6.
2 ноября 2013 г., 12:40
Хотя Лео старше меня почти на год, переходный возраст накрыл нас практически одновременно, в восьмом классе. Конечно, мы и раньше покуривали и таскали у родителей «попробовать» ликеры и вино, порой гуляли до полуночи, получали за все это заслуженный нагоняй, но этими, на мой сегодняшний взгляд, невинными шалостями все и ограничивалось. Мама в такие моменты с горечью говорила, что надо было все-таки заставлять меня заниматься хоть чем-нибудь – вон, Лео хотя бы пытается научиться играть на гитаре… А я – единственным моим увлечением кроме гулянок и игровой приставки были книги. В начальной школе меня еще пытались пристроить то в музыкальную школу, то в художественную – я оказался неспособен. Зачем мучить ребенка? Тренер в волейбольной секции посетовал маме, что у меня напрочь отсутствует командный дух, да и запястья слабые, и спорт тоже оказался быстро пройденным этапом. «Ну и ладно, не переживай. Не все вырастают спортсменами и музыкантами, и хорошо, что так. Главное, быть хорошим человеком, и на учебу больше времени…» - сказала мама. Я и не переживал. Меня все устраивало: учились мы неплохо, хотя, уверен, Лео и тогда еще немного завышали оценки. Спустя пару лет, проведенных здесь, он вдруг стал беспокоиться, что забывает родной язык. Дома они общались на странной смеси русского и итальянского, причем выходило это у них так, что я понимал почти все, а чего не мог понять, было легко догадаться. И Паоло всегда говорил – кто владеет двумя языками, уже имеет профессию и сможет прокормить себя. Видимо, Лео взял это дело на заметку и решил не тратить силы на что-то еще. В тот год вопрос будущей профессии встал перед нами впервые и, как казалось, очень серьезно: нашу параллель делили на профили. Мы оба выбрали гуманитарный, не столько из любви к истории и литературе, сколько из ненависти к физику.
В общем, кроме учебы, особых занятий у нас не было. Мы с удовольствием тусовались по разным компаниям, но с приходом настоящих холодов наша тусовка переехала в подъезды, и мы стали больше времени проводить дома. Лео постоянно тренькал на гитаре Паоло – тот научил его нескольким аккордам, но без особого энтузиазма, скорее с сожалением. Могу предположить, это оттого, что сам не блистал талантом, и не хотел для Лео таких же разочарований. Я кое-как научился играть одну мелодию, и на этом остановился – обниматься с гитарой мне не доставляло удовольствия, а пальцы с непривычки болели. Смотреть на Лео было приятней, и меня даже не напрягала его привычка мусолить одну песню по целым неделям. Еще одним из наших увлечений стали голливудские фильмы на видеокассетах. В городе появился первый видеопрокат. Боевики, мелодрамы – мы смотрели все подряд, и я частенько с трудом сдерживал слезы. В четырнадцать я стал ужасно эмоциональным. В школе, конечно, старался сохранять невозмутимость – нытиков у нас ненавидели, и ненавидели очень действенно: вылавливали после уроков, били, шпыняли. Я держался, глядя на Лео. Он, напротив, стал только спокойней и самоуверенней, ему все было поровну.
В тот день мы смотрели вторую часть Терминатора, уже в который раз. Я изо всех сил старался не разрыдаться, дышал медленно, через рот, но слезы, несмотря на все мои усилия, перелились через край и потекли по щекам. Я их не вытирал – не хотел, чтобы Лео заметил. Но он заметил.
- Ты чего? – Он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся снисходительно. – Алекс… Это же просто кино!?
Мне от его улыбки стало еще хуже, я отвернулся. Он потянул меня за плечо, повернул к себе, а потом взял за подбородок и большим пальцем вытер слезы, все еще улыбаясь и заглядывая в глаза. Странная это была улыбка, а жест, вероятно, подсмотрен в какой-нибудь сопливой мелодраме. Я быстро встал и ушел в ванную, а потом, не прощаясь, домой. Он позвал меня, когда я обувался, но остановить не успел. Я вышел на улицу. Плакать уже перестал, но меня разрывали непонятные эмоции: и стыдно было, и жарко, и не знал, куда себя деть. Прошел мимо своей калитки, немного прогулялся – в марте у нас была еще настоящая зима, - успокоился и вернулся домой. Тут же позвонил Лео. Наверное, уже не в первый раз. Понял, что я не дома, и смотрел в окно, ждал.
- Ты куда ушел? – хмуро спросил он.
- Зашел в магазин.
- Ясно. – Он помолчал. Я тоже не знал, что сказать. Думаю, каждый из нас в тот момент чувствовал неловкость, такую новую для нас и непонятную. Каждый понимал, что повел себя как-то не так, но в чем именно, и как надо было – трудно сказать.
- Через час придет мама. Бери русский и приходи тоже, - сказал я наконец.
- Ладно. Еще что-нибудь взять? – У Лео дома водились импортные кексы в шоколадной глазури, да и еще много вкусностей, которыми мои родители не увлекались.
- Голову не забудь, - с облегчением усмехнулся я. Так всегда говорила мама. Я и сейчас, когда слишком волнуюсь или смущен, начинаю говорить ее тоном - возможно, учительская строгость придает мне немного уверенности? Подозреваю, он уже тогда это знал. Позже не раз бывало, что на такие мои фразочки он слегка усмехался - без издевки, просто, мол, "я понимаю, не переживай", и мне оставалось только выдохнуть с облегчением. А у Лео есть одно стоп-слово: "Завязывай". Спокойно и коротко, но, что бы ты ни делал - лучше прекратить, только тогда он успокоится.
Все было по-прежнему, но после этого эпизода я осознал одну вещь: мы в школе, в компании, с родителями – это одно, а мы вдвоем с Лео – это совсем другое. Конечно, он не забыл - я думаю, что не забыл, - но ему и в голову не пришло упоминать об этом ни со мной, ни, тем более, с кем-то еще. Это успокаивало и грело душу. Меня тоже иногда спрашивали о Лео, особенно девчонки. Я отвечал что-то, но это «что-то» было незначительное, не то, что я знал о нем на самом деле. Той весной в нас проснулся интерес ко всему взрослому, будь то алкоголь, фильмы «до 16» или поцелуи. Спустя полтора месяца у Лео приключилась первая любовь. Моей же первой любовью был он сам.
Я хорошо помню, как к нам в окно заглянуло несмелое мартовское солнце. Оно дотянулось до нашей парты, подползло сначала к руке Лео, потом к волосам, осветило ресницы… Он сощурился и подался немного назад, но я уже увидел его по-другому. Сначала я принял это чувство совершенно естественно: мне всегда нравилось быть с ним вместе, я привык видеть его много часов в день - и не знал, как может быть по-другому. Но через некоторое время мне стало этого маловато. Когда он сосредоточенно слушал на уроках, мне хотелось тормошить его, чтобы улыбался, смотрел на меня. Когда играли в приставку, прыгая по дивану с джойстиками, и он пихал меня, хотелось повалить на пол, чтобы не двигался и позволил смотреть на него. Я понятия не имел, что с этим делать. Я знал, кто такие «голубые», и хоть ни одного такого не видел, кроме Элтона Джона и Фрэдди Меркьюри, это считалось отвратительным. Брезгливость с оттенком жалости - в лучшем случае отношение к ним было таким. Как к городским сумасшедшим или нищим-инвалидам, на которых лучше не смотреть. Я себя таким не считал. Мне было очень нужно поговорить об этом. Такие «взрослые» вещи я мог спокойно обсуждать только с Лео. Но именно об этом я мог сказать кому угодно, но только не ему.
Закончилось все тем, что мы чуть не подрались прямо на мамином уроке, и она отсадила меня назад. Хотя в этот раз Лео полез ко мне первый, мы начали пихаться локтями, что-то там уронили, препирались вполголоса, и я вообще забыл, что нахожусь на уроке. Дома она спросила, не ссорились ли мы – а то я какой-то нервный и невнимательный в последнее время. И я признался. Сказал ей, что люблю его. Покраснел как рак, но выговорил это. Мама, конечно, сначала потеряла дар речи, но быстро собралась.
- Это почему ты так решил? Что любишь? - спросила она. – Не надо путать любовь с дружбой...
- Я все время хочу на него смотреть, - пожаловался я. – И чтобы всегда был рядом - вообще всегда. И еще хочу … поцеловать его. Я боюсь, что как-нибудь не сдержусь и поцелую его, а он… что он тогда сделает? Мам, ты только никому не говори, ладно?
Я снова разревелся – как девчонка, ей-богу. Мама успокоила меня. Говорила, что в период полового созревания бывает всякое, и это обязательно пройдет. Просто гормоны заставляют мозг думать не так, как обычно. Что мы с Лео постоянно вдвоем, и мой мозг просто не в состоянии заметить других. Поэтому надо поменьше думать об этом, и побольше общаться и с девочками тоже. Вот девочки нами интересуются – пора бы и нам… "Видишь, организм подсказывает тебе, что ты становишься взрослым, и через несколько лет станешь мужчиной. У тебя будет девушка, и будет лучший друг."
- Ты же меня не навсегда пересадила? – После таких слов я надеялся, что завтра мы снова будем сидеть вместе.
- Нет, - засмеялась она, – если вы будете вести себя пристойно. Вы должны помогать друг другу, а не мешать. А если будете, посажу тебя с кем-нибудь из девочек, поспокойней.
- Да, конечно, - скривился я. – они-то спокойные? Они болтают больше, чем мы!
- Зато слушаются с первого раза, а вам надо сто раз повторить…
- Накрасятся, как мисс Пигги, и юбки, как папины трусы, - бурчал я. Мама хохотала, закрывая за собой дверь.
- Они хотят быть красивыми, Алекс. Между прочим, чтобы вам, мальчикам, нравиться!
- Лео все равно самый красивый, - вздохнул я, когда она ушла.
Был ли он действительно самым красивым - не знаю, может быть, и нет. Глядя на фотографии тех лет, - их немного - я в этом не слишком уверен. "Красота - в глазах смотрящего", - нередко повторяла мама. Я сам тогда был не особенно симпатичным, но природа избавила меня хотя бы от прыщей - это значительно умеряло мои терзания и комплексы. Черты лица стали крупней, и менялись как-то непропорционально. Большие, глубоко посаженные темные глаза под широкими бровями и пухлые губы с уголками вниз - то ли угрюмый, то ли капризный вид. Кажется, я редко улыбался. Роста мы были примерно одинакового, только я чуть пошире в плечах и бедрах. Лео тогда быстро вытянулся, был худым, с длинными ногами и острыми локтями-коленками. Любые джинсы на нем висели, едва держась на косточках, а ремень, который должен был поддерживать, на самом деле только еще больше оттягивал их вниз. Стрижка была короче, волосы потемнели и стали просто русыми, а глаза - по контрасту - еще ярче, чем раньше. Только улыбка оставалась прежней. Она никогда не менялась - даже когда подростковая худоба обросла мускулами, плечи стали по-настоящему мужскими, а движения потеряли порывистую резкость и обрели спокойствие и уверенность. Все эти изменения можно легко проследить по фото разных лет, но тогда они были для меня незаметными. Лео - это Лео, и все.
Когда он запал на эту девчонку, я совсем растерялся: он уходил со мной, думал о ней, и непонятно было - то ли разозлиться, что он меня использует, то ли ревновать, то ли порадоваться и помочь другу. Засунув свои "ошибочные" чувства подальше, я решил поступить, как говорила мама. Чем это все закончилось, я уже упоминал: его поймали после уроков и отделали до неузнаваемости. Я в тот день ушел с испанского, чтобы проводить родителей в отпуск. Буквально через час после наступившей свободы Лео заявился ко мне, вот такой весь нарядный, накапав по пути ярко-красную дорожку. В больницу мы не пошли - это светило большими последствиями, разбирательством, участием родителей и прочими радостями. Тем более, били его в основном в лицо, и не так уж сильно, как мне показалось сначала из-за крови. Проще говоря, разукрасили, чтобы не мнил о себе слишком много, и чтобы та красотка тоже не думала, что он такой весь из себя крутой. Одного они не учли - девчонки любят тех, кого можно пожалеть, а на Лео такая наука действует ровно наоборот.
Нам повезло с майскими праздниками, с отпуском моих родителей и с Мариной. Она, кажется, даже не заметила, что уже неделю не видела сына: то он только что ушел, то скоро придет, а что ночует у меня - так все в порядке, даже лучше, что я не один, да и вообще почти что дома. Паоло помог нам - то ли из мужской солидарности, то ли не хотел волновать жену. Почти все время мы были предоставлены сами себе, жили почти как взрослые. Ели, правда, что придется - то пирожки из кулинарии, то консервы, и много-много снэков. За неделю вымазали на Лео почти тюбик отвратительно жирного и вонючего крема от синяков. Опухшие веки намазать нормально он сам не мог, и это приходилось делать мне: аккуратно, чтобы не попало в глаза.
- Да не жмурься ты... - Я на него просто смотреть не мог. - И не дергайся, панда, блин! - Я намазал жирным слоем уже не багровый, а фиолетовый фингал на скуле и надавил чуть посильней. Лео поджал губы. - Больно?
- Нет.
Я надулся. Просто был зол на него - что позволил так себя уделать. И раскаивался в том, что прогулял тогда испанский. Хотя, если бы мы были вместе, дело бы окончилось с тем же результатом, только помноженным на два. Мы не были ни трусами, ни пацифистами, но драться особо не умели, предпочитая унижать противника словесно. Благо слов хватало. В общем, настроение у меня было крайне поганое, а Лео своим видом его никак не скрашивал.
- Можешь не врать, я же вижу...
- Так чего спрашиваешь? - криво усмехнулся Лео. Я завелся с пол-оборота.
- Хочу, чтобы ты сказал! Сам! Вот просто - взял и сказал!
- И что тогда? Ну, больно. Сказал. - Я ничего не мог ответить, и он продолжил давить: - Что ты сделаешь? Поцелуешь - и все пройдет?
Я понял, что сейчас разревусь.
- Знаешь что, Лео... Да пошел ты..! - выкрикнул я и ушел на кухню. И не разревелся. От злости, наверное.
Нет, мы не поссорились. Никто не извинялся, не было нужды. Лео просто понял, что зря так на меня наехал - в конце концов, сам виноват, - я это увидел, и этого было достаточно. Думаю, именно тогда настало время смириться мне.
