Стены белые

Скрип двери казался наждачной бумагой для перепонок. Вперёд назад. Назад вперёд. Этим звуком можно было пытать, доводя состояние рассудка до апогея, где слово суицид становилось тождественно существительному «выход». Он провёл рукой по волосам, в десятый раз отрывая взгляд от чёрных точек на деревянном паркете и всматриваясь в ту сторону, которая сейчас вызывала такой уровень раздражения. Виновника в комнате было два. Сквозняк, доставлявший в данный момент столько ментальных неудобств. И он сам, чьё отражение (поставь перед ним зеркало) рассыпалось бы на мелкие части просто от того насколько тяжёлым был невидимый груз на его плечах. От такого веса обычно умирали. Не беззаботно и медленно, как наверняка хотел бы каждый, а больно и слишком мучительно. Ощущая хруст костей и запах загнивающей кожи. Есть такие поступки, которые никогда не будут оправданы. И даже стук гробовой доски, лишь дополнит шёпот обвинений, небезосновательно доносящихся со всех сторон. Ладони сомкнулись друг на друге, выгибая костяшки, и издавая противный хруст, разлетевшийся по пустому пространству. От отчаяния хотелось разбить кулаки об стену, ощутить на коже прилипшую штукатурку, крошки которой противно вмешивались в свежую кровь, занося в организм губящую инфекцию. Это было невыносимо. Казалось внутренние часы поставили на самый громкий звук и привязали к телу, показывая не только себе, но и окружающим сколько минут осталось до решающего конца. Конца после которого больше не будет возможности вернуться. Переиграть. Найти оправдание. Сказать о том насколько велика вина. И уж тем более спасти, даже если в этом нуждалось ещё несколько не имеющих подозрения жизней. Это не имело смыла. Ни в предложенных обстоятельствах, ни в ситуации, где земля будет сыпаться под ногами, заставляя провалиться по пояс и не имея возможности ухватиться. Насколько сильно нужно было проебаться, если всё в этой жизни больше никогда не будет иметь ни малейшего смысла? Комната в которую он приходил по несколько раз на неделе, напоминала подсобное помещение. Ещё с прошлого века здесь, на самом верхнем этаже, под весом тяжёлой крыши, располагались спальни рабочих, которые обслуживали когда-то большое имение. Комната для прислуги — звучало слишком жалко. Ровно так, как выглядел он, каждый раз переступая порог одного из заброшенных сейчас помещений. Воздух был затхлый, краска на стенах облезшая, пол слишком скрипящий, паркет которого начал прогнивать в некоторых местах от сырости. Обычная металическая кровать с просевшим матрасом, деревянные рамы на треснувших окнах, и тонны пыли, собравшиеся в углу подоконников. Было непонятно, он примерял на себя чужую роль, осознанно опуская свой статус? Или, пытался спрятаться на верхнем этаже, так же прикрывая за собой дверь, зная что в этом пространстве его никто не найдет? Подражая людям из того времени, которые отчаянно бежали от собственной жизни, изо дня в день изображая чужую роль, только бы не столкнуться с собственным отражением в зеркале. Только бы на секунду не осознать — то, что они делали, буквально, выгравировано под кожей и представляет их единственную суть. Специально или действительно забывая о том, что конкретно его, на самом деле, никто и не искал. Даже если бы он хотел выкрикнуть, спазм в гортани никогда бы не позволил озвучить настолько необходимые слова, складывающиеся в короткое слово — правда. Если прислуге приходилось врать о разбитых чашках, ему предоставилась роль посложнее. Врать о разбитых жизнях оплачивалось по самому высокому прайсу. Только почему-то в конкретном случае, убывало исключительно с его стороны. Отец с матерью всегда относились ко всем исключительно хорошо, воспитывая в нём уважение к любому труду. Именно эта иллюзия равенства жизни в будущем практически оставила видимые шрамы, когда он раздирал руки от зримой несправедливости. Он всегда должным образом относился к людям. Просто потому