защитником, и это стоило использовать, лишь бы дать княжне сбежать. Он не стал проверять, исполнил Тюфяк его безмолвный приказ или нет, и это тоже было ошибкой.       Пятнадцать — это когда не ведаешь страха, и не знаешь, как трусость лишает и воли, и разума, и слепого повиновения эрлам.       Хонбин выбрался бесшумно из салона и застыл за Мустангом как раз в тот миг, когда воздух разорвал предсмертный вой одного из ирбисов. Он выглянул — быстрее белки из дупла, оценить обстановку.       Второй звериный труп прибавился к первому, один из налётчиков ирбисом вертелся вокруг себя, пытаясь достать вонзённый меж рёбер нож. Со склона длинными прыжками мчался на помощь стрелок.       А Швабра хороша — невольно восхитился Хонбин, понимая теперь, что та была тайным телохранителем с крутыми боевыми скиллами, а не обычной нянькой. Драться ирбисом, и при этом успеть на сотую долю секунды в бою сменить ипостась на человека, чтобы достать нож и вонзить его — это чертовски круто.       Хонбин обшарил глазами пространство.       Серпантин дорогу делил надвое: крутой склон вверх справа, крутой спуск вниз слева. Сплошные горы, ни домика, ни деревни, позвать на помощь некого. Идеальное место для засады. Но шанс есть.       Свои способности против огромных кошек Хонбин оценивал трезво, в драке с ирбисом он не выстоит. Задача для него и Тюфяка — отвлечь оставшихся, чтобы Айн’кир-То могла умчаться прочь. Если княжна сейчас выскользнет из машины, пока они перетянут внимание налётчиков, то вполне может сбежать на быстрых лапах.       — Выходите! — крикнул он, выбежав на открытое пространство.       И одновременно воздух огласили ещё два предсмертных воя. Хонбин застыл — картинка резанула глаза, а мозг вспышкой в тысячу вольт пронзило сожалением: поторопился. Или — опоздал.       Швабра в облике ирбиса вытянулась на дороге с проломленным черепом. Кинжал, вонзённый во врага, кажется, был отравлен — у того изо рта шла пена и он дёргался, воя в предсмертных судорогах.       Два оставшихся налётчика, скалясь, медленно шли к Мустангу.       Хонбин подумал, что его наверняка наградят. Посмертно. Возможно, это хоть немного приблизит вихару Викс к трону. И поможет занять отцу пост повыше. Он тоже оскалился улыбкой, которая обещала налётчикам, что он дорого продаст свою жизнь.       А затем услышал, как щёлкнули замки на дверях машины, запирая княжне путь к свободе, а люк на крыше открылся и из него наружу полез Тюфяк.       Большей глупости сделать было нельзя.       Хонбину захотелось взвыть. Швабра чертовски верно в свои последние минуты оценила попутчиков, и кто из них мог бы позаботиться о княжне. Она так легко разменяла свою жизнь на вражьи две. А он, дурак, вместо того, чтобы выпихнуть Айн’кир-То и пнуть в ту сторону, куда она могла бы сбежать, полез наружу сам.       Он покрепче сжал саи, медленно отступая назад и не сводя глаз с врагов. Налётчики оказались на крыше машины мгновенно, зубами и когтями разрывая омегу на части. Тот едва успел высунуться из люка, меняя ипостась, как ему переломили шею одним ударом мощной лапы. Узкий люк оказался закупорен полноватой тушей — ни туда, ни сюда, и Хонбин слышал, как внутри кричит от страха княжна.       В салон ирбисы нырнуть не могли — Тюфяк перед идиотской выходкой позапирал все дверцы, превратив бронированный экипаж в капкан для княжны. Они прекратили рвать труп Тюфяка, развернули окровавленные морды к Хонбину. Он отчётливо увидел в их глазах алое безумие боя, которое сулило ему быструю смерть.       «Ну и конец» с обречённым отчаянием подумал парень. Ему жить оставались секунды, а дурочку, которая могла бы сбежать, ждала участь хуже смерти.       И эта её глупость, и своя собственная, злость на тупого Тюфяка, ненависть к налётчикам за свою короткую жизнь, крах своих планов и мечтаний — всё это вдруг растеклось по нутру клубящейся тьмой, зазвенело в ушах, взвыло чёрной яростью. Руки будто налились неведомой силой, пальцы прилипли к рукояти оружия, которое казалось сейчас когтями, готовыми порвать врага на части.       — Ну что, шавки низинные, подходи, не бойся — я, суки течные, не кусаюсь, — прошипел Хонбин с такой яростью, что ею одной можно было убить на месте.       Налётчики переглянулись. Кровь капала с оскаленных пастей. Они медленно, плавно, синхронно скользнули на капот — и бросились на него.       Это мог быть пиздец по словам Тэгуна.       Но время замедлилось, стягиваясь воронкой, дымной тёмной спиралью, и Хонбин отчётливо видел, как до жути медленно прыгают на него два смертоносных хищника. Как он сам, почему-то слишком быстро, вскидывает клинки. И как они легко, почти без усилий, пронзают мех, кожу, плоть, упираются в кости, нанося раны…       Обычные раны, от которых ирбисы даже икнуть не должны.       Должны сомкнуть челюсти — один на черепе, второй на шее, по всем правилам охоты на пару.       Но только дымная спираль вдруг оказалась не снаружи, замедляя время, а внутри Хонбина. Разлохматилась сотней аспидных нитей, заструилась по саям клокочущей волной ярости, ринулась к налётчикам. Чужая плоть словно прилипла к клинкам на долгое, бесконечное мгновение — а затем время рвануло вперёд. Ирбисов отшвырнуло в стороны, но тьма с клинков запустила щупальца в тела, билась пульсацией, лилась ручьём, наполняя инкуба силой, торжеством, ликованием и энергией — нереально огромным количеством энергии. Она распирала Хонбина, рвалась наружу, но тот лишь отскочил назад, тяжело дыша.       Два глухих шлепка, будто два куска мяса бумкнули на разделочную доску. Мир и время вернулись на место. Два ирбиса, со смешными ножевыми — у одного клинок попал в лапу, у второго в плечо, — валялись на дороге двумя безжизненными мешками с мехом.       — Какого… — выдавил Хонбин, оглушённый, ошеломлённый кипящей в нём энергией. Она бесновалась, из-за неё тряслись руки, и саи попадали, громко звякнув об асфальт. Он растерялся, инстинктивно запирая этот чёрный беснующийся клубок где-то в подвздошье. Клацнул зубами, несколько раз тряхнул руками, пытаясь осознать происшедшее.       Ему не дали.       Дверца в лимузине распахнулась и ещё один ирбис выскочил наружу. Княжна в звериной ипостаси на миг застыла, глядя на Хонбина мерцающими глазами, фыркнула — и рванула вверх, в горы.       — Да ёбаный йож! — рыкнул Хонбин и бросился за княжной. Разбираться с собой времени не было.