4.
31 октября 2013 г., 18:23
Когда-то я услышал, что все люди делятся на тех, кто любит кошек, и тех, кому нравятся собаки. Даже в свои лет десять я прекрасно понял, что имеется в виду. Я кошек все-таки, наверное, люблю больше, хотя и собаки мне нравятся. А Лео нравятся лошади. Я спросил его, когда мы сидели в домике на моем дубе.
- Они сильные, - сказал он. - И свободные. - Я подумал, что, наверное, в этом есть смысл, и что он первый, кто не смог выбрать между кошками и собаками, кроме меня самого - я тогда еще не мог до конца определиться. Но назвать кого-то еще у меня ума не хватило. Лео помолчал, подбирая слова, и добавил: - Но они отдают себя тому, кто...
- Кто покорил их? - закончил я за него. Лео задумался - может, слово вспоминал.
- Покорил, да... - совершенно серьезно повторил он. Мне стало вдруг немного не по себе от этой серьезности, и я полез к нему. В домике было тесно, мы едва помещались там с ним вдвоем. Стоять в полный рост было невозможно, но, чтобы залезть на сидящего Лео, места хватило как раз. Он начал возмущенно брыкаться и скидывать меня.
- Что делаешь?
- Покоряю тебя! - объявил я и стал его щекотать. Лео визжал и сгибался пополам от смеха. Лошадки из него не получилось, и я слез. - Эх, легко же тебя покорить, Лео... А толку? Думал, ты меня покатаешь...
После я не раз припоминал ему тот эпизод с "лошадкой", и пару раз мы даже спорили на это. Один раз выиграл он, и я катал его по двору. Во второй раз он покорно наклонялся передо мной, позволяя вскарабкаться ему на спину, и всю дорогу от крыльца до забора нудел, что не может дышать и что у меня очень длинные ноги. Я и правда был тогда тощим и каким-то малость нескладным. А Лео в то лето еще был по-детски гладеньким, на его коже даже трехдневные царапины и комариные укусы выглядели свежими и болезненными. Еще из ярких воспоминаний того августа: банка с вымытыми и высушенными вишневыми косточками, чтобы стрелять из духового ружья, белобрысый, особенно в контрасте с загорелой кожей, затылок Лео, сплетающиеся в косицу тонкие светлые волоски на шее, и вяленые мандарины, которые привез Паоло.
Паоло... Я довольно долго думал, что он отец Лео. Это было логичным, раз он муж Марины, хоть сам Лео на него совершенно не похож. Я ждал его приезда, мне было жутко интересно. Не сказать, что он не оправдал моих ожиданий, но я представлял его несколько другим. На самом же деле Паоло оказался высоким поджарым дядькой лет пятидесяти. По моим понятиям - почти старым. У него были темные глаза, искристые, и черно-серебряная шевелюра, завивающаяся в колечки, как "химия на средние палочки", которую раз в пару месяцев делала моя мама. Только волосы у него были одной длины, слишком длинные для мужчины, если только он не рок-музыкант. Рок-музыкантом Паоло не был, хотя гитару с собой привез. По-русски он знал совсем немного, но это совершенно не мешало ему болтать без перерыва. Был он улыбчивым и добродушным, и каким-то очень простым. С его приездом дом Лео стал более шумным и не таким чопорным, как при Марине, и мне это нравилось. Еще там стало часто звучать слово "карго", и в гостиной поселились коробки. Магазин открылся. Паоло царил там, среди вываренных джинсов и диковатой расцветки рубашек и блузок, ремней и непонятного фасона то ли платьев, то ли чего-то пока еще неизвестного в нашем городке. Чтобы очаровать женщин, ему вполне хватало наметанного глаза, белозубой улыбки и мелодичного лопотания на итальянском с редким вкраплением русских слов. Бутик Паоло Конти был уникальным явлением, там продавалось то, что ни на китайских рынках в соседних городах, ни в наспех перестроенных универмагах не встретишь. Дизайнерские вещи, часто нелепые, но все-таки "не как у всех", и качественные, не в пример китайцам и туркам, гнавшим "ширпотреб" по сезонам: майки в сеточку, голубые джинсы-трубы, волосатые мохеровые джемпера и мгновенно вылезающие "ангорки". Это было дорого, мои родители не могли такого себе позволить, но я получил в подарок полосатую футболку из тонкого шелковистого и прохладного на ощупь трикотажа, и джинсы, почти как у Лео. Мама долго вздыхала, что такие подарки нельзя принимать, но Паоло сразил ее бледно-розовым кардиганом, который, по словам Марины, привез специально для нее. И добил просьбой немного позаниматься с ним русским. Думаю, тогда я и стал воспринимать его проще - а как еще воспринимать взрослого, старше мамы, дяденьку, который будет учиться?
Лео его тоже очень ждал. К матери он не был так привязан, к тому же она была вечно занята если не работой, то домашними делами. Паоло же неизменно был в хорошем настроении, и хоть тоже никогда не сидел без дела, у него были увлечения, понятные нам. Он что-то рисовал, обустроив себе в мансарде маленькую мастерскую, играл на гитаре, бегал то на почту за какими-то каталогами, то на вокзал, громко разговаривал по здоровенному телефону с факсом, каких я еще не видел. Марина, как мне кажется, смотрела на него с ноткой снисходительности, всегда считала его несерьезным и по большей части бесполезным созданием. Как я узнал гораздо позже, так оно, в общем-то, и было. Но при всем этом любил он ее так сильно, как умел, и отдавал все, что мог отдать. Только либо очень недалекий, либо очень искренний и чистый душой человек мог так, как он, встретив красавицу Марину в захолустном городишке, просто взять и предложить ей все, что имел. Он дал ей легальное положение и достойную жизнь в не очень новом, но все же крепком доме, а маленькому Лео - свою фамилию. С такой поддержкой она могла справиться с любыми трудностями, природная предприимчивость позволила ей быстро раскрутить его скромный и еле живой бизнес. Почуяв ветерок перемен, подувший с востока, она уговорила его податься на родину. Паоло согласился. По мне, так он бы и в Антарктиду за ней поехал. Неудавшийся художник, бесталанный музыкант... Все, что он сделал по хозяйству, так это посадил пару кустиков жасмина - и те не пережили зимы, - да какое-то подобие клумбы. Отцом он тоже был посредственным. Думаю, он и не чувствовал себя отцом, скорее чем-то вроде дяди или старшего кузена. Все его воспитание заключалось в том, что он орал на Лео, когда Марина велела. Случалось это и при мне.
В тот раз мы были на пляже, ушли оттуда, когда солнце уже село, и еще гуляли по парку, отделявшему наш коттеджный райончик от озера. Конечно, нас хватились. Я получил свое, когда пришел домой, но до этого нас встретил Паоло. Я сразу догадался, что нас обыскались, и что сейчас будет... Что вдруг мы утонули, заблудились, поранились, что нас сбила машина, напал маньяк или медведь - хотя ни тех, ни других в нашем парке отродясь не водилось... Паоло орал. Я раньше не слышал, чтобы он орал так, выпучив глаза и дико жестикулируя. Лео стоял перед ним молча и смотрел прямо перед собой. Он выглядел спокойным, а мне было страшно, и очень хотелось сказать, что это я виноват. На самом деле мы оба забыли о времени, но объяснить это разъяренному итальянцу я не мог, а Лео не стал. Не знаю, что он кричал, и теперь понимаю, это был по большей части просто бессмысленный набор ругательств. Слова, которые повторялись особенно часто, я позже искал в словаре. Самое частое из них означало "незаконнорожденный", а еще одно выражение, как я догадался, что-то вроде "сын падшей женщины". Я был расстроен, зол на него, обижен за Лео, и именно тогда понял, что кровного родства между ними нет. Я заперся в своей мансарде и рыдал так, что мама пришла ко мне уже не отчитывать, а успокаивать. А я снова не смог ей сказать, почему.
Уже в середине учебного года выяснилось, что те слова примерно равны нашему "сукиному сыну" или "ублюдку", и вся их смысловая нагрузка давно потеряна. Если бы моя мать не была учителем русского языка, почти уверен, меня бы тоже ругали так, если не хуже. Но это было уже позже. А тогда я решил, что там, где я могу хоть что-то, Лео ничего подобного в свой адрес не услышит.
Так уж получилось, что до первого сентября мы только раз встретились с ребятами. Конечно же, мама устроила, чтобы мы и учились в одном классе. Хотя Лео родился в начале года, а я в конце, и он должен был пойти в седьмой, они с Мариной решили, что так будет лучше. На перекличку явились не все, и тех, с кем я дружил больше всего, там не было. Лео шел неохотно, как бы со мной за компанию, выдавил из себя пару слов, когда его спрашивали - и все. После мы пошли в парк, и там он повеселел. Его рассматривали с интересом, выпендривались друг перед другом - на самом деле перед ним. Но с разговорами никто не лез, скорей всего просто не знали, о чем говорить, да и стеснялись. А я гордился. Лео все-таки был классным, и очень быстро стал для меня важнее, чем все они. Услышав, как он меня называет, ребята начали повторять за ним- сейчас это кажется забавным, но тогда я был счастлив.
Но в школе начались трудности - языковой барьер мешал ему ужасно. Стеба он часто не мог ни понять, ни оценить, а учителя говорили слишком сложно. И всего этого было слишком много. Я это понял в первый же день, когда наша классная, держа его за плечо, коротко представила - мол, новый мальчик, недавно в городе, и в России вообще. Помогайте и дружите, бла-бла-бла. А теперь давайте познакомимся поближе, задавайте вопросы. Все загалдели, и вопросы в этом гаме даже я бы не разобрал. А Лео тем более. Он не знал, на кого смотреть. Классная призвала всех к порядку, и вопросы тоже внезапно исчезли. Тишина была еще более неловкой, и я спросил:
- Правда ли, что русские девочки красивей итальянских, а мальчики - наоборот?
Лео посмотрел на меня. Понял. Я открыто ухмылялся, и он тоже заулыбался. Обвел глазами класс, сделал задумчивое лицо... Все притихли, ожидая приговора. Я не сдержался и прыснул в кулак. Лео тоже. Смешки в шестом классе заразней гриппа, особенно первого сентября, когда никто еще не собирается думать об учебе, и через пять секунд ржали уже все. Классная тоже поусмехалась и разрешила ему сесть. Он был принят, и первое впечатление надолго закрепило его положение в классе - "новенького", себе на уме, но явно неглупого. Особенного.
- Так правда? - спросил я, когда он сел.
- Не знаю. Не думал. Прически странные... - шепотом отозвался он.
Действительно, одноклассники умудрились сильно измениться за это лето. Мальчишки - с "площадками" на голове, коротко стриженные затылки у девчонок и золотые сережки в ушах... Нас с Лео за неделю до учебы постригла Марина, почти одинаково: коротко на висках и затылке, похоже на стрижку "молодежная", как на фото в нашей парикмахерской, только лучше. Мне было жаль льняных волос Лео, падающих на пол и свивающихся в колечки, после они никогда не были такими светлыми. Форму в тот год отменили, и все наряжались кто во что горазд. Разделение на богатых, одетых в яркое китайское и турецкое, и бедных, в индийских джинсах по распределению и коротковатых школьных пиджаках, стало заметно как никогда. Но мы с Лео и здесь отличались. С нами хотели тусоваться, но домой никто не напрашивался: к нему стеснялись, а ко мне не ходили из-за мамы, хоть вроде ее и любили.
Сидели мы за одной партой, первой, у двери. С краю - он, а я слева. Так посадили, и мы были не против. Я до этого пару лет сидел один - мой сосед уехал в другой город, а на его место никто не стремился. Первые парты не пользуются популярностью, там сидят либо те, у кого со зрением плохо, либо ботаники, либо совсем уж бестолковые, за кем надо постоянно следить. Но нам было нормально. Лео на уроках редко отвлекался, вид у него был крайне сосредоточенный, но записывать он часто не успевал. Приходилось все разжевывать еще и дома. Я с ним быстро подтянулся. Его редко спрашивали, но я видел, что он нервничает - не из-за оценок, просто не хотел показаться тупым. У нас мало кто переживал по такому поводу, все делалось из-под палки. А отличники все как один были очкастыми заучками, с которыми не о чем поговорить. Мы заучками не были, к Лео намертво приклеился ярлык "богатенького иностранца", его считали совсем другим и прощали такую прилежность. Мне тоже: я же не виноват, что моя мама - учитель? Что еще интересно - никто и не думал шутить над ним по поводу языка. Обидеть боялись, что ли? В общем, держали дистанцию, и этой дистанцией часто был я. Может быть, если бы мы не были знакомы раньше, у него могло быть больше друзей...
А так - в школе мы успевали и побеситься, перебегая из одного класса в другой, и покурить за школьной мастерской одну сигарету на пятерых, но домой шли почти сразу после уроков. Делали горячие бутерброды с помидорами и подплавленным в микроволновке сыром. Это чудо техники было только у Лео, как и игровая приставка. Мы были вечно голодными. Пирожки из кулинарии, жевательные конфеты, кукурузные чипсы, появившиеся в ларьках - мы метали все подряд. Зимой могли, придя домой через пару часов после обеда, разогреть себе что-нибудь, уничтожить трехлитровую банку сливового компота, и зажевать все это дело бутербродами с вареньем. Мы очень быстро росли. Я не замечал этого, пока Марина в один прекрасный день не велела Лео примерить утепленные спортивные штаны - для физкультуры. Штаны были мало того что на редкость уродского синего цвета, так еще и коротки, а под резинку можно было без труда засунуть еще одного Лео. "Снимай. Кошмар какой", - сморщилась Марина. Он с видимым облегчением послушался, а я почему-то обиделся. Понимал, конечно, что "кошмар" относится не к Лео, а к изделию полумертвого отечественного легпрома, но меня слегка коробило ее отношение к сыну. Нет, она его любила. Заботилась, чтобы был накормлен, волновалась, когда долго гулял, переживала, когда болел, наряжала в самое лучшее, баловала модными штучками, даже возила в областную больницу вместо нашего медосмотра, и ругала редко и не слишком сильно, но... Во всем сквозило что-то - то ли стыд, то ли вина, то ли все вместе. Она его стеснялась. Родители часто говорили нам - мол, стыдно за тебя, опять краснеть, - но в действительности никто так не считал. Мне было непонятно и неприятно такое - сам-то я им гордился. Он не урод, не трус, не тупица, послушный в основном. Уже гораздо позже, когда нам было за двадцать, будучи в изрядном подпитии, она обмолвилась как-то, что это она виновата, и что из-за отца Лео "такой". Какой, она не объяснила. Сказала еще только, что был он "ни на что не годен" и "плохо кончил", и что наследственность - страшная вещь. Может, он был алкоголиком или наркоманом, может, занимался чем-то незаконным, может, еще что-нибудь... Не знаю, к Лео это не имеет никакого отношения. Но одно я могу сказать точно - он был красив, иначе прагматичная Марина никогда бы не потеряла головы. И что поразительная улыбка досталась Лео от него.