что его этому научили. И сколько потребовалось лет, чтобы понять, что всё это тоже было ложью. Самой больной из всего списка, который в один из дней он получил в свою обыденную жизнь, как инструкцию, которой теперь нужно было следовать. Не задавая лишних вопросов, не перечисляя пункты вслух, и уж тем более придерживая все возмущения, которые рвались так сильно, что буквально оседали на связках. Это было больше чем несправедливо, это в самом прямом смысле стало невыносимо. Перечеркивало нормы жизни, которые так активно толдычились с самого детства. Это забирало абсолютно всё, и в первую очередь себя, ведь с того момента, как он узнал о том что происходит, он больше никогда не мог посмотреть в глаза людям, которых предал. Приходилось надевать маску, менять взгляд и интонацию, делать абсолютно всё, чтобы внутри произнести: «Это не я. От меня больше ничего не осталось.» Играть эту роль ежедневно. День за днём, которые в итоге превратились в годы. Идеальная картинка семьи тогда рухнула ровно так же, как и крепкие оборонительные стены, которые всё это время он так отчаянно пытался выстроить вокруг собственной жизни. Всё это, в самом прямом смысле, было подобно цветку. С момента, как начинают появляться первые ростки, отчаянно пробивая тяжелую землю и с каждым днём вытягиваясь всё ближе в солнцу. До раздражающего хрустящего звука, когда подошва наступает на высохшие листья, превращая те в крошки и размельчая в грязную, всем мешающую пыль. С самого детства ему казалось великой глупостью задаривать кого-то цветами на праздники, если единственное место им всегда было только на могилах. Сейчас приносить цветы на могилу стало простой обыденностью, которая изначально имела ритуал прощения. Когда брюки испачканы сырой землей, и отряхнув колени ты только сильнее размазываешь грязь по ткани. Прощения не было. Скупи весь цветочный, часами читай молитвы и перепачкайся с ног до головы. Можешь вырыть могилу и лечь рядом, но не заслужить даже снисходительного взгляда. Больше ты этого никогда не будешь достоин. Он провёл ладонью по матрасу, привычно подхватывая руками толстый блокнот, который был спрятан под старой подушкой на единственной кровати и сразу доставался каждый раз, когда он приходил сюда. Для следствия это была улика, которую так и не нашли за целый отрезок, который во временном отсчёте принято называть декадой. Для его друзей эта вещь стала бы самым отвратительным разочарованием, с которым они никогда не сталкивались до этого. Для неё — главной болью, которую она бы точно не смогла пережить. А для него всего лишь кандалами, которые ежедневно утяжеляли существование. Было так страшно элементарно прикасаться к страницам, не говоря уже о том, чтобы перелистывать их. С плотной бумагой ничего не случилось от времени, а качественные чернила спустя столько лет позволяли прочитать написанное, будто ручка прошлась по бумаге только вчера. Доказательства, физически ощутимые на холодной коже буквально стирали промежуток времени, который имел то самое начало. Это всё походило на самый ужасный референс. Новая инструкция: ты забрал у меня, поэтому я заберу у тебя. Из раза в раз перечитывая записи из блокнота, он всё больше примерял это на себя. Забрать страдания Амели, проживая остаток жизни так, что ты тоже больше не сможешь ничего получить. Ни единой положительной эмоции, никакой радости, ни грамма счастья и чего-либо, что добавляло любую краску кроме чёрной в жизненное полотно. «Мне казалось, что лучше задохнуться. Я пыталась задержать дыхание так сильно, чтобы кислород перестал поступать в лёгкие и всё закончилось в ту же секунду У меня не получалось. Даже если это было единственным, чего я хотела» Он мог бы повторить эти слова в любой момент своей жизни. В точном порядке, уточняя, где именно она забыла поставить знаки препинания. Иногда ему казалось, что он слышит их в голове рандомным голосом, потому что просто не помнил как должен был звучать тот единственно верный. Часто любой персонаж его сна в неподходящий момент мог начать говорить эти предложения. Он помнил как однажды подъезжая к их дому, она рассказывала, что взяла уроки по плаванию, чтобы научиться дольше не дышать под водой. Её слова: «Я так сильно пыталась задержать дыхание» пульсировали на подкорке мозга следующие два дня. Она стала служить самым страшным последствием. Потому что после того, как всё наконец-то станет известно, ему придётся потерять то, что все эти годы было единственным смыслом существования. Это было не про любовь. Какой бы сильной она не было. Про жизнь. Одну единственную, которую он так сильно пытался построить с самой школы, кирпич за кирпичом складывая их личное понятие семьи. Она его не простит. И если безысходность можно было отсрочить… Дверь в очередной раз стукнулась о косяк, и часть штукатурки с шуршанием упала вдоль плинтуса. «Если открываешь вторую дверь, не закрыв первую — получается сквозняк. Следствием которого станет то, что по итогу захлопнутся обе.» Пэнси говорила это каждый раз, с самого детства, когда он не мог определиться с выбором, в независимости правильным он был или нет. Сквозняк в комнате служил явным олицетворением того, что он сделал с жизнью собственными руками. Не было возможности оставить открытым что-то одно, когда для общего блага пришлось бы закрывать обе. Он машинально перелистнул ещё одну страницу, вглядываясь в чернила. Помимо записей на листах были рисунки, точнее наброски чёрной ручкой, то и дело прерывающие абзацы сплошного текста. Было сложно определить, что именно они обозначали, и уж тем более понять смысл вне контекста мелкого почерка, заполняющего все разлинованные станицы. Можно было заметить, как иногда она умудрялась между строк вместить по два предложения, сделав это так ловко, что это казалось естественным. Было страшно представить сколько раз за эти годы он перечитал все записи, детально рассмотрел каждый рисунок и запомнил любое зачеркивание. Он мог поклясться, что если бы было необходимо — с лёгкостью перечислил бы помарки на всех страницах, отмечая в каком именно слове они сделаны. Эти немногочисленные записи стали его бременем. Ржавыми кандалами, слишком сильно сдавливающими запястья. С каждым движением, новым перелистыванием любой из страниц, воздух пропитывался запахом крови. Вспарывая раны и загрязняя всё находящееся вокруг. Это просто можно было сжечь. Нужно было. Но есть такой материал, не поддающийся уничтожению, и созданный с одной целью — чтобы помнить. В независимости от того, сколько судеб будет разрушено из-за одной совсем небольшой вещи. Рукописи горят, но вот истории отпечатанные на бумаге, к великому счастью или всеобщему сожалению, остаются в этой жизни навсегда. Точно как и определенный вид боли (он такой всего один), который не способен никогда исчезнуть из твоей жизни. Эта боль осознанно причинённая себе своими же руками. Из заднего кармана джинс он достал мятую пачку, выуживая одну сигарету зубами и прикуривая от слабого щелчка старой зажигалки. Одно движение и вся история за минуту превратится в пепел. Потеряет смысл. Навсегда оставшись за мраморной могильной плитой. Дым тонкой струйкой поднимался к потолку, как будто точно направляясь к уже существующим черным пятнам. Сигарета тлела между плотно сжатыми пальцами левой руки, в то время как правая продолжала перелистывать старые записи.

И слово следует за убийцей,

Подняв глаза на пустое небо.

Ему, увы, никуда не скрыться,

Не попросить как бездомный хлеба.

Ему лишь гнить у чужой могилы,

Трястись от страха без чувства воли.

Перечислять всех кого убили,

Узнать синонимы страшной боли.

Вложить лопату в сухие руки,

Заставить рыть для себя же яму.

И на том свете узнать все муки,

Оставить вечно открытой рану.

Это была последняя страница. Без разделений на главы и части. Последние слова Амели Кадар. Которые не знал никто кроме него.