"G-23". Проект "Гамма".

      Глубокий вдох. Выдох.       «Музыку бы сюда».       Это место действительно влияет на него, вгоняет в депрессию. Стеклянная коробка, отрезающая внешние звуки, открытая, но выходить нельзя, чтобы не подвергать риску остальных. Почему-то только сейчас Хёнджин жалеет о том, что не заразил альфу ранее.       Нет, опять баловство. Опять он плюётся гневом в пустоту прекрасно понимая, что тут же замолчит, затаив дыхание, стоит Минхо снова появиться в поле зрения. Омега кусает ручку, глядя на открытый ежедневник с пустыми листами в линейку и единственными каракулями — смайликом в виде щенка. Он уже который день хочет поработать, как обещает, но ничего, кроме глупых рисунков от скуки и расписывания ручки не выходит. Состояние его здоровья каждый день фиксирует Сынмин, ему больше нечего добавлять.       Джин отбрасывает блокнот подальше вместе с ручкой, которая, похоже, укатывается под койку. Он медленно поворачивает голову и видит Сынмина, собиравшегося входить в карантин.       — Сегодня нужно осмотреть тебя полностью, — докладывает он, смотря на свой планшет.       — Я убить за книгу готов, Сынмин, — Хван измученно стонет, пытаясь подняться с пола. Он сегодня плохо спал, настроение по шкале от нуля до десяти выходит в минус, однако жар больше не беспокоит. Он чувствует, как медленно поправляется, однако совсем не рад этому.       Вены распространились по всему телу причудливыми ветками, одна из которых начинается с левого бедра и заканчивается правым плечом. Бета осматривает его внешне, обращает внимание на узоры.       — Они не болят?       — Они почти не ощущаются, это даже на варикоз не похоже.       — С такими… аномалиями по всему телу ты мог разве что возле ядерного реактора бродить.       — Тогда бы я ещё и ослеп. Это не лучевая — что-то другое, с чем ещё никто не сталкивался.       — И мы понятия не имеем, как это лечить, — потускневшим тоном выдаёт Ким и только спустя секунду понимает, что сказал это вслух. — Чёрт, я хотел сказать, что мы всё равно справимся!       — Я вообще последнее время не знаю, на что надеяться, так что всё нормально, — кивает Хван. Он не успевает ещё что-либо сказать, как слышит поворот ключа в замке и инстинктивно прикрывается простынёй.       И это был Ли Минхо, который честно пытался захаживать к нему пореже, но всё равно выдавал своё беспокойство. Хёнджин бы посмеялся, но сейчас он находится в крайне уязвимом положении.       — Я же запирал дверь…       — У меня есть доступ к любой комнате, и, по-моему, у нас не должно быть секретов друг от друга.       Сынмин бурчит, что осмотр не окончен, но Минхо быстро распознаёт ложь и настоятельно просит оставить их. Ким подчиняется через силу, с трудом отпуская руку Хёнджина.       — Не боишься, что накинусь? — усмехается Хван, когда они остаются наедине. Открытая дверь карантина так и манит выбежать и совершить давно задуманное, но что-то его останавливает — логика, здравый смысл…       Но, кажется, сама судьба благоволит сделать это, потому что Минхо, который, видимо, истратил почти все свои извилины, закатывает рукава и уверенно шагает в стеклянный бокс. Между ними остаётся каких-то полметра, когда Хёнджин, как ошпаренный, отползает от него, чуть не забыв с собой простыню. Ли останавливается и, усмехнувшись, спокойно присаживается на уже свободную постель.       — Наверное, ты хочешь знать, кто за всем этим стоит, — начинает вдруг альфа, а Джин скептично хмурится: неужели тот решил выдать своё начальство? — Кто бросил тебя и твою команду в этот холодный ад и заставил добывать информацию, которую посчитал дороже вас. Ну, и нас в том числе.       Хёнджин хочется бросить усталое: «Мне плевать», — но язык не поворачивается. Ему просто интересно, потому что Минхо не просто так начал этот разговор.       — Этот тот, кого я знаю?       Догадки всплывают одна за другой, пазл собирается в одну очень неприятную картинку. Картинку предательства и ледяной жестокости, выгоды. Реальности — одним словом.       — Чхве Индже.       Хёнджин выдыхает, закрывая глаза. На секунду представляет, как раскалывает его череп голыми руками, кровь течёт струйками к локтям, а лучше вообще не даёт умереть, мучает долго, с особой страстью. За одного человека, одного маленького, но такого сильного человека.       И откуда в нём тяга к жестокости?       — Я знаю, ты зол…       — Студенты… зачем ему нужны были студенты? — единственное, что он спрашивает. Знает, что ответа у Минхо нет, но выговаривается, а больше некому. — Ладно мы, но Феликс! Совсем ребёнком был… Сколько он тебе пообещал?       — Дело не в деньгах.       — Значит в связях. Почему ты это делаешь? Ради чего? — Хёнджин спрашивает не из злобы, скорее из любопытства, словно учитель, подсевший к тихому ученику. Он садится рядом с альфой, а тот даже не шевелится, задумчиво упирается куда-то в стену.       — Ты похож на моего младшего брата.       Хван в один миг всё понимает, но ничего не говорит. Для Минхо это, видимо, слишком больная тема.       — Я надеюсь, не внешне…       Руководитель грустно смеётся.       — Не-ет, такой же непоседливый, но одновременно сильный, ответственный. Он отличался от других омег. Он сейчас не со мной, но ждёт, когда я заберу его. Я знаю, что надежда в нём не угаснет, это успокаивает по сей день.       Минхо в подробности вдаваться не стал и вообще не планировал хоть что-то рассказывать о своей жизни, но не сдержал скопившееся в нём дерьмо, состоящее из одного траура. Хёнджин просто принял всё это, взглядом показав, что ему не сложно взять эту долю, а затем сразу же достал свой ежедневник, чтобы пропасть в бесполезных записях.       Всё, что угодно, лишь бы больше на него так не смотреть.

