10.
8 ноября 2013 г., 14:01
Больше всего мы боялись, что один из нас не поступит в универ - для другого это была бы серьезная подстава. Хоть и хотелось в мегаполис и взрослую жизнь, но точно не в одиночку. Может, эта ответственность сыграла большую роль, чем все родительские установки и собственные мечты. Я мало волновался - мальчиков на мой факультет брали почти стопроцентно, - хотя оставался некоторый страх опозориться на экзамене, да и бюджетных мест было все меньше и меньше каждый год. Мама же считала, что для меня поступить бесплатно - дело чести. За Лео заплатили, да еще Марина нашла нужную лапу, но с его специальностью и это не было гарантией. "Туризм" и в советские времена был одной из самых престижных, а чем дальше - тем круче и дороже. На время подкурсов и вступительных экзаменов нам сняли комнату в огромной коммуналке на Казанской. Никому там не было до нас дела, из родителей переживала только Марина: приезжала с сумками продуктов, расспрашивала, моталась в универ зачем-то. Лео только устало заводил глаза. Его из экзаменов больше всего пугало сочинение, хотя мама весь последний год усердно дрессировала нас именно на него. По русскому у нас обоих стояла в аттестате пятерка, честно заработанная - со своих, как водится, требуют гораздо больше. Но Лео до сих пор запросто мог перепутать самые легкие вроде бы слова. Никогда не забуду его "завещание" вместо "заявление" в восьмом классе. И если обычно над этим можно было просто поржать, то на экзамене любая ошибка была бы фатальной.
Перед этим экзаменом - он был последним, - Лео долго не мог уснуть. Мы спали на сдвинутых вплотную старых кроватях с полированными спинками, в ногах вечно валялись шмотки, в изголовье - книжки, а ночью мы просто скидывали это все на пол или на стулья. Болтали перед сном: обычно сначала о чем-то обыденном, потом вспоминалось что-то, я начинал рассуждать, сбивался на какие-то побочные истории или важные, как мне казалось, подробности, и в конце вообще терял нить. Лео невнятно мычал или хмыкал - мол, слушает, - а потом незаметно засыпал. Я, обнаружив, что он дрыхнет, собирался было надуться, потом понимал, что глупо, замолкал, слушал его уютное сопение и ночные шорохи, и сам проваливался в сон. Лео всегда засыпал на правом боку, а я на спине, и мне было немного не по себе, что он отворачивается. Но в ту ночь он был слишком сосредоточен на завтрашнем дне: не хотел слушать мои бредни, раздраженно бурчал, что отвлекаю, крутился, вздыхал, вставал попить водички, и теперь уже не давал спать мне. В итоге я просто навалился на него сзади, прижал для верности ногой и велел перестать дергаться и спать уже наконец.
- Отвали от меня, придурок! - шепотом ругался он, но сопротивлялся чисто символически. - Убери свои лапы!
- А не дрыгайся! Может, придушить тебя слегка?
После недолгих препирательств он перестал вырываться, я расслабился и мы уснули. Получил он свою четверку, через неделю апатичного ожидания мы увидели свои фамилии в списках зачисленных и предсказуемо напились на Марсовом поле. Вдвоем, конечно. У нас в этом городе не было никого, с кем можно было поделиться радостями или проблемами, некому пожаловаться или позвонить. Бабулька по прозвищу "Вождь" из нашей коммуналки не считалась, мамина давняя знакомая, телефон которой нам дали "на случай, если вдруг возникнут серьезные проблемы" - тем более. У Марины в Питере связей практически не было, все в Москве. Она не понимала, почему нас туда так тянет, но, как бывало почти всегда, позволила. А все было просто: Лео манил русский рок, который прочно обосновался здесь, да еще близость Европы. После поездки в Швецию на осенних каникулах в выпускном классе он был очарован мощеными улочками, барами и кафе, зелеными газончиками, на которых вполне легально можно было сидеть и попивать пиво. Я тоже, хотя в Стокгольме хотел увидеть только парк Тегнера из книг Астрид Линдгрен. Я был уверен, что это одна из главных достопримечательностей. И почти совсем разочаровался бы, узнав, что его нет в списке наших экскурсий, если бы не один эпизод. Не эпизод даже, а просто картинка в памяти: Лео на лавочке в сквере, задумчиво ковыряющий этикетку на заграничной пивной бутылке. И пусть ему было семнадцать тогда - я ясно видел героя моего детства. Того, кто был для меня идеалом еще до нашего знакомства. Преданного друга, храбро сражающегося с самим собой, отчаянно желающего быть по-настоящему любимым и достойным любви. Да, я всегда был в глубине души сопливым романтиком, и всегда этого стыдился. Но бывают времена, когда на первый план выходят вещи гораздо важнее стыда, и страхи похуже, чем страх показаться смешным или упасть в чьих-то глазах. Сейчас, когда мне почти тридцать, я готов признаться, что мечтаю о сказочной пастушьей флейте, которую он мог бы услышать. А то, что я рвался именно в Питер не в последнюю очередь из-за того, что ему хотелось, он знает и так. Просто мое желание оказалось решающим.
