Прикрой дверь в детскую

В гостиной шумно. Детские крики и взрослые уговоры. Карина убегает и от Джонни, и от Ромы, потому что на прогулку хочет, а одеваться — нет. Никак, ни в какую, по громкости крика — только через труп, и неизвестно, кого. Скорее всего, Ромы, потому что у него болит голова, а Джонни посмеивается. — Ты настоящий Флеш, а не Карина, — усмехается он, когда всё-таки ловит дочь, и та пискляво верещит. — Нет, скорее извращённый Супермен, — он морщится и, схватив её подмышки, поднимается вместе с ней на ноги. — Ну вот чего ты пищишь? Ты же не резиновый мяч, — и легко подбрасывает её в воздухе, наконец, слыша в ответ заливистый смех, а не крик. Рома рядом облегчённо выдыхает и садится на диван — в его руках на коленях как-то отчаянно лежат колготки. — Неси её сюда, — говорит он с лёгкой улыбкой, — давай, пока погода не испортилась, — и мимолётно смотрит на окно, за которым серое, размазанное небо. — Возьмём зонт, проблема-то, — Джонни, усадив ёрзающую Карину на руку, подходит к дивану и ставит её на него. — Давай, червяк, нам просто жизненно необходимо тебя одеть! — говорит он дочери нарочито серьёзно, но под конец всё-таки усмехается. — Откуда ты это берёшь? — Рома устало посмеивается, растягивая колготки. — Господи, Карин, не пинайся, пожалуйста, — просит он у завертевшейся дочери. — Не богохульствуй, — Джонни улыбается и мягко трясёт Карину в своих руках, и та, на удивление обоих, успокаивается и откидывает голову. — Ладно, — звучит детским голосом не по-детски смиренно и разочарованно. Карина действительно успокаивается, и на её одевание они тратят едва ли с десять минут, но полчаса беготни за ней по всей квартире до этого всё покрывают — когда дело доходит до резиновых сапожек, хочется выть. Рома и воет — только беззвучно, привалившись спиной к стене. Но это почти напускное, потому что куртку-дождевик он на неё спокойно надевает, пока Джонни одевается сам — и, соответственно, когда они меняются, одевается тоже, только молния на собственной куртке заедает, и он тихо психует. — Ром, — со вздохом начинает Джонни и, сделав шаг ближе, отнимает его руки от молнии, сам её поправляет и легко застёгивает на пару сантиметров. — Ты, может, дома остаться хочешь? — без наезда, касаясь большим пальцем ладони. Рома смотрит в глаза несколько секунд, потом — на их соприкасающиеся руки, и переводит взгляд в сторону, на Карину, которая мягко дёргает штанину его джинс. — Нет, я пойду, — отвечает он, покачав головой, и, наклонившись, смазанно клюёт в колючую щёку. — Ты сам согласился, — Джонни отстраняется и тянет молнию вверх — та громко вжикает и чудом не прищемляет подбородок. — Сорри, нужно будет её в ремонт отдать. — Спасибо, да, нужно будет, — Рома кивает и, присев на корточки, надевает на дочь шапку. — Зонты возьми, пожалуйста. — Зонты возьми, пожалуйста, — копирует его Карина. — Зонты взял, пожалуйста, — отвечает Джонни им в голос, передавая Роме один зонт, свой держит в руке. — Отправляемся? — Да! — звучит радостное снизу, и Карина упирается руками в дверь. Рома тянет за ручку и толкает дверь тоже — та под детский восторг поддаётся. Джонни выходит из квартиры последний, закрывает за ними дверь и шутливо идёт на дочь — та убегает в сторону лифта с просьбами её не есть, чем вызывает усмешку — и у Ромы тоже. — Ты её запугал, — говорит он несерьёзно. — Может, я её реально съем, — Джонни вскидывает бровь и, присев на корточки, поднимает смеющуюся дочь на руки, — но потом. Кнопку нажимать будем? — спрашивает он, перехватывая её на руках. — Да! Рома вздыхает, но ничего не говорит — смысл? Кнопку уже нажали, а через несколько секунд двери лифта открываются, и они все вместе заходят в светлую кабину. — Едем на первый этаж? — спрашивает Джонни у улыбающейся дочери. — Да! Со смирившимся прищуром Рома наблюдает, как они возятся, пытаясь нажать самую нижнюю кнопку, а когда Джонни, перехватив Карину на руках, поднимается и смотрит в зеркало, качает на него головой — не осуждает, скорее показательно. Джонни поднимает брови, как бы спрашивая уставшее «ну что?», и Рома вновь качает головой — «ничего». Они смотрят друг другу в глаза и, не выдержав, переводят взгляды на гудящую Карину. Двери лифта открываются, и они молча выходят из кабины — Джонни ставит дочь на ноги, и та, держась за его руку, тянет вторую к Роме — тот, улыбнувшись, берёт её за руку, и они втроём почти удобно, но долго спускаются по лестнице. На улице грязно и идёт редкий дождь — пахнет свежестью и холодным октябрём. Карина в жёлтом дождевике и зелёных резиновых сапогах выглядит неестественно-ярким пятном на серой улице — на её фоне теряется и Рома с тяжёлыми синяками под глазами, и Джонни с красными от того же недосыпа глазами. — Красота, — говорит картаво Карина и тянет их по лужам — конечно, ей, в резиновых сапогах, хорошо. Рома с трудом перешагивает большую лужу на тротуаре, а Джонни всё-таки шлёпает в неё, и на его лице в следующую секунду отображается немое проклятье, но смеющаяся Карина смягчает его до усмешки. — Пойдём, дождевой червяк, — он вместе с Ромой подтягивает её над особенно глубокой лужей и поднимает на него взгляд, непонятно у кого спрашивая: — Куда идём, на площадку? — Там всё мокрое, — Рома качает головой, и Карина ему согласно угукает. — Пойдёмте в сквер. — Просто по тропинкам походим? — Да! И они, приняв неоспоримое, идут в сторону сквера — пару дворов от их дома. Карина за этот путь прыгает в каждой луже и иногда тянет с собой — приходится изворачиваться, чтобы не намочить, вообще-то, промокаемую обувь, чего Джонни не смог избежать и теперь надеется, что это не аукнется. — Может, мы вернёмся, и ты переобуешься? спрашивает Рома, когда они стоят на светофоре перед самым сквером. — Ничего страшного не произойдёт. — Ничего страшного не произойдёт, — легко, в голос отвечает ему Джонни, — не умру, — и тянет детскую руку в своей ладони вперёд, потому что им загорелся зелёный. — Я тебя лечить не буду, — серьёзно, но несерьёзно говорит Рома, когда они, подстраиваясь под скачущую дочь, переходят зебру, потому что, конечно, куда он денется — просто упорства этого не понимает. — Очень мило с твоей стороны. Джонни улыбается, но Рома смотрит ему в глаза и приподнимает брови — не понимает, искренняя ли у того улыбка. Но Карина тянет за руку и шлёпает в глубокую лужу, и брызги от неё разлетаются на джинсы. Рома пропускает мысль, что лужа эта такая же глубокая, как и их отношения, и брызги от неё летят такие, что потом задолбаешься отстирывать — а в машинку не загрузишь, чистые ведь были джинсы. — Зонт открыть не хочешь? — спрашивает Джонни, смотря на убежавшую вперёд на пару метров дочь, прячет руки в карманах. — Да надо бы, — отвечает Рома, пожав плечами, и по стеклу очков скатываются мелкие капли, но на это как-то всё равно. Через несколько секунд он всё-таки раскрывает зонт, и Джонни отходит на два шага в сторону, чтобы не получить им по лицу. Так они и идут — в полуметре друг от друга, наблюдая за шлёпающей по лужам жёлтым пятном Кариной. Она хохочет и радостно кружится — такая яркая в этом грязном из-за опавшей листы, сером сквере с голыми деревьями. — Что сегодня на ужин приготовим? — дождь усиливается, но Джонни по-прежнему шагает в стороне, даже нос под воротник не прячет, и горло у него открытое. Рома сам шагает ближе, поднимает зонт, чтобы не дать им в глаз, и прижимается плечом к плечу, замедляя шаг. — Не знаю, — отвечает он честное, не договаривая простое «мне всё равно». — Может, ты хочешь что-то приготовить? — Мне всё равно, — Джонни пожимает плечами и опускает взгляд на Ромину покрасневшую руку. — Перчатки наденешь? — У меня они в другой куртке остались. — Наденешь мои. Джонни достаёт из карманов перчатки и, передав их, перенимает зонт, чтобы Рома спокойно надел и не морозил руки — карманы в его куртке никакие. Рома надевает перчатки, но натуральная кожа совершенно не греет. Наоборот, кажется, что становится холоднее. Но он улыбается, благодарно прикрывает глаза, и губы Джонни тоже трогает улыбка — слабая, которую в следующую секунду сдувает порывом ветра. Дождевик Карины надувается, и она хохочет на весь пустой сквер, и эхо её теряется меж голых деревьев, и улыбку она вызывает, хотя на улице дрянь, а не погода, и хочется вернуться домой. Холодный ветер дует в лицо, и Рома неприятно морщится, прячет нос под высоким воротником куртки. Переводит взгляд на Джонни, смотрит на его открытое горло, которое тот никогда не закрывает, и, поджав губы, поправляет его воротник. — Мм? — в вопросе тянет Джонни, после чего понятливо кивает. — Спасибо. — Не за что. И они идут молча по бесконечной грязной дорожке до самого пруда — оказывается, дорожка всё-таки конечная. Дождь к этому времени заканчивается, и Рома, сложив зонт, догоняет дочь. Они вдвоём, держась за руки, спускаются к озеру по размытому берегу. Джонни наблюдает за ними, оставшись возле асфальтовой дорожки, потому что его обувь точно такого не выдержит. Он наблюдает за склонившимся Ромой, который держит дочь за руки, готовый поднять её в любую секунду, и за Кариной, которая весело болтает ногами и хлюпает в грязи. Джонни ловит себя на мысли, что хочет закурить. — Пап! — радостно зовёт Карина и смотрит в его сторону. Рома тоже поднимает на него взгляд и сочувственно поджимает губы. — Кариш, папа не может к нам подойти, у него ботиночки намокнут, — пытается он объяснить дочери, присев перед ней на корточки. — Ну пап! — и смотрит она по-прежнему на Джонни. Рома вздыхает и поправляет её плащ. — Давай мы сами поднимемся к папе? — предлагает он и берёт детскую ладошку в свою. — Зачем? — Карина переводит на него взгляд, улыбается. — Папа идёт. Рома ещё раз глубоко вздыхает и переводит взгляд на спускающегося к ним Джонни — по лицу видно, что идти ему неприятно, но он улыбается. — Я здесь, лягушка, — говорит он, когда подходит и останавливается даже не в шаге — ближе, просто рядом с ними. — Зачем ты меня звала? — спрашивает мягко, но когда Карина тянет его за руку вниз, кряхтит, с трудом опускаясь на корточки. Карина смеётся, болтает их руками и качается с ноги на ногу. Джонни улыбается и переводит взгляд на Рому, который, смотря на дочь, тоже улыбается, но когда переводит на него взгляд, выгибает брови. Джонни не знает, почему это вызывает поганое чувство в груди, но Карина тянет за руки и хихикает, когда их слабо из-за этого пошатывает. — Пойдёмте обратно, — предлагает Рома, но не поднимается, смотрит на дочь. — Кариш, пойдём в магазин? — Да! Джонни ничего не говорит, и они молча поднимаются, тянут дочь за руки, чтобы та случайно не упала в грязь лицом — не метафорично, потому что, если она в прямом смысле шлёпнется в лужу, им обоим всё равно по негативу — ну, отмоют, отстирают, не в первый раз. Когда они выходят на дорожку, Карина не убегает, а по-прежнему держит их за руки и весело подпрыгивает, потому что иногда они тянут её вверх. Идут от озера до выхода они медленнее, чем туда, но всё смягчает радостная Карина, которая постоянно заливисто смеётся. Джонни, улыбаясь на её смех, проводит параллель с когда-то постоянно смеющимся Ромой, и становится как-то не весело — тот идёт рядом и слабо улыбается, морща нос от вновь накрапывающего дождя. Заходят они в неестественно-яркую в серости улицы, обычную зелёную Пятёрочку. Карина в восторге тянет к тележкам, и Джонни вспоминает, как раньше можно было её спокойно посадить в эту самую тележку, а теперь она носится рядом — наверное, это лучше. Веселее, по крайней мере. Её едва удаётся догнать, чтобы стянуть с головы капюшон дождевика. Джонни катит тележку, и Карина в этом помогает. Рома достаёт продукты с полок, и Карина в этом помогает — для этого приходится её каждый раз поднимать, ждать, пока она возьмёт нужный продукт и бросит в тележку. — Зато накачаешься, — бросает Джонни, когда Рома поднимает Карину за чаем — если суммарно, раз десятый. — Да, неплохая тренировка, — отвечает тот и, не опуская Карину, вновь подносит её к полке с йогуртами. — Бери второй, да, зелёный, с клубникой, умничка, — и в тележку к остальным продуктам отправляется второй Активиа. — Может, мне её поднимать? — Да не, нормально пока. Но ещё пару отделов, и начнёшь. — Окей. Но меняются они уже на втором, потому что во фруктово-овощном отделе Роме приходится поднимать Карину четыре раза — за яблоками, бананами, луком и морковью. — Помидоры же у нас есть? — уточняет Джонни, когда они уже отходят от овощей. — Вовремя, — вздыхает Рома, но, остановившись, качает головой и продолжает идти. — Есть. Джонни кивает и, передав тележку, идёт от неё в стороне, стараясь не мешать Карине — та активно принимает участие, держась за металлические прутья. Так, больше не меняясь, они проходит по остальным отделам — мясному, где покупают куриное филе, по крупам, где берут овсянку и манку, по детскому, где берут уже готовые каши-засыпайки и в выпечку, где берут свежий хлеб. Оплачивают всё на кассе самообслуживания и выходят из магазина на улицу. Из светлого, тёплого магазина на грязную улицу, где за время их отсутствия начинается сильный дождь. Приходится открыть зонт и держать Карину подле себя, чтобы она не выбегала под ливнем — даже дождевик не спасёт, потому что поднялся ветер. Благо, до их дома недалеко, буквально за угол завернуть — и ни дождь, ни ветер им, получается, не помеха. К тому же, Карине дождь нравится, поэтому оба прячут своё недовольство поглубже, за воротники курток, под заедающие молнии и под заправленные водолазки. В лифте они вновь смотрят друг на друга через зеркало. Рома — сквозь капли на стёклах очков, Джонни — приподняв подбородок. Гуляли они полтора часа, а кажется, что прошёл день — настолько, по ощущениям, давно они так же смотрели друг на друга через чистое зеркало. — Я раздену Карину, отнесёшь продукты? — спрашивает Рома, когда они заходят в квартиру. — Да, без проблем, — Джонни забирает у него пакет, ставит их на пол, быстро снимает куртку, стягивает промокшую обувь и, взяв оба пакета, уходит на кухню. Рома провожает его взглядом и расстёгивает Каринин дождевик — та хихикает и цепляет за руки, но это не мешает, поэтому он улыбается и стягивает с неё шапку — светлые, завитые волосы пушатся, как одуван. Рома усмехается и приглаживает их. Повесив дождевик и сняв с дочки резиновые сапоги, он раздевается сам и, убрав всё в гардероб, поворачивается к ней. — Идём мыть руки, — с улыбкой, легко подгоняя в спину. — Идём! — отвечает Карина с присущей ей радостью и бежит в сторону ванной. Джонни, посмотревший на них с кухни, улыбается. Помыв руки, они вдвоём идут на кухню — к этому времени Джонни раскладывает все продукты и ставит разогреваться овощной суп для Карины — сами они пообедают позже, ещё приготовить нужно. — Дождь, — с улыбкой замечает Карина, посмотрев в окно, после чего шлёпает к Джонни и дёргает его за штанину — уже привычка. — Дождь, — подтверждает Джонни и, опустив руку, гладит дочь по голове. — Переоденешь её? — спрашивает он уже у Ромы. — Без проблем, — возвращает Рома его фразу, усмехается и, присев, поднимает дочь на руки — снова за ней гоняться не хочется. — Пойдём, нужно тебя переодеть. — Хорошо, — картаво отвечает Карина и, потянувшись, гладит его по голове. Рома, улыбнувшись, тепло щурится, целует её в мягкую щёку, проговаривая «спасибо, котёнок», и уходит в детскую. Рома не оборачивается, не чувствует взгляда в спину, но чувствует, что им нужно, просто необходимо поговорить. Когда они возвращаются на кухню, переодетые и довольные, на столе уже стоят детские тарелки и кружка — первое, второе и компот, только сок. Карина сама забирается на стул и, ответив улыбчивое «спасибо» на их «приятного аппетита», начинает есть. — Пока займёмся готовкой? — спрашивает Джонни, раскладывая нужные продукты. — Можно, — легко отвечает Рома и открывает навесной шкафчик. — Что сварим, гречку или макароны? — Без разницы, — Джонни распечатывает курицу. — Давай гречку. — Окей. Пока Карина ест, они всё успевают — ставят гречку вариться, загружают запекаться курицу в духовку, запускают таймер на плите. Всё выходит слаженно, удобно, но на грани комфортного — они не разговаривают, не переглядываются, только редко пересекаются взглядами, несколько секунд их выдерживают и тяжело отводят. Рома моет детскую посуду, пока Джонни, взяв на руку успокоившуюся после обеда дочь, уносит её в детскую, чтобы уложить спать. Уходит у него на это минут десять, не больше, Рома к этому моменту заканчивает с посудой и уходит в гостиную, садится за ноутбук — ему скинули главу для перевода, которую, подчёркнуто, желательно, отправить до вечера. Рома тяжело вздыхает и снимает очки, откладывает их на диван, трёт глаза — голова болит, времени всего час дня, а он хотел бы лечь спать, как Карина, только до вечера, а не на жалкие час-полтора. — Уложил, — говорит Джонни, заходя в гостиную, и по скрипу пола слышно, как он подходит ближе. Рома открывает глаза и поднимает на него взгляд, но видит совсем плохо, поэтому щурится — кажется, зрение у него слишком упало за последнее время. — Совсем крот? — понятливо спрашивает Джонни близко, а кажется, что далеко. Рома устало трёт глаза, чувствуя, как рядом проминается диван. — Совсем, — отвечает он разочарованно. — Запишись к офтальмологу? — Джонни откидывается на спинку дивана. — Или сначала к окулисту? — К окулисту, потом к офтальмологу. — И что мешает? Рома не знает, что ему мешает. Он вообще стал откладывать дела на бесконечное «потом», хотя время, кажется, всегда есть — желания нет. Его, кстати, ни на что нет — наверное, из-за осени. У Ромы пульсирует правый висок от мысли, что летом было так же. — Не знаю, — всё-таки отвечает он и, поставив локти на колени, вновь трёт глаза, и комната из-под пальцев плывёт ещё сильнее. — Будешь ждать, пока не ослепнешь? Кажется, что говорит Джонни серьёзно, но то ли Рома слишком не выспался, то ли это была действительно шутка, но он слышит в вопросе шутливость и усмехается. — Тогда ты отведёшь меня за руку в клинику? — тихо смеётся он и получает ощутимый тычок в бок. — Нет, выпущу на улицу в одиночку, буду с забавой наблюдать из окна. — Надеюсь, ты пошутил. — Надейся. Рома слышит откровенную издёвку в его голосе, поэтому, когда надевает очки, не удивляется, видя прищуренные красные глаза. Он смотрит на чёрную, неровно отросшую щетину, которая едва напоминает нормальную бороду, на слегка отёкшие мешки под глазами, на растрёпанные волосы, которые давно не стригли. Смотрит и хочет сказать что-то, хотя бы о записи в парикмахерскую. Хотя бы, потому что сказать нужно намного больше. Нужно, но он лишь вновь снимает очки, откладывает их обратно, на диван, и опускает голову Джонни на плечо, тяжело выдыхая. Тот хлопает его ладонью по предплечью, и чувствуется это как-то совсем не обнадёживающе.