Прикрой дверь в детскую

— Выпей Фервекс, пожалуйста, — Рома ставит кружку с горячим сиропом на тумбочку и, недолго думая, садится на край кровати возле чужих бёдер, укрытых пледом. Джонни, находясь в полулежачем положении, смотрит на кружку, кивает и переводит взгляд на Рому. — Ты сам выпил что-нибудь? — спрашивает он с естественным беспокойством. — Противовирусное там какое-нибудь. — И сам выпил, — Рома несколько раз слабо кивает головой, — и Карине дал. — Не хватало ещё, чтобы вы разболелись. — Конечно. Рома механически поправляет натянутую на бедре штанину и выжидающе смотрит в глаза — почему-то кажется, что должно что-то прозвучать. Или хочется что-то сказать, только чего-то конкретного не находится, а пустые слова — да хоть какие-нибудь — застревают в горле. Джонни неглубоко вдыхает, закашливается — Рома неприятно морщится, буквально чувствуя его боль в горле — и, выдохнув, всё-таки произносит: — Давай поговорим. И от таких простых слов внутри будто что-то обрывается, грудь сдавливает, а висок простреливает болью из-за подскочившего давления. Ничего, если быть объективным, не произошло, но стены родной спальни становятся чужими, холодными, а неожиданный сквозняк, протянувшийся по полу, пускает по телу противные мурашки. Комната вместе с накопленной усталостью давит на плечи, и Рома под этим весом горбится, зарывается руками в волосы и, закрыв глаза, выдыхает: — Джонни… И кажется, что комнату сейчас заполнит тишина — тяжёлая, напряжённая и отчаянная. Но Джонни касается рукой бедра, постукивает пальцами и мягко, почти без хрипа произносит: — Ром, ну ты чего? — он пытается заглянуть в глаза сгорбленной фигуре, но бросает это дело и просто слабо тянет штанину на себя. — Иди сюда, — совсем нежно, почти как с дочерью, только не с утрированным сочувствием — просто, искренне. После этого Джонни двигается от края и ещё раз тянет за штанину на себя — тогда Рома сдаётся и укладывается рядом, совсем близко, прижимаясь к боку и устраивая голову на плече выставленной руки, одну из своих укладывая на грудь. Сразу становится легче. — Не реви, — Джонни кладёт свободную руку на Ромину спину, тепло гладит по лопаткам. — Я и не реву, — ровно выдыхает Рома куда-то в шею — и по голосу, да, действительно не ревёт. — Я люблю тебя, — говорит Джонни тем же тоном, не прекращая гладить по спине. — И я тебя люблю, — отвечает Рома, ни на секунду не сомневаясь, и трётся щекой о плечо, на котором лежит. — И это главное. Конечно, главное, ведь у них не такая проблема, как в какой-нибудь сказке, когда любовь должна свернуть горы, убить всех монстров и спасти от вставшего против всего мира: нет, у них обычная рутина, которая не глубокими, но широкими корнями расползлась в их жизни, постепенно закрывая то, что когда-то было важным. — Но у нас определённо есть проблема, — всё же выдавливает из себя Рома и, открыв глаза, смотрит на свою руку на чужой груди. — Нам просто не хватает времени на себя. — И друг на друга. — И друг на друга. К этому стоило прийти раньше. Но даже сейчас, когда они к этому пришли, что делать? Когда всё вынесли на поверхность, а проблема осталась — в чём её решение, если всё изначально казалось правильным? — Но, — начинает Рома и, вздохнув, делает паузу, — что делать-то? Мы же всё делали, ну, правильно и… — Мы с самого начала делали всё не так, — перебивает его Джонни, по-прежнему гладя по спине — как это, оказывается, успокаивает. — Пересмотрим режим, будем больше времени проводить вместе, это не так сложно даже с ребёнком. У нас не такая жизнь, которую нельзя было бы изменить. У нас не такая жизнь, которую нельзя было бы изменить. Рома ничего не отвечает — прикрывает глаза, немного поворачивается и утыкается носом в шею, обнимает поперёк груди — этого чертовски не хватало. Он думает — и думает много, так, что хочется что-то сказать в сторону согласия, но Джонни снова его перебивает: — Спать будешь? — спрашивает от чего-то с лёгким смешком. — Нет, — Рома, не поднимаясь, качает головой, водя носом по подставленной шее. — Тогда, может… — продолжает Джонни в шутливой манере и проводит рукой с лопаток ниже, до поясницы. И даже от такого простого действия Рому внутри сладко сжимает — сказывается отсутствие близости. Они не всегда засыпали вместе, иногда с ними спала Карина, иногда не было сил, а иногда — желания. И все эти «иногда» сложились в большое «некогда» и быстрой дрочки в душе, иногда — совместной, но это не то. Но сейчас Рому пробирает в тихом смехе, и, закончив с хихиканьем, он ведёт рукой по груди ниже, плавно кружит ей на животе. — Сейчас-то ты, конечно, в силах, — тянет он смешливо над ухом и, задержав дыхание, тепло в него выдыхает. — Ну, я очень постараюсь, — Джонни посмеивается и хлопает по пояснице. Рома, насколько позволяет положение, приподнимается, с прищуром смотрит в глаза. — Серьёзно? — спрашивает он. — Ну, а почему нет? И Рома думает: «Действительно, почему нет?» — ведь к этому располагает всё, хотя они это «всё» долго не замечали: Карина стала крепко спать, из-за чего, во-первых, теперь не просыпается, а во-вторых, спит отдельно, в своей комнате. Конечно, всё очевидно: они просто сами не могли собраться и прийти к этому — ну идиоты ведь, не меньше. — Если ты будешь себя нормально чувствовать, — Рома говорит спокойно, перебирает пальцы на животе, — то, да, хорошо. — Посмотрим. Джонни усмехается, а Рома, потянувшись вперёд, клюёт его в колючую скулу, в неё же проговаривая: «Только побрейся, пожалуйста».

***

Вечером у них ничего не получается, потому что Рома, мечась, буквально разрывается между Кариной, которая всё время канючит, и Джонни, у которого подскакивает температура. И всё вернулось на круги своя, будто и не было дневного разговора: давление, дёргающийся глаз, клокочущее волнение и, если бы не усталость с занятостью, состояние в секунде от срыва. Рома к такому уже привык. Он с трудом укладывает Карину и срывает голос, пока напевает ей колыбельные и начитывает сказки показательно спокойным тоном, хотя хочется сорваться на истеричный: он очень устал. Когда он берёт Карину на руки и начинает укачивать, напевая спутанное «кошкой снег мешая…», дочь наконец засыпает, посапывая ему в грудь. А капризничала она, собственно, из-за Джонни, потому что, ну конечно, «почему я не могу пойти к папе?» — и сколько бы Рома ей ни объяснял, всё заканчивалось слезами, которые, по ощущениям, сердце буквально резали. «Но всё закончилось», — думает Рома, когда открывает дверь в тёмную спальню. Он бесшумно проходит к чужой стороне кровати, где лёжа на боку храпит Джонни, и касается его влажного лба — горячий, но уже не такой, как час назад. «Или два часа назад», — путается Рома, когда обходит кровать и ложится рядом. Он буквально затащил Джонни в кровать, когда тот хотел лечь на диван, и договорился, что уйдёт в гостиную сам, но сейчас, смотря на чужую спину, понимает, что никуда он не уйдёт. Да, Джонни не маленький и не хрустальный, он из плоти и крови и никакой не супер герой, поэтому так же, как и все, подвержен температуре, которая ночью может запредельно подняться. Рома переворачивается на спину и касается пальцами под воротом футболки ключиц, которые ожидаемо покрыты горящим воспалением — всё-таки из-за этого ему тяжело дышать. И ноги ноют не только из-за усталости — ну конечно, они просто отекли. Хотя за вечер он, если посмотреть, нормально набегался. Зато сейчас в квартире по-ночному тихо: только Джонни рядом храпит, но это уже совершенно не мешает. Хочется спать. Ну как же хочется спать. Такое простое, но вымученное желание под конец насыщенного вечера. И Рома этому желанию не противится — закрывает глаза и практически мгновенно проваливается в беспокойный сон. Ему не снится ничего из-за коротких промежутков сна, которыми он переживает ночь: с Джонни всё, в принципе, нормально, он почти не горячий и редко покашливает. Но у Ромы за последнее время выработался слишком чуткий сон, поэтому просыпается он от любого шума, который перекрывает храп. Крайний раз просыпается он от стоящей в комнате тишины — на кровати рядом никого нет, дверь в спальню закрыта. Рома потягивается, растирает глаза и всё лицо, смотрит в тёмный потолок — шторы, оказывается, тоже задёрнуты, хотя по ним видно, что на улице светло. Почему не сработал будильник? Не имея желания валяться, он, скинув с себя плед, поднимается, поправляет задравшуюся футболку и выходит в коридор — в квартире по-прежнему тихо. И Карины в детской нет — значит, уже нормально по времени. Находятся недостающие члены семьи на кухне за закрытой дверью: Джонни что-то — скорее всего, кашу — готовит, а Карина крутится возле его ног, что-то напевает из своих мультиков. Рома останавливается в дверном проёме и, просто наблюдая за ними, улыбается — порой до сих пор не верится, что, вот, у них есть дочь. Маленькая, светлая, звонкая и немного шебутная дочь. От этой мысли в груди разливается тепло — хочется нежничать, обнимать этих обоих, крутящихся на светлой кухне. Рома делает пару шагов на встречу, и Карина, обернувшись, замечает его. — Папа проснулся! — радостно восклицает она и подбегает к нему, утыкаясь в бедро. И как её можно не любить. Рома опускает руку, перебирает пальцами по детской светлой макушке. Джонни, не переставая помешивать всё-таки, наверное, кашу, оборачивается, смотрит на них, тоже улыбается. Выглядит он неплохо. Даже хорошо: в чистой одежде, с мокрыми зачёсанными волосами — видимо, после душа; бороду в порядок привёл. — Доброе утро, — первым здоровается он. Карина, подняв голову, вторит улыбчивым «добрым утром». — Доброе, — Рома приседает на корточки, берёт дочь на руку, поднимается. Целует пухлую щёчку, подходит к Джонни, тянется, трётся носом о скулу, на что Карина мило смеётся. — Всё в порядке? — со смешком спрашивает Джонни. — Да, — просто отвечает Рома, прижимаясь к его плечу. С чужого лица он опускает взгляд на кастрюлю, в которой варится пшённая каша — давно они её не варили. Наверное, Карина попросила «солнечной» каши — и как ей, собственно, отказать? Времени оказывается десять — ну и ладно, режим не так важен, — но Рома никуда не торопится: садится за стол, усаживает дочь на колени и начинает с ней разговаривать, пока Джонни готовит завтрак. Карина рассказывает о мультике, который вчера смотрела, из него же напевает какую-то песенку, нашёптывает на ухо о том, как любит «солнечную» кашу, а под конец вслух говорит, как любит своих пап. Эта фраза в их квартире звучит часто, но не менее ценно — особенно сейчас, потому что Рома мгновенно забывает о прошедшей прошлым вечером нервотрёпке и утыкается носом в детскую шею, дует в неё, до смеха щекоча дочь. От её смеха над ухом становится совсем легко, и кажется, что проблем нет абсолютно: они, счастливые, втроём на светлой кухне собираются, коротко и не очень-то важно переговариваясь. — Пшёнка, миледи, — Джонни ставит небольшую тарелку с кашей напротив дочери. — Спасибо, — Карина перелезает с колен Ромы, усмехнувшегося на отсылку на русского «Шерлока», дальше на диван и тянется за ложкой. Рома поднимается, помогает расставить оставшуюся посуду и вместе с Джонни садится обратно за стол. Звучит нестройное «приятного аппетита», и они втроём приступают к завтраку. Джонни, скорее всего, поел ещё до этого, потому что, судя по достаточно бодрому виду, не спит он давно, но тем не менее со всеми ест кашу, которой ещё полтора года назад в рационе, естественно, не было. Он и по сей день завтракал бы обычными бутербродами, не имея претензии поделиться с дочерью, но принимает Ромину позицию полезного питания для ребёнка и не возникает — небольшие потери и разногласий точно не стоят. — А мы читали сегодня, — Джонни смотрит на дочь, переводит взгляд на Рому и дёргает уголком губ в улыбке. — Да? — Рома подсаливает кашу в своей тарелке и с карих глаз переводит взгляд на дочь. — И что же вы читали? Карина подбирается на своём месте, отвлекается от каши, поднимает на него голову. — Картинки! — заявляет она радостно и смотрит в глаза: ждёт реакции. — Картинки? — Рома поднимает брови. — Картинки, — подтверждает Карина и возвращается к каше. Рома посмеивается на неё, качает головой, смотрит на Джонни. — Что за «картинки»? — Комиксы, — Джонни давит смешок, отпивая кофе. Рома ничего на это не отвечает, только улыбается, отпивает свой чай и продолжает есть — почитали они комиксы, ну и здорово. По-хорошему бы книгу какую-нибудь, но все имеющиеся детские мало чем от комиксов отличаются: текста в них мало, картинок — много. Считай, те же комиксы. После завтрака на прогулку они не идут: на улице слишком сильный дождь. И по такому раскладу Джонни должен был как обычно пойти работать, но он остаётся в гостиной, вместе с Ромой устраивая для Карины представление небольшого кукольного театра — небольшая коробка-сцена и куклы-перчатки. Обычно кукловодом был кто-то один, пока другой был занят, поэтому сейчас они сталкиваются плечами, путаются руками, но это не раздражает — веселит. Ещё и Карина, наблюдая за ними, заливисто хохочет. В обед Рома укладывает дочь спать, пока Джонни, убираясь в гостиной, готовит им место для просмотра фильма — они удивительно давно не смотрели что-то вдвоём. Фильм средний, на шесть-семь из десяти, но Роме проведённое вместе время поднимает настроение: казалось бы, ничего такого они не делали, но это первый раз за долгое время, когда они не отвлекались на работу, не уделяли всё внимание Карине и просто… Сидели вдвоём. И ели нарезанные фрукты. Всё оказывается действительно до смешного простым — а казалось невыносимым, давящим и запущенным. За два часа фильма Рома больше думает, чем вникает в сюжет. Он смотрит на расслабленного Джонни, который разминает его ступни на своих коленях, и думает, что всё у них, видимо, и не так плохо? Да даже и не «не так» — а всё хорошо? И неужели одной такой паузы достаточно, чтобы спустить всё копившееся напряжение? Рома в это с трудом верит, но не видит причин, почему верить не должен — он просто хочет быть счастливым и не позволяет себе думать о лишнем. Как только фильм заканчивается, Джонни уходит за Кариной, и весь оставшийся вечер они проводят втроём: обедают, развлекаются в гостиной под лёгкую музыку на фоне, ужинают, укладывают мелкую спать. Сама мелкая в это время укладывает одну из своих игрушек — ну, нужно же ей чем-то заниматься. Несмотря на сомнительную погоду, которая вынуждает сидеть дома, день проходит хорошо. Спокойно, без лишнего напряжения, капризов и недосказанностей. Просто. Хорошо. И тихо. Как, оказывается, мало нужно для счастья. И Джонни чувствует себя неплохо — насморк и головную боль временно прекращают спрей и таблетки, поэтому он существует не только с приклеенной к себе фразой «жить будет», но и недвусмысленно намекает на секс перед сном, потому что «как минимум за вчерашний обломас я извиниться просто обязан». Рома на все брошенные фразы улыбается, увиливает от темы неоднозначными ответами, но во время принятия душа, естественно, готовится: он хочет близости. После душа он по привычке спешит одеться, но напоминает себе, что дочь уже спит, поэтому надевает халат на голое тело и, сложив одежду, просто несёт ту в руках до спальни, где и оставляет на одном из стульев. Джонни уже ждёт его на кровати — ждал долго, поэтому сидит в одежде: домашних около спортивных штанах и лёгкой футболке. Но он ничего по этому поводу не говорит, потому что упрекать за тщательную подготовку считает абсолютным бредом, да и смущать этим не хочет. — Всё окей? — вместо какого-нибудь поверхностного стёба спрашивает он, приподнимаясь на локтях. — Да, — Рома поправляет пояс халата, подходит ближе, останавливается возле чужой половины кровати. — У тебя? Джонни усмехается, кивает и улыбается, не видя смысла что-то отвечать — всё очевидно. Рома улыбается, посмотрев на тумбочку со смазкой, презервативами и салфетками, картинно поправляет очки и, фыркнув, залезает на кровать, усаживаясь на чужие бёдра. Комнату освещает только надкроватное бра — веет теплом и добавляет атмосферу их близости. Дверь в спальню, как и в детскую, естественно, закрыта. Сразу забывается неприятная пустота сзади, и Рома, качнувшись, проезжается голыми ягодицами по мягкой ткани домашних штанов. Джонни от давления на пах шумно выдыхает и, раздвигая халат, кладёт руки на покрасневшие в лёгком раздражении бёдра. Он не спрашивает, всё ли в порядке, просто потому что знает, что Рома не идиот и попросил бы подождать, будь у него плохое самочувствие — значит, можно продолжать. С такой мыслью Джонни проводит руками выше, вновь скользит ниже, просто гладит ладонями бёдра со светлыми влажными волосами. Он вспоминает, как Рома по дурости (на спор) побрил ноги, а потом неделю гневался на то, как неприятно колются отрастающие волосы и как щекотно при соприкосновении с бородой — Джонни тогда из принципа лез его расцеловать, а потом и вылизать. Сейчас тот случай вспоминается усмешкой, которую не удаётся скрыть. — Ты чего? — Рома улыбается. — Да ничего, — Джонни качает головой и, пропустив ещё один смешок, тянет кривой бант на поясе халата, распуская его. Поднимает брови на открывшийся вид — ничего удивительного родное тело не вызывает, только улыбку и дёрнувшуюся волну возбуждения. — Мне присвистнуть? — но он просто не мог не пошутить. Рома несерьёзно поднимает брови, смотрит оценивающе и неоднозначно отвечает: — Ну, попробуй, — и склоняет голову к плечу, выжидая реакции на свои слова. Джонни ничего ему не отвечает, беззлобно посмеивается, смотря в глаза. Рома на это трескается в улыбке, качает головой и, не предупреждая, наклоняется вперёд, кладёт руки на щетинистые щёки и целует — с лёгким напором сминает губы, мажет по нижней языком и ведёт руками дальше, зарывается кончиками пальцев в волосы. Торопиться не хочется совершенно. Рома ёрзает из-за массирующих прикосновений к бёдрам и прерывисто выдыхает в поцелуй, когда пальцы растирающими движениями перемещаются к тонкой коже на тазовых косточках и ниже, на границе бёдер и паха. После этого Джонни, не прекращая целовать солоноватые искусанные губы, проводит руками от бёдер по бокам, перемещает ладони на спину, чему чудом не мешает халат. От лёгкого давления на лопатки Рома наклоняется ниже, почти прижимается грудью к груди, целует глубже, но по-прежнему развязно, не торопясь и тягуче, хотя часто во время секса целовал напористо, параллельно покачиваясь на бёдрах и распаляясь. Хотя и сейчас он очевидно заводится: дышит прерывисто, сжимает пальцы в волосах, подрагивает в ногах из-за напряжения и накатывающего возбуждения. Джонни знает его настолько хорошо, что подмечает эти моменты автоматически, не задумываясь, сразу понимая, к чему они сворачивают. Он перестаёт нормально целовать, просто чмокает в губы и смотрит в глаза. — Я так понимаю, сегодня нежничаем? Рома смешливо фыркает: его такая формулировка всегда забавила. — Да. Джонни кивает и, вытащив руки из-под халата, стягивает с Ромы очки, потянувшись, откладывает их на тумбочку, на опыте предыдущих разов зная, как они будут мешать. Рома с непривычки жмурится, несколько раз моргает и, благодарно кивнув, опускается к шее, начинает покрывать кожу с редкими колючими волосками поцелуями — не засосами, просто мажет губами. Хочется действительно «нежничать». Рома водит по шее то губами, то носом, просто трётся о мягкую кожу и млеет от прикосновений вернувшихся к спине рук, которые так привычно и правильно обводят позвонки, кружат на пояснице и опускаются ниже, сжимая ягодицы и с умеренной силой подтягивая выше, просто прижимая к себе. Почти неожиданно, но тем не менее приятно — Рома тепло выдыхает в шею через рот, надеясь, что получилось не слишком щекотно. Он правда не ожидал — обычно прелюдия у них дольше. То ли прочитав его мысли — что очень вряд ли, — то ли почувствовав сомнение в движениях — что вероятнее, — Джонни просто массирует ягодицы, то сжимая, то разжимая их, не заводя руки дальше, а после и вовсе перемещая их на внутреннюю сторону бёдер. Он медленно гладит по-прежнему влажную после душа кожу и, кажется, совершенно никуда не спешит — только по глубоким вздохом можно понять, что он возбуждается. — Не хочешь сегодня сесть мне на лицо? — Джонни трёт нежную кожу на обратной стороне колен и, легко похлопывая, сжимает мягкое в этой части бедро. Рома не поднимает голову, только тянется немного выше, трётся носом о место за ухом, целует под скулой и, ненадолго задумавшись, выдыхает: — Я не растягивался практически. Джонни фыркает. — Одно другому не мешает. Я бы даже сказал, способствует. — Ну, тогда хорошо. Да, они практиковали растяжку во время римминга, но было это от чего-то редко — необычно, но неудобств как таковых мало, а времени занимает едва ли больше, чем простые пальцы. — Шестьдесят девять или ты будешь держаться за кровать? — Джонни перемещает обе руки на живот, гладит мягкую кожу, проводит по бокам. — Как ты хочешь? — Рома всё же приподнимается, напоследок поцеловав в подбородок, смотрит в глаза. — Мне без разницы, — честно отвечает Джонни, — как тебе удобнее. Рома поджимает губы и, ничего не отвечая, кивает, опускается обратно и целует — значит, подумает. Этот жест Джонни тоже знает — не первый раз. Он понятливо вздыхает, проводит руками по груди, трёт влажные соски, пока те не твердеют, после чего ведёт ладонями ниже, надавливая на рёбра — до грани между щекоткой и новой волной возбуждения. Рома на это шумно выдыхает, поднимается корпусом, сам проводит руками по груди, сжимает мышцы через футболку и опускается ладонями к животу, задирая лёгкую ткань выше, чтобы коснуться открытого живота. Он не требует подняться, чтобы снять футболку полностью, потому что это будет неудобно, поэтому просто задирает её, открывая грудь, и оставляет в таком положении. — Не мешает? — спрашивает Рома, имея в виду собранную под спиной ткань. — Неа, — Джонни качает головой и, переместив руки на поясницу, проводит ими выше, давит на спину, мягко наклоняя к себе. Рома по инерции двигается выше, и его член проезжается по чужому открытому животу, но даже от такого прикосновения низ собственного живота коротко сладко покалывает. — Давай шестьдесят девять, — он не знает, что хотел сделать Джонни, но понимает, что нужно переходить к чему-то более существенному, потому что такими темпами он кончит где-нибудь на пальцах. В этом ничего плохого, конечно, нет, но у них были планы чуть масштабнее. — Окей, — Джонни поднимает брови, как бы говоря понятливое «твой выбор», после чего перемещает руки на плечи, оттягивает махровую ткань. — Давай снимем халат, мне мешать будет. — Да, конечно, — Рома кивает и помогает стянуть с себя халат, откладывает его в сторону. После, немного подумав, он слезает с Джонни, потому что менять позу при любом другом раскладе будет неудобно, и на коленях ползёт выше, разворачивается и перекидывает ногу только тогда, когда оказывается над чужой головой — Джонни кладёт руки ему на задницу, направляя и помогая удобнее устроиться. — Всё в порядке? — спрашивает Рома, упираясь руками в грудь, пока не спеша опускаться самому — если что-то не так, лучше сначала найти удобное для всех положение. — Ты поводил мне хуем по губам. Старая шутка, но по-прежнему смешная. — Это минус? — Рома пропускает смешок. — Это очевидный плюс. И они вдвоём коротко тихо смеются, пока Джонни не сжимает ягодицы в понятном жесте, а Рома на это, прерывисто вздохнув, всё-таки опускается корпусом, проводя руками от груди по животу и останавливаясь на резинке штанов. Он оттягивает её — благо шнурков на поясе нет — и не без помощи Джонни приспускает штаны вместе с трусами, выпуская полунапряжённый член. Смазка у них только обычная, поэтому никто не тянется, чтобы добавить её перед слюной — мало приятного в том, чтобы лизать воскоподобный гель с химическим привкусом; нужно будет нормальную купить. Пока Джонни сухо гладит большими пальцами промежность, а остальными сжимает и раздвигает ягодицы, Рома обхватывает член рукой и, открыв головку, обводит её языком, смазывая выступивший предэякулят. Он опускается ниже, после чего выпускает член изо рта и проводит языком по всей длине, качнув бёдрами от того, как Джонни сзади касается его языком — почти синхронно. Под давлением рук Рома опускается ниже к лицу, понимая, что от такой позы в любом случае затекает шея, и, чувствуя массирующие пальцы рядом с языком, вновь берёт член в рот, придерживая рукой за основание, пропускает его глубже — открытая головка упирается в нёбо. Джонни широко лижет его, а после, не жалея слюны, проталкивает язык, расслабляя тугие стенки ануса — Рома глухо стонет, пуская вибрации по члену. Раньше эта поза казалась неудобной, а для Ромы — даже немного стрёмной, но как же сейчас хорошо. Бра над кроватью горит тёплым светом, но Джонни кажется, что от него помещение растапливается, буквально горит — или так жарко от разнеженного в ванной Ромы, который сидит на его лице и который же сейчас отсасывает ему. Ответ очевиден. Джонни никуда не спешит: он тщательно вылизывает Рому, пока тот, от сбитого дыхания не выпустив его член изо рта, не упирается лбом в бедро — совершенно не обижает, потому что, не секрет, он знает, как в такой позе — и ситуации — сосать неудобно. Поэтому (ну, и не только поэтому) он ничего не говорит, только гладит бёдра и сжимает ягодицы, насаживая на своё лицо, в какой-то момент всё же добавляя пальцы — язык так долго был в анусе, что это, судя по Роминой реакции в виде протяжного приглушённого стона, не принесло тому никакого дискомфорта. К этому моменту Джонни понимает, что собственный член изнывает от возбуждения, а Ромины ноги слабо трясутся — устал от позы, в ней действительно мышцы забиваются на раз плюнуть и полизать. Очень вовремя, не хватало это озвучить. Рома, тяжело дыша, не без помощи слезает с Джонни, валится рядом на кровать — он раскрасневшийся, с мокрой чёлкой, налипшей на лоб, со сбитым дыханием и подрагивающими мышцами на бёдрах. И именно этот вид отливает оставшуюся кровь к члену — сколько бы лет ни прошло, Джонни так сильно возбуждает только Рома, и это могло бы быть абсурдом, какой-то идиотской идеей или навязанной мыслью, но вот он, просто лежит перед ним и пытается отдышаться, а член от этого предоргазменно подрагивает. Джонни тоже нужна небольшая передышка, чтобы он смог продолжить, а не спустить, пока раздевается и натягивает презерватив. Рома смотрит на него из-за полуприкрытых век и, потянувшись, касается открытой ладони, криво переплетает пальцы — не возбуждающе, но так по-родному, что Джонни, несмотря на сбитое дыхание и жар по всему телу, смотря в тёмные из-за освещения глаза, спокойно улыбается. Как же ему — им — хорошо. Через десяток секунд тишины, в которой они просто дышат, становится полегче — обоим. Тогда Джонни тянется к тумбочке, отрывает один презерватив, берёт смазку и, переложив всё на кровать, приподнимается на локте, смотрит на сцепленные с Ромой руки и поднимает на него взгляд. — Ты как хочешь? — выходит чересчур хрипло, и он коротко прокашливается. Рома недолго — буквально пару секунд — думает над ответом. — Сверху я не потяну, — честно признаётся он. — Можно на животе или на боку, но, — он прерывисто, почти беззвучно посмеивается, — раз сегодня по полной, давай на спине? Ты как к этому? Джонни представляет скрученного под ним в позе креветки Рому и усмехается. На самом деле, это чертовски классная поза в плане вида и ощущений, но практиковали они её всего от силы раза три-четыре — неудобств больше, чем из их привычного. — На спине? Мне-то нормально, — Джонни слабо пожимает плечами. — А тебе с поясницей? Рома вздыхает, качает головой и указывает взглядом на сбитый плед. — Подложу и нормально будет. — Уверен? — На девяносто девять процентов. Джонни усмехается. — Потом не жалуйся на один несчастный процент — простая статистика… Рома отсмеивается и, пока укладывается, подготавливая себе удобное положение, подкладывает подушку под голову, скрученный плед — под поясницу. — Подай смазку, — просит он у раздевающегося Джонни. Тот кивает, складывает в сторону вещи, передаёт ему тюбик лубриканта и, растянув презерватив по члену, просто ждёт, пока Рома смазывает себя внутри прохладным гелем и слабо морщится. Как только он заканчивает с этим, Джонни откладывает тюбик в сторону, чтобы не мешался, но, если понадобится, можно было легко дотянуться, и, придерживая за бёдра, приподнимает его, придвигая ближе к себе. — Нормально? — он гладит большими пальцами покраснения на бёдрах и ягодицах, спрашивая обо всём вместе. — Да, — Рома поднимает руки, чтобы ухватиться ими за изголовье, но понимает, что это неудобно, поэтому растерянно ищет, куда их деть. — Нет, подожди, руки… — Положи их вдоль тела? — Точно, — Рома кладёт руки по бокам от себя, поднимает на Джонни взгляд. — Спасибо. Джонни в ответ качает головой, как бы отвечая понятное «не за что», после чего, одной рукой по-прежнему придерживая Рому за бедро, второй вводит в него головку члена и, недолго подождав, входит полностью, останавливаясь — их тихий, но протяжный стон буквально один на двоих, потому что разобрать, кто из них застонал, а кто выдохнул, невозможно. Несмотря на около спокойные разговоры, в которых они глотали сбитое дыхание, они оба если не в шаге, то в одной-две минуте от оргазмов — сказывается и долгое отсутствие близости, и то, насколько нежен и приятен этот секс. Впрочем, может и не так плохо спустить за две минуты после начала. — Да двигайся уже, — к тому же когда Рома буквально изнывает под ним, подрагивает в ногах и сминает в руках простыни от удовольствия и состояния «за секунду (минуту) до». Джонни дважды в такой ситуации повторять не нужно; положив вторую руку на бедро, он медленно выходит, оставляя погружённой только головку, а потом плавно толкается обратно — смазка хлюпает, но за сдавленным стоном этого звука не слышно. Мышцы Роминого пресса подрагивают, член мажет влажной головкой по животу, пачкая его, а соски покраснели и наверняка твёрдые — но тот их, как и член, не ласкает, просто хватается за простыни, попеременно то закрывая глаза, то стараясь держать их открытыми, смотря прямо на Джонни. Тот, естественно, смотрит в ответ — и смотрит всегда; он во время секса глаза крайне редко закрывает. Смотря на красное лицо с выгнутыми бровями, испариной и мокрой чёлкой на лбу, открытым в немом стоне ртом, Джонни понимает, почему Рома выбрал такую позу: они ведь «нежничают», а глаза в глаза определённо приваливает близости. Рома же от ощущений плавится, выгибается на каждый толчок и изо всех сил сдерживает стоны — двери у них не настолько толстые. У него кружится голова, в горле пересохло, и хочется закрыть глаза, чтобы раствориться в ощущениях, но он продолжает смотреть Джонни в глаза — прямо как тот смотрит в его. Мыслей нет совершенно — в голове варится только то, как же в процессе, сейчас хорошо, как хорошо именно с этим человеком, и как ни с кем больше никогда не будет. Джонни наклоняется, прижимается губами к коленке, влажно мажет по ней губами, не переставая двигаться, и Рома, не успев предупредить, кончает, изливаясь себе на живот. Он всё же тихо постанывает на одной ноте, пока Джонни, делая ещё несколько толчков, не замирает внутри, кончая в презерватив — тогда обоих пробирает на дрожащий, длинный, но не громче остальных стон. Джонни выходит из расслабленного тела и вытаскивает из-под Ромы скрученный плед, давая ему размякнуть окончательно; сам он стягивает с себя презерватив, завязывает его в узел и, отбросив в сторону, валится рядом. Выбросит немногим позже — а пока можно просто отдышаться. В комнате душно и, наверное, даже можно будет открыть окно, но дверь — обязательно. Рома смахивает налипшую чёлку с лица и переворачивается на бок, закидывает руку на плечо — ладонь у него горячая, влажная, впрочем, такая же, как чужое плечо. Джонни поворачивает голову в его сторону, усмехается и на поднятые в немом вопросе брови поясняет свою эмоцию: — Не устал? — и улыбается. Рома недоумённо улыбается, пожимает плечами и, выдохнув, отвечает: — Устал, конечно, — как само собой разумеющееся. — Стареешь, — и Джонни, получив умеренный тычок в плечо, пускается в тихий — насколько это возможно — хохот. Рома, потянувшись за салфетками, проговаривает наигранно гневное «ты сам еле дышишь», хотя не может не давить смеющуюся улыбку. Он, конечно, совершенно не обижается. Не в их случае.