После первой сессии появилась уверенность, что мы не вылетим, и коммуналка сменилась отдельной квартирой, пусть и не в центре - зато в обжитом, сталинской застройки районе с разросшейся сиренью и старенькими каруселями во дворах. Мы обустраивали ее с маньяческой дотошностью, ругались из-за немытой посуды, как молодожены, но никогда не ссорились по серьезным поводам и не обижались надолго. Даже срывая друг на друге злость, усталость и раздражение, черты не переступали - негде было бы потом искать поддержки, некуда уйти. Мы редко приводили кого-нибудь домой, еще реже - на ночь. Это было место только для нас двоих. Туда мы торопились по вечерам, проклиная пробки и неповоротливые троллейбусы, чертову погоду и вечную слякоть. Успевали добежать до метро, или тащились едва живые в шесть утра, но просыпались там после попоек, и были счастливы, что не надо никуда больше, а можно просто выдуть кувшин воды и снова завалиться в кровать. Кровать снова была одна, смешно даже. Квартира нам досталась двухкомнатная, и предполагалось, что у каждого будет свое личное пространство. Но решать, кому достанется диван, а кому двуспальная кровать, мы не стали. Тем более, что диван надо было раскладывать. Так что спали вместе - "из соображений экономии энергии", то есть просто из лени. У Лео был плед, в который он заматывался почти до макушки, и отобрать который было нереально. Я нередко лез к нему обниматься: иногда по пьяной лавке, иногда чтобы погреться. Он ныл и лягался, но терпел. Готовили мы редко: я мог, конечно, по-быстрому пожарить яичницу или сварить сосиски с макаронами, но чаще обходился университетской столовкой и бутербродами. Денег на что-то поинтересней не было, все уходило на тусовки, алкоголь и сигареты. Немаленькая статься расходов - билеты на рок-концерты. Мы ходили на все, пропустить было чуть ли не преступлением. Зато когда утихли последствия дефолта, бизнес пошел в рост, и у нас хватало не только на самое необходимое, Лео заинтересовался кулинарией. Звонил Паоло, долго трындел с ним, хохотал, а потом покупал какой-то особенный сыр, дорогущие зимой помидоры, оливковое масло и теплый хлеб в маленьких пекарнях - и из всего это великолепия делал примерно то же, что мы ели в детстве после школы. Но намного красивей и вкуснее, конечно. Это называлось "брускетто", и, подозреваю, для него это был просто вкус детства, по которому он так скучал. Этим он не ограничивался, готовил то, что ему вдруг приспичит. Даже расспрашивал мою маму насчет борща, и получалось достойно. Из нас двоих Лео оказался больше приспособлен к самостоятельной жизни, хотя не припомню, чтобы его когда-нибудь заставляли делать что-то по дому. Но если бы не он, наша квартира поросла бы мхом - я уборку ненавидел, всегда считал, что поводом для нее могут быть только гости.
На втором курсе мы решили отмечать Новый Год дома. Большинство наших приятелей разъехались: кто-то компанией отмечал на даче, кто-то по-семейному, с родителями... А мы позвали человек десять одногруппников, моих и его. За еду отвечали девочки, заправляла процессом мулаточка Линда, дитя московской олимпиады, которая училась с Лео. Остальная часть женской команды была из моего университета - самые боевые, с ними мы еще с самого начала сошлись. Мой факультет небогат на парней, и популярность любого была неизбежной, да я, если не скромничать, не самый худший вариант. А уж если иметь такого друга как Лео... Короче, от отсутствия женского внимания я не страдал, но после короткого романчика с одной из одногруппниц зарекся иметь что-то серьезное с теми, с кем потом еще учиться. С кем ограничиться легким флиртом, а кто не считает разовый секс помехой дружбе, я уже знал. Из парней двое были одногруппниками Лео, еще двое - их друзья. Насколько я понимаю, они были знакомы давно, а с Лео сошлись на почве музыки - мы как-то ходили с ними на рок-фестиваль, потом пару раз на маленькие клубные концерты какой-то полузнакомой группы. Ничего такие ребята, не дураки выпить, но мирные и веселые, как хиппи. Девушек они восприняли как соответствующее празднику явление, быстренько познакомились, скорректировали список продуктов в сторону увеличения напитков и отправились это дело добывать. Я ушел с ними, оставив девушек на Лео. Я знал, что делаю.
Если честно, Линда мне не особенно нравилась. Но чем именно, я не мог понять, поэтому старался давить свой негатив в зачатке и относиться к ней тепло, хотя бы ради Лео. Анализируя это сейчас, думаю, что здесь была немаленькая доля ревности - стоит только вспомнить, как он на нее смотрел. И ведь красавицей она не была, просто необычная внешность, да длинные ноги в сочетании с чуть ли не четвертым размером... Но Лео тянуло к ней не поэтому. У них было то, что кто-то из нас вряд ли мог понять в полной мере. Они оба были "другими". Пусть она ни разу не выезжала из страны, кроме как в детский лагерь в Крыму, была воспитана одной матерью и самым праздничным блюдом считала селедку под шубой - все равно. На них смотрели одинаково: с интересом, хоть откровенным, хоть спрятанным под маску безразличия, и всегда с долей стеснения. Они долго ходили вокруг да около: сначала встречались только в компании, потом "дружили", подчеркнуто не обращая внимания на окружающие их пошловатые шуточки. Все затянулось до такой степени, что, думаю, Лео просто боялся напороться на виноватый отказ со ссылкой на эту самую дружбу. Их постоянные игры в гляделки - доверчивый взгляд Лео и ее теплый, ласковый, - небрежные вроде, но пугливые прикосновения ясно давали понять, что все взаимно. Я даже ни разу не поговорил с ним об этом, хотя и в общем стебе не участвовал. Им просто нужен был подходящий повод, чтобы, если что, можно было потом списать на алкоголь и атмосферу. В эту ночь все и случилось: я хоть и обнимался там с одной их моих девочек, но видел, как осторожно сжимаются его пальцы у нее на затылке, как закрываются его глаза, когда они целуются, и чувствовал сам, как его захлестывает. Они просто ничего не отражали вокруг и оторваться друг от друга не могли, а я смотрел как завороженный. Это было мучительно красиво.
Впрочем, продолжