2.
31 октября 2013 г., 17:09
В нашем городке есть район "коттеджей", сейчас почти подчистую снесенных или перестроенных в мини-замки красного кирпича за чугунными оградами. Редко где попадаются почти скрытые за разросшимися и одичавшими яблонями и голубыми елями финские домики на двух хозяев с облупившимися деревянными фасадами, но тогда они стояли один за другим, выкрашенные в веселенькие цвета. Раньше, в пятидесятые, их давали многодетным семьям - большая площадь и приусадебный участок; в них не было центрального отопления и горячей воды, и популярностью они не особенно пользовались. А во времена развала союза и призрачного капитализма на горизонте, в разгар дикой приватизации и чудовищных прибылей на некоторых участках появились грубые бетонные остовы будущих домов, и к деревянным домишкам вдруг проснулся интерес. Говорили, что это хорошее вложение, потом эта земля будет стоить миллиарды - смешно, настолько лишние деньги, чтобы вложить их в недвижимость, тогда были у единиц. Говорили еще, что этих "строителей" посадят, а участки достанутся тем, кто никак не дождется государственного жилья. Мои родители путем сложных ходов с разменом бабушкиной трешки, продажей дачных участков и переуступкой очереди на жилплощадь умудрились приобрести один из таких "коттеджей". У меня появилась своя комната в мансарде. Там даже наклеили какие-то модные тогда обои с выдавленными желтыми и зелеными треугольниками. Сначала я не очень-то радовался, сбегал в свой старый двор, отлынивая от уборки в комнате и малины, к которой всегда прилагаются колючки и комары. Но на следующее лето, когда все разъехались по лагерям, как-то проникся своим участком. Я построил фанерный домик на разлапистом дубе и гордился им - на других участках дубов не было. И в один прекрасный день попросил мать испечь пирог с черемухой. Ел когда-то у другой бабушки, по отцу, но не очень-то помнил, что это вообще такое, вкусно ли... Мама этим летом тоже увлеклась садом и готовкой. Надеясь найти учеников на лето, от профсоюзной путевки в санаторий она отказалась. Решила, что мы неплохо проведем каникулы здесь, и не стала отправлять меня в лагерь, как обычно. Да и зачем это, когда вокруг свежий воздух и свои, с парника, огурчики?
На черемуху надо лезть, поэтому мне выдали бидон на веревочке и велели быть осторожней. До встречи с Лео я вообще не особенно обращал внимания на одежду, не было денег на какие-то лишние шмотки. Одних приличных джинсов хватало за глаза, а у себя на участке все ходили в домашнем. И пошел я собирать ягоды для пирога в обрезанных выше колена трениках и не очень чистой майке. Сначала обрывал по одной, потом с веточками. Черемуха была мелкой, и, как оказалось, совсем не сладкой. А косточки были большие. Я задумался - а не надо ли будет вынимать все эти косточки, и кто это будет делать? И слегка охладел к будущему пирогу. Я уже хотел слезть и пойти спросить, хватит ли полбидона, но услышал, а потом и увидел его, стоящего за забором. Я знал, что в тот дом недавно кто-то въехал - грузовики с мебелью мотались полдня, грузчики кряхтели и матерились, но новых соседей видно не было.
Он был как из кино - светловолосый и загорелый, в белых штанах до колен и выглаженной ярко-голубой футболке. Меня тогда поразило, что вся одежда на нем была новой. Я мог бы поклясться, что она вся была абсолютно новой! Полностью в новой одежде мы тогда могли появиться только первого сентября, и это как-то не вызывало восторга, а покупка любой обновки со времен тотального дефицита до периода хронического безденежья была настоящим событием. Но белые штаны, явно какие-то модные, на участке? Он молча смотрел на меня, а я разглядывал его, обняв бидон и держась за ветку. Глядел он на меня с интересом, но не только. Была в его лице и какая-то непонятная мне решительность, и волнение, как перед важным, но желанным испытанием или конкурсом.
- Как это называется? - спросил он, показав глазами сначала на бидон, а потом на ветки, усыпанные ягодами. Я сразу же понял, что он едва говорит по-русски. Иностранцев я видел только в Москве, когда мы ездили туда с классом, но таких как он - никогда, только в маминых немецких журналах с выкройками бывали такие наглаженные и причесанные дети, обязательно блондины, и непременно со счастливыми улыбками.
- Черемуха.
Он пошевелил губами. От этого на щеках на мгновение появились ямочки.
- Черемуха, - повторил я. Он отвел глаза и попробовал еще раз, снова беззвучно. - Ягоды такие. Не знаешь?
Он помотал головой и выговорил старательно:
- Нет. Не знаю.
Я быстро слез с дерева и подошел к забору, взял из бидона пригоршню ягод и протянул ему, просунув руку сквозь прутья.
- Хочешь попробовать?
Лео смотрел на меня. Он всегда смотрел на меня, и теперь я понимаю, что именно это притягивало. Не безупречная одежда, не его вид нездешнего, а может, и неземного вовсе создания, не любопытство к иностранцу - все это, конечно, имело место, но не было главным. Он внимательно разглядел ягоды на моей ладони, взял одну и положил в рот, снова глядя мне в глаза.
Никакого вкуса он, конечно, не понял, и вопросительно нахмурился. Подумал, что это я так постебался над ним, а эти ягоды вовсе не едят.
- Это на пирог, - объяснил я. Что такое "пирог", он знал, и это было понятно. - Будет вкусно. - Я решил, что если этот мальчик - мой новый сосед, то обязательно надо его угостить. И попробовать подружиться. - Ты здесь живешь?
- Да. Меня зовут Лео. Лео Конти.
- А меня Саша. - Я подумал и представился полностью. - Александр.
- Алессандр... - Полное имя показалось ему проще, и я повторил его, почти по слогам, акцентируя пропущенную букву.
- А-лек-сандр.
- Алекс... - осторожно попробовал он, и мне понравилось.
- Так тоже можно. Алекс.
Лео улыбнулся, и меня вдруг захватило какое-то странное чувство, похожее на предвкушение чего-то долгожданного вроде поездки на море.
Я так хотел, чтобы этот пирог получился вкусным! Я рассказал маме, что наши новые соседи - из Италии, я вертелся вокруг плиты, быстро прибрался в комнате и сам погладил футболку с ярко-зеленой теннисной ракеткой. Мама сказала, чтобы я вел себя прилично, передал угощение и сразу шел в магазин за молоком. Ей тоже было интересно, но она уже знала, что мама Лео из нашего города, и не было нужды идти к ним самой: всегда предполагалось, что ответный визит состоится под предлогом "вернуть тарелку".
Она оказалась молодой и очень красивой, тоже вся в новой одежде, и с такими же яркими голубыми глазами, как у сына. Попросила звать ее Мариной, велела вымыть руки и идти пить чай. Так просто, как будто знает меня с рождения. Я не знал, как вежливо отказаться, и нужно ли отказываться. Лео молча лопал пирог, прислушиваясь к разговору, а я отвечал на вопросы. В какой школе учусь, кем родители работают, есть ли братья-сестры, да чем занимаюсь на каникулах. Оказалось, что мы с Лео ровесники, но они еще не знают, где он будет учиться, а сама она училась у моей бабушки. Я сказал, что бабушка уже на пенсии, а мама тоже преподает русский и литературу. Марина невероятно обрадовалась, и в тот же день вместе с возвращенной тарелкой у мамы появился ученик. Лео вполне мог объясниться на русском, обходясь небольшим запасом слов, и читать умел с грехом пополам, но, чтобы учиться в школе, ему надо было заниматься очень много. Я быстро пополнил его лексикон не только черемухой, но и более интересными для того возраста словечками.
Так как моя мама итальянского не знала совсем, Марина первые пару недель часто бывала у нас, но, как только поняла, что сына спокойно можно оставить на весь день, не преминула этим воспользоваться. Ей нужно было обустраивать свой магазин, чтобы поскорей начать зарабатывать... Преподавателей итальянского в городе не нашлось, а наша учительница латыни знала исключительно то, что было в учебнике, и сразу отказалась от ее просьбы позаниматься с мальчиком. Но Лео быстро запоминал новые слова, и даже если не мог правильно говорить, то понимал практически все. Методику мама разработала на ходу: она просто взяла все мои учебники за прошлый год, и заново прошла их вместе со мной и Лео. Там, где были серьезные расхождения в программе, мы не останавливались, но уже через пару недель он мог с грехом пополам прочитать и решить несложную задачку по математике или подчеркнуть подлежащее со сказуемым. В перерывах мы отправлялись в магазин за хлебом и молоком, читали там ценники, собирали смородину и крыжовник. Лео потом говорил мне, что помнит до сих пор аромат горячего малинового варенья и чая с только что сорванными листьями смородины. Я видел, насколько все для него было новым и непривычным, и сам как будто заново открывал для себя такие, казалось бы, простые и давно приевшиеся вещи, как обломки кремния на пляже, облезлые и скрипящие качели в парке, бархатные палочки рогоза, из которого мы делали факелы, сосновые иголки под ногами и мороженое в вафельном стаканчике, неизменно капающее через дырку в донышке.
Сколько бы ни говорили, что дети все происходящее воспринимают легко, быстро адаптируются и учатся, это не так просто на самом деле. Иногда после занятий Лео не хотел никуда идти, не хотел гулять, не хотел лезть на мой дуб и сидеть там в самодельном домике - не хотел ничего. Я не знал, как его развлечь или развеселить, но чувствовал, что должен хотя бы быть рядом. Молча, потому что он просто устал говорить по-русски. В один день он с самого утра никак не мог собраться и сидеть спокойно, ерзал на стуле, отвечал невпопад и делал кучу ошибок. Мама раз десять спросила, как он себя чувствует, не болит ли чего, но он не признался, и она, поняв, что толку не будет, отпустила нас. Лео сказал, что ему надо домой, и ушел, а я слонялся по саду, не зная, чем себя занять. Вдоль забора, разделяющего участки, с их стороны росла одичавшая и поредевшая малина, в которой просвечивали дыры на месте засохших кустов, а с нашей не росло ничего кроме сорняков и бледно-розового вьюнка, переползающего на малиновые плети. Я лениво высматривал кое-где еще оставшиеся ягодки, и услышал. Он не пошел домой, он сидел там, прямо на земле в своих светлых джинсовых шортах и плакал. Я не стал его окликать, и не побежал до калитки, а просто перелез через забор и спрыгнул, зацепив спиной колючки и едва устояв на гудящих пятках. Он, видимо, не слышал, как я лез, и от испуга даже плакать перестал на секунду. А потом разрыдался еще сильнее. Я спрашивал, что случилось, но он только повторял что-то по-итальянски. Единственное, что я понял из этого, было слово "дом". Он просто хотел домой.
Он не первый плакал при мне оттого, что тосковал по дому. В лагере, куда мы с мамой уезжали на все смены почти каждое лето, такие слезы не были редкостью. Они чаще вызывали не сочувствие, а всего лишь жалость с оттенком презрения, но тут совсем другая история... Лео не такой, он не капризничал, и у него была настоящая, серьезная причина. Хоть я и носился с ним, как с дорогой игрушкой, мне стало невыносимо жаль, что он никогда не сможет вернуться в свою сказочную Италию. Тут я ничего не мог поделать, и от осознания этой беспомощности мне стало дурно, я сел рядом и крепко обнял его. Было неловко, неудобно и больно. Я тоже плакал.
- Теперь здесь твой дом, Лео, - сказал я ему тогда. Больше я не знал, что сказать. Странно, но это помогло. Может, его немного утешило то, что я понял его и на его родном языке, а может, просто стыдно стало. Как бы там ни было, плакать он перестал. Вытер глаза, посмотрел на меня и кивнул, соглашаясь. Может быть, - тогда ни я, ни он этого не осознавали, - именно в тот момент он смирился. Положился на меня и смирился.
А я с тех пор больше никогда не чувствовал себя ребенком. Повзрослел в один день, и имя, которое дал мне Лео, так и осталось моим до сих пор. Даже мама зовет меня теперь Алексом, а не Саней. Я не сказал ей об этом эпизоде, хотя до этого рассказывал все-все - я не мог его подставить. Знал, что такого предательства он не выдержит и не простит.
Вот так Лео, сам того не зная, показал мне, что быть сильным нужно именно когда ты не в силах что-то изменить.