*

      Запросив дополнительное оборудование у Китая, Ли сообщил начальству, что они задержатся на станции. Он не знает, для чего это делает, не знает, за кого уже играет. Он путается, в том, что правильно и как надо, беспокойство за младшего брата мешается с кровью и поганым чувством в груди. Минхо не хотел допускать смертей, но ситуация требовала быть жестоким, иначе он бы никогда не увидел последнюю частичку своей семьи.       Этот Хван Хёнджин. Рушит его эмоциональное состояние, ничего при этом не делая, приходит во снах и кричит, что не сдастся.       Минхо не влюбился, он запал. Рухнул в чертовщину, достиг всепоглощающего липкого дна и счастливо утопил разумную часть себя. Остался только сумасшедший, не отвечающий за свои действия. Словно глупый малолетка, он сам не понял, как окунулся в то время, когда эмоциями сложно было управлять.       Это точно не болезнь? Его могли заразить?       — Хван сдаёт ещё анализы и ДНК, ничего необычного, — докладывает Минхо Чану, который от скуки чистит автомат.       — Ты какой-то угрюмый в последнее время. Что-то не идёт по плану?       — Всё… в порядке.       Порядком здесь и не пахнет, особенно в его голове, Бан это за версту чует и чует давно. Он не слепой и не идиот, который с лёгкостью игнорирует тот факт, что из Тайпана к омеге наведывается исключительно Ли, прикрываясь своей должностью, хотя на самом деле под этим прикрытием кроется нечто иное.       — Да брось, Ли, если подставить между тобой и омегой лампочку, я более, чем уверен, что она загорится, напряжение между вами почти осязаемо! Что он такого сделал? Колись.       Минхо кусает губу. Понимает, что от Чана не увернётся, как бы ни старался, придётся чуть приоткрыть карты.       — Мы просто были знакомы. До поездки.       — Ага. Насколько я тебя знаю, по библиотекам и городским паркам ты не шастаешь, в твоём послужном списке сплошные клубы… Чёрт тебя дери, вы трахались…       — Мы трахались, — выдыхает Хо, потирая переносицу. С души как будто только что тяжёлый камень сняли. Бан впадает в лёгкий ступор, а затем цокает.       — Не хотел бы я быть на твоём месте, конечно, и, дай угадаю, кто к кому лезет. Ты?       Руководитель виновато молчит, смотрит по сторонам, следит, чтобы никого поблизости не было.       — …И что ты в нём нашёл? Или просто добавки хочешь? Учитывая то, что вы встретились в клубе, омега, на самом деле, не какой-нибудь задрот. Всё равно помни, — заканчивает он на серьёзной ноте, — что ты не должен позволять глупой симпатии творить вещи, о которых пожалеешь. Это не стоит того.       Чан хлопает его дружески по плечу и уходит, оставляя руководителя со странным чувством неопределённости.

*

      Проходит ещё буквально меньше недели, за которые буря снаружи станции сменяется на затишье, а внутри начинает свой новый этап один очень важный эксперимент. Внешние симптомы пропадают полностью, Хёнджин чувствует себя более, чем хорошо. Он сдаёт последние анализы, и все понимают, к чему всё идёт.       Джин не хочет становиться подопытной крысой, не имея при себе ни мнения, ни слова. В Корее у него хотя бы будут права, он сам будет решать, что делать со своим телом, но там его никто не прикроет. Впрочем, сейчас учёному пока не до этого: на бумажном листке красуются записи, выведенные компьютером. Информация о ДНК — важнейшей составляющей организма человека. И теперь она другая, вернее, не определена. Устройство банально не может точно вывести его набор хромосом. Такой же случай встретился и у погибших.       «Я уже другой человек, если человек ещё», — вопрос морали встаёт перед ним. Но люди с неправильным набором хромосом всё же существуют, и многие из них живут полноценную жизнь, несмотря на инвалидность. Он же пережил эти изменения без видимых потерь, и теперь остаётся лишь гадать, что ждёт его в будущем.       Когда Хван впервые за долгое время обнял Сынмина, а затем и Техёна с Сону без страха заразить, он отложил на время переживания и сконцентрировался на настоящем. Он жив, это хорошо, можно двигаться дальше. Можно и нужно — впереди борьба разума и силы. Чтобы быть главным, достаточно иметь при себе оружие, Джин с этим в корне не согласен. Ещё сидя в карантине, они с Кимом начали строить план. До краёв наполненный сплошной фантастикой и удачей, он — единственный шанс спастись.

*

      Минхо занимается отчётами в связной до вечера, пока свет от настольной лампы не разъедает сетчатку глаз. Китай туристическим ледоколом привёз дополнительное оборудование ещё тогда, когда Хёнджина было опасно держать вне зоны бокса. Сейчас же они потребуют омегу в свою лабораторию, и в данный момент он как раз договаривается о датах. Взглянув на часы, он устало трёт глаза и направляется вон из комнаты, не забыв её запереть.       Коридор пуст и мрачен, лишь одна единственная дверь излучает частички света в такой поздний час, он успел даже запомнить, кому она принадлежит.       Хёнджин сидит за столиком и, как Ли подумал сначала, довольно попивает соджу прямо из бутылки, хотя радостью выздоровления тут не пахнет от слова совсем. Чуть влажные от подступающих слёз глаза неотрывно смотрят в экран айпада, на котором идёт не какая-нибудь скаченная любовная дорама — видео с самого первого дня пребывания здесь, и записал его Феликс. Его грубоватый смех слышен где-то на фоне, он возвращает назад, когда они и знать не знали, в какую ловушку попали. Учёный делает глоток, видит Минхо и чуть не давится алкоголем — звонко ставит бутылку на столик, из-за чего айпад соскальзывает с подставки. Джин шумно сглатывает и спешит поставить на паузу, чтобы выслушать альфу — не просто же так он пришёл.       — Это ты так свою выписку празднуешь? — облокотившись на дверной проём, спрашивает альфа. Хван весело усмехается, словно умалишённый, и он понимает, что тот выпил на сегодня уже достаточно.              — Что теперь сказать его родителям? «Ваш сын внёс огромный вклад в это исследование, но погиб в результате несчастного случая?» Не люблю врать.              — Тебе необязательно что-либо говорить, — Минхо убирает айпад в сторону, Хёнджин никак не реагирует на это, продолжая пялиться в стену.              — Я отвечал за него. И не уберёг. Я рассказал ему слишком много, заставил сделать такой глупый выбор. Это всё из-за меня, — омега тянется за бутылкой, чтобы допить содержимое, но встречает преграду в виде Ли, пытающегося отобрать напиток. Хёнджин не даёт, сопротивляется вяло, но в конце стычки они оказываются слишком близко друг к другу, настолько, что Ли не может нормально вдохнуть его феромон, ему мешает спирт.              — Не вини себя. Ты знаешь, кто виноват.              — Да, кажется, знаю, — бормочет он любопытно рассматривая его черты лица. — Он предатель.              — Предателей здесь много. А конкретнее? — дыхание Ли подкрадывается к тонкой шее, пальцы омеги всё ещё окольцовывают горлышко соджу, тяжёлая ладонь лежит сверху, дёргает несильно. Это уже мало походит на борьбу.              — Он мерзкий… сексист.              — Ещё.              Ли закапывает себя, принимает оскорбления, надеясь, что ему станет легче оттого, что омега, с самого знакомства сидевший у него где-то в уголке мозга, его ненавидит, но в тоне голоса напротив неприязни становится всё меньше и меньше.              — Ещё? Его волнуют только деньги.              — Я бы тут поспорил.              — И он мне просто не нравится. Я жалею, что не заразил его тогда. Если бы мог сейчас…              — Блефуешь. Опять. Ты не сделаешь этого, никогда бы не сделал. Как ты там в сердцах лепетал? Ты врач, вам не положено?              — А ещё я исследователь, готовый на эксперименты. В этот раз я найду способ, — словно не в себе, шепчет Хван прямо в губы, почти соблазнительно, словно он готов…              — Например…              Жадно впиться ему в губы. Минхо никогда не забудет этот вкус, это незабываемое ощущение, когда надкусываешь забродивший персик. Сладкий, но такой дурманящий.              Ощущение повторяется. Но тогда, в клубе, оно смешивалось с бьющей в висок музыкой, чужими едкими запахами и ультрафиолетом, замыливающим глаз, а сейчас так тихо, что он не уверен, что жив, дышит ли, бьётся ли у него сердце. Хёнджин целует настырно, требует, наконец, ответа, и альфа, так долго грезивший об этом, соглашается не сразу. Бутылка аккуратно ставится на стол, пока они забирают друг у друга воздух. Где-то на подкорке сознания у Минхо таится страх того, что зараза в Джине всё ещё сидит, и он вообще-то не готов прощаться с жизнью, но риски всегда были его коньком.              Омега снимает с себя рубашку, оставаясь в футболке, пока Ли запирает дверь, а затем падает на заправленную кровать, по которой уже успел соскучиться. В голове одни вертолёты, он не думает ни о чём, ловит лишь момент, и поцелуи, случившееся всего несколько секунд назад теряют свою важность. Шатен нависает над ним и дарит новые, пока его окончательно не уносит.              Глубокий вдох. Выдох.