Show must go off

Арсений этого не ожидал. Антон окучивал его весь вечер, как красну девицу, чтобы сейчас набить брюхо? А он-то приготовился к словесной перепалке с продолжением — можно сказать, начистил воображаемую шпагу. Которую теперь предлагают использовать в качестве вилки. Впрочем, это не первый раз, когда Антон удивляет — за этот вечер и вообще. И что-то подсказывает, что не последний. Так, ладно. Хорошо. Вдох-выдох. Это такая игра, как в русских народных сказках. Вначале нужно накормить богатыря и лишь затем уложить его спать, верно? Ага. Арсений пробует баклажан. Пожаренный на гриле, он отдаёт запахом костра и буквально тает во рту. Вкусно, пиздец. Однажды он слышал, как ведущий кулинарного шоу сказал: «Если часто есть баклажаны, можно сойти с ума». Это уже происходит, но дело вряд ли в паслёновом овоще. Антон сидит напротив и поглощает поздний ужин с таким аппетитом, будто до этого не прожигал Арсения взглядом и не обволакивал глубоким баритоном. А впрочем, прошедшее время здесь ни при чём: хозяин дома и сейчас буравит гостя жадными глазами. Они потемнели, радужка почти утонула в расширившемся зрачке. Арсений её понимает: он сам уже и не пытается выплыть из водоворота захвативших его ощущений. На пухлых губах остаётся кусочек то ли мяса, то ли капусты — в полумраке не разобрать. Щепетильному в таких делах Арсению на удивление не противно. Наоборот, крошка притягивает магнитом, зовёт убрать её, и лучше — не рукой. Арсений залипает, не решаясь. Когда же он успел так вляпаться? В укрытии, где они жались друг к другу, прячась от подвыпивших гостей? В бассейне, где по телу шарили наглые руки, якобы спасая? После стриптиза, когда в огромной толпе он различал только зелёные глаза, смотрящие задорно и насмешливо? Всё мимо. Теперь Арсений понимает: это произошло намного раньше. Чтобы быть честным до конца — в день выступления, когда он выглянул исподтишка из-за кулис и увидел нового посетителя в вип-зоне. Ну наконец-то, сколько можно врать себе. В этом Арсений мастер похлеще, чем в танцах. Когда признание формулируется в голове, жить становится легче. С души падает огромный камень, который до этого приходилось всюду таскать с собой. Больше не нужно притворяться, делая вид, что не заинтересован, а можно просто наслаждаться моментом и неповторимым предвкушением чего-то большего. Антон словно улавливает метаморфозу, смотрит хитро и подмигивает. А через секунду Арсений чувствует, как его щиколотки касается чужая голая нога. — Прошу прощения, я такой неловкий. Нога при этом никуда не исчезает. — У вас такой большой… к-хм, дом, а места мало, не так ли? Интересно, до каких пор они будут ломать комедию и обращаться друг к другу на «вы»? — Да, прямо беда, — вздыхает Антон, а нога ползёт выше. Арсений вовремя проглатывает кусочек огурца вместе с комком в горле, иначе рисковал бы поперхнуться. Чужая ступня водит по голени, оглаживает колено и ложится на бедро. Мучительно хочется опустить руку под стол и потрогать её. Что самое смешное, Антон при этом продолжает уплетать за обе щёки — вот это, конечно, координация движений. Он словно раздвоился: верх существует в режиме прожорливого бегемота, а низ совершает покусительства на честь Арсения. Не то чтобы он ею слишком дорожил. Ступня продолжает своё подстольное путешествие, но недолго: покружив по бёдрам, она ложится на пах и остаётся там. Арсений хотел бы надеяться, что ей удобно, но это вряд ли: ей жёстко и твёрдо. И он готов поклясться, что под длинными полами дурацкого халата Антон такой же возбуждённый и горячий. Можно проверить это прямо сейчас: Арсений тоже умеет шевелить ногами. Но только он тянется осуществить задуманное, как Антон в очередной раз огорошивает: — Вы почему так плохо кушаете? Что. — Невкусно? — Вкусно. — Точно? — Абсолютли. — Вы только что спасли моего повара от увольнения. — А вы жестокий. — А вы — невоспитанный. Что?! — С чего вы взяли? — Арсений даже забывает на секунду о ступне, которая покоится в паху. А, нет, не забывает, потому что не покоится: легонько нажимает, как внимательный водитель на педаль акселератора, перекатывается с носка на пятку и давит пальцами аккурат в область головки. Ах. — Вам мама в детстве говорила, что в гостях нужно всё доедать, чтобы не обидеть хозяев? — Вас так легко обидеть? — Меня обидеть может каждый, не каждый успевает извиниться, — баян, но не смешно Арсению не из-за этого. — Вы что, боксер? — Нет, что вы. Я больше футбол люблю. Или фут-джоб? И пусть Антон не разделяет увлечений Майка Тайсона, Арсений уже в нокауте: нижняя конечность протиснулась между сиденьем и задницей и наглаживает срединный шов. Это уже слишком. Или нет? Не хочется сдаваться в этом поединке. Арсений твёрдо намерен до победного делать вид, что он шампунь. Очень, очень твёрдо. Он ёрзает, садится поудобнее, давая доступ глубже. Большой палец ноги упирается в анус. — Давайте я вас накормлю. Арсений уже не удивляется. Более того, он согласен на всё. Что бы ни предложил ему Антон, он в деле. Купаться голышом в общественном бассейне, лазать по крышам небоскрёбов без страховки, водить спорт-кар с закрытыми глазами? Да. Лишь бы тот продолжал смотреть развратно и в то же время ласково, лишь бы его нога не останавливала попытки протереть штаны. Антон как будто и не ждёт согласия: считывает его во взгляде. Арсений уверен, что похож на влюблённую школьницу. Антон берёт со своей тарелки кусочек утиного филе, обмакивает в соус. Арсений послушно открывает рот, когда его губ касаются деликатесное мясо и окольцованный палец. — Вот так… Хороший мальчик. А это уже запрещённый приём. Арсения категорически нельзя хвалить: он превращается в безвольную лужу. Это тоже родом из детства: от родителей доброго слова было не дождаться. Редкая похвала будоражила неокрепшую детскую душу и выбивала слёзы, которые он едва успевал прятать. Годы прошли, а ничего не изменилось. В носу предательски щиплет, а из крепкого у Арсения только стояк. На него вновь переместилась ловкая ступня, вдоволь намучав анус. — Теперь ещё вкуснее, — хрипит он. — Я так и знал, что дело не в мастерстве шефа, а в моём секретном ингредиенте. Палец скользит по верхней губе, задерживается в уголке и переходит на нижнюю. Давит и проникает в рот — Арсений слизывает остатки соуса, как самое изысканное лакомство. Обхватывает губами, пропускает на фалангу и посасывает языком. Стул под Арсением горит. Антон проталкивает палец глубже и возвращает обратно, водит по кромке зубов. Мозг плавится в желе: он то ли целуется с пальцем, то ли тот трахает его в рот — не разобрать. Но лишь одно Арсений знает точно: он не проявит инициативы, не подаст вида, что происходит что-то из ряда вон. Впрочем, ему и не нужно: Антон всё делает сам. В один момент нога исчезает из-под задницы — как жаль, им вместе было хорошо — а палец — изо рта. В следующий — Антон оказывается совсем рядом и рывком тянет Арсения к себе. В третий — он дёргает скатерть, как в дешёвых мелодрамах, и изысканные яства валятся на пол со звонким «дзынь». Какое расточительство. Арсений переживал бы о недоеденной утиной грудке, Нисуазе и жареном сыре Бри, но у него есть дела поважнее. Сильные руки подхватывают под задницу, усаживают на стол и шарят по спине. Горячие губы накрывают его, впиваясь требовательным поцелуем. Колени сами разъезжаются в стороны, пуская Антона ещё ближе. — Господи, ты с ума меня сводишь. И — вот оно. Наконец-то мистер Железная Скала признал свои желания! Не то чтобы Арсений не догадывался, конечно. — Я уже думал, мы не перейдём на «ты». — При всём уважении, — Антон снимает с него жакет, — тяжело обращаться на «вы», — следом идёт футболка, — к человеку, которого хочешь… Остаток фразы теряется в головокружительных движениях языка во рту. Чего хочет Антон? Поставить его раком, трахать до звёзд перед глазами, заставить кончить, не притронувшись к себе? Или умолять сделать всё вышеперечисленное? Неважно. Значение имеет лишь поцелуй, в котором они наконец-то слились, жар чужого языка и мягкость губ. Антон неистово шарит в арсеньевском рту, захватывает в плен губы, лижет щёки, нёбо и сплетается с его языком. Шея начинает гореть, когда в неё впиваются требовательным засосом. Наверняка останутся следы, но сейчас Арсений только рад. Антон его как будто метит, манифестируя: моё. Хоть его право на арсеньевское тело никто не думает оспаривать. Глаза закатываются от блаженства, но Арсений не отказывает себе в удовольствии посмотреть на Антона. Халат распахнулся, открывая взору бледную, почти безволосую грудь. Лицо покраснело, кудри взлохмачены. Арсений запускает в них пальцы и притягивает голову к себе. Следующая ласка достаётся соскам. Один Антон лижет языком, второй зажимает между пальцами — оба твердеют. Сколько раз Арсений трогал их во время выступлений, распаляя самого себя! Но возбуждение, которое доставляли собственные руки, не сравнится с тем, что дарит Антон. Тот вылизывает его грудь, согнувшись в три погибели. Чтобы дать партнёру больше комфорта, Арсений опускается на спину и увлекает за собой. Лежать на столешнице неудобно, но разве не стоит этого дорожка поцелуев, которую прокладывают губы до самой резинки штанов? Они промокли вместе с трусами: член истекает смазкой с начала игры в прятки. Антон усугубляет ситуацию, утыкаясь лицом в стоящий колом ствол. Его шумный вдох наполняет всё помещение, взрываясь у Арсения в ушах прекрасной музыкой. — Так вкусно пахнешь. — А без штанов ещё лучше, — он всё-таки не выдерживает и торопит Антона. Но сколько можно издеваться? Тот вскидывает смешливый взгляд. — Не терпится раздеться? Так привычней, да? — Не терпится заткнуть твой наглый рот. — Понял, — внезапно покладисто отвечает Антон и дёргает джоггеры вниз вместе с трусами. Арсений еле успевает приподнять таз, чтобы помочь. Тяжёлый, налившийся член шлёпает по животу, размазывая предсемя. Антон любуется им с нескрываемым восхищением. Арсению не привыкать ловить восторженные взгляды, в том числе на этой части тела. Но сейчас это больше смущает, чем наполняет самодовольством. Впрочем, разогнать этот паттерн в голове ему не дают. Ствол прошивает электрическим разрядом, когда Антон проводит языком вверх-вниз. Головку обнимают ласковые губы, и от попадания в этот прекрасный плен Арсений стонет, вскидывая бёдра. Под задницу ложатся тёплые ладони, и этой нехитрой заботой Арсения мажет похлеще, чем сумасшедшими ласками. Копчику было несладко на деревянной поверхности, а теперь идеально. Антон заглатывает до середины, делает вакуум во рту. Арсений улетает в космос. Он растворяется в наслаждении, теряется в ритмичных покачиваниях головы, бесследно пропадает в ощущениях, что дарит горячий и влажный язык. Но мозг продолжает работать и доносит очевидную мысль: Антон сосёт как профи. Вопросы об ориентации снимаются с повестки дня. Большие пальцы раздвигают ягодицы, давят на вход, и это плюс сто баллов к возбуждению. Антон пропускает член глубже, расслабляет горло и мычит, посылая по стволу вибрацию. Тело пронзает предоргазменная судорога. — Антон, я… Горячий рот сменяется холодным воздухом. — Не торопись, мой сладкий. Арсений хлопает глазами, обескураженный внезапным обломом, но его тут же переворачивают и прижимают к столешнице грудью. Раскрытая поза смывает новой волной смущения. Давно Арсений не был таким беззащитным перед другим человеком, являя чужому взору самое сокровенное. Как скоро выясняется, не только взору. От созерцаний Антон быстро переходит к действиям. Оглаживает булки, шлёпает несильно, скорей дразня. Когда дыхание щекочет дырочку, Арсений застывает в предвкушении. От нетерпения подрагивают пальцы, на лбу выступает испарина. Арсений ждёт встречи с языком Антона, как второго пришествия, но всё равно оказывается не готов. Это прекрасней самых смелых мечтаний, которым он предавался с момента знакомства. Антон едва касается кончиком, чем ещё больше разжигает пыл. Опускается к яйцам, лижет от срединного шва до копчика и возвращается ко входу. Мажет мелкими движениями по складкам, посылая импульсы к изнывающему члену. Арсений стонет, подаваясь назад. Ему безумно мало: хочется больше касаний, хочется язык внутри, хочется нырнуть в крепкий обхват нетерпеливым стволом. Антон, должно быть, телепат. Иначе почему он делает всё неозвученное? Ввинчивает язык, раздвигая упругие стенки, набирает темп, подстраиваясь под рваные движения арсеньевских бёдер, и протягивает ему руку помощи. Всё закольцовывается: сзади ласкает умелый язык, спереди сладко скользит по стволу испачканная в смазке кисть. Арсений течёт как сучка. Из глубины вновь поднимается оргазм, но тут язык вместе с рукой исчезают, и Антон отстраняется. — Не останавливайся, — скулит Арсений. Только не сейчас, когда он уже на грани… — Ща, погоди, — басит Антон. — Жарко, пиздец. Он скидывает халат, и Арсений ждёт продолжения — нет, не банкета и не минета, а потрясающего римминга, но вместо этого слышится щелчок, и анус ощущает холодный гель. То есть вот так, да? Антон готовился. Как будто не надеялся, а знал, что разложит Арсения на кухонном столе, как последнюю… Эпитет он не успевает придумать. Антон просовывает палец до упора, сгибает и находит простату. С первого, мать его, раза! Так не бывает. Арсений отказывается в это верить, но собственный вскрик убеждает в обратном. Антону дважды намекать не нужно. Он повторяет манёвр, вновь выбивая неприличный звук из лёгких вместе с кислородом. Второй рукой он зарывается Арсению в волосы, тянет наверх, наклоняется и целует в загривок. — Такой красивый, Арс. Имя, которым зовут только свои, стреляет в сердце заколдованной стрелой. Арсений всхлипывает, радуясь, что Антон не видит его лица. Непрошенные слёзы катятся по щекам, смешиваясь с потом. И да — он помнит, что мужчины не плачут. А ещё — не влюбляются в других мужчин, не прижимаются к ним бёдрами и не выстанывают их имя в экстазе. Какой-то он неправильный мужчина получается. Ну и плевать, зато ему так хорошо. Антон добавляет второй палец, даря чувство наполненности. Сначала они двигаются туго, но терпеливые толчки берут своё и раздвигают непокорные стенки. От мысли, что произойдёт потом, Арсения кроет похлеще, чем от прихода. Внутри — пожар, буря, безумие, три пальца, а затем… нисколько. Но только для того, чтобы у входа появилась крупная головка. Лишь по её размеру можно судить о толщине всего прибора. Арсений сглатывает. Восхищение мешается с тревогой: сможет ли он принять его в себя? — Расслабься, маленький. Я буду потихоньку. Арсений пытается ответить, но изо рта вырывается жалкий скулёж. Зайдя на полшишечки, Антон замирает и покрывает поцелуями спину. — Ещё, — просит Арсений. Толстый ствол распирает анус, но возбуждение сильнее. Антон толкается, продвигаясь на пару сантиметров вглубь, и снова даёт время привыкнуть. Он обводит языком каждую родинку на арсеньевской спине, зарывается носом в волосы и продолжает скользить рукой по стволу, отвлекая от боли. Её почти нет. В объятиях Антона Арсений чувствует себя таким залюбленным, заласканным и нужным, что остальное отходит на второй план. Он подмахивает тазом, встречая осторожные толчки, и вновь гортанно стонет от избытка чувств. Антон воспринимает это изменение как зелёный свет и отпускает себя. Движения становятся резче, амплитуда — больше, и член с разгону попадает по простате. Арсений кричит, и стёкла в серванте отзываются бэк-вокалом. Антон убирает руку от ствола, хватается за бёдра и от души насаживает на себя. Член остаётся без стимуляции, но маленькая пуговка посылает изнутри разряды по всему телу. Уха касается прерывистое дыхание, щека ощущает влажный язык. Арсений поворачивает голову, и Антон его целует — глубоко и нежно, как не целовал никто раньше. И это так проникновенно, чувственно и бережно, что Арсений не выдерживает, сжимается вокруг огромного ствола и кончает, не притронувшись к себе. Сквозь вату в ушах доносится ответный стон, и в несколько сильных толчков Антон его догоняет. Тёплая сперма падает на спину. Антон наваливается сверху, и они лежат, приклеившись друг к другу и тяжело дыша. — Ты просто огонь. Арсений много раз слышал эту фразу. Чаще всего она звучала от поклонников в вип-зоне и во время приватных танцев. Но сказанная Антоном, она обретает совершенно иной смысл. Он чувствует себя пламенем, которое не только обжигает, но и согревает. Потому что у самого в груди разливается тепло. — Мне столько надо рассказать тебе, — говорит Антон. — Я бы послушал. Вопросов правда накопилось много. — Сейчас поболтаем? — Не знаю, — зевает Арсений. Длинный, насыщенный день опускается на тело бетонной плитой. — Успеем, — усмехается Антон, отстраняясь и вытирая салфетками спину. — Пойдём спать. А это отличная мысль. Разговоры не прокиснут — Арсений уверен, что у них будет возможность всё обсудить. Они бредут уже знакомыми коридорами на второй этаж. Вокруг тишина, шаги отдаются эхом, и даже воздух меняется — старинный особняк готовится ко сну. Зайдя в просторное помещение, Антон просит умного помощника включить подсветку. Взгляду предстаёт комната ещё роскошней той, что для гостей. Центральное место занимает необъятная кровать — это не королевский, это божественный размер. Который, как известно, имеет значение. — Пиздец, Антон. — Что-то не так? — У тебя такой траходром, а ты ебал меня на кухне. Антон смеётся, утыкаясь ему в плечо. — Прости, ты такой охуенный, что я не дотерпел до спальни. Арсений вспоминает, как Антон хомячил. — Сразу скажи, что ты фуд-фетишист. — Если это твои ноги, то да. Глаза слипаются, но Арсений находит силы их закатить. — Фуд, а не фут. — А-а. Это да. В душ пойдёшь? — Не хочу. — Я тоже. Иди ко мне. Они ложатся в обнимку на безразмерную кровать. Арсений крепко прижимается к Антону и думает, что им хватило бы полуторки. Ещё он думает, что слуги наверняка заподозрят неладное, увидев поутру погром на кухонном полу. Ещё, наверно, странно выглядит, что гостевая комната нетронута. А больше Арсений ничего не думает: проваливается в сон.

***

Будит не солнце и не ароматный эспрессо. Вовсе не утренние объятия вырывают из морока и даже не ленивые поцелуи. Происходит кое-что другое. Антона рядом нет, зато хорошо слышны хлопки дверей и звонкий женский голос: — Антоша, я приехала! Ты где? Я дома, дорогой! Остатки дрёмы слетают, словно пепел на ветру. Арсений распахивает глаза. Жена?! Не может быть. Но кто ещё? Как мог Антон так поступить с ним? Был ласковым, внимательным, говорил такие слова, а сам… А, разве это важно? Шаги слышны уже за дверью. Успеть бы спрятаться! Он вскакивает, хватает со стула одежду. Солдаты-срочники могли бы позавидовать скорости, с которой Арсений её накидывает. На тумбочке лежит разрядившийся телефон — суёт в карман и его. Ботинки валяются у входа в спальню — слава богу, что не внизу. В дверь выходить опасно: не хочется столкнуться с благоверной лицом к лицу. Вход на балкон зовёт колышущейся занавеской. Арсений прошмыгивает туда, смотрит вниз. Высота не бог весть какая, можно и спрыгнуть. При всём уважении к этому дому, он больше не может здесь находиться ни секунды. Приземление не самое мягкое, но растущая под сердцем глыба — твёрже. Арсений подумает о ней потом, сейчас важнее убежать отсюда без оглядки. Он припускает на всех парах и через несколько минут видит знакомую проходную. — Друг, телефон сел, вызови такси по-братски, — просит охранника. Машина приезжает быстро. Словно сама Вселенная благоволит Арсению в том, чтобы покинуть (не)гостеприимный дом и никогда не возвращаться. Домой хочется до безумия, но Арсений называет другой адрес. Ему безотлагательно необходимо начистить одну армянскую рожу. При всём уважении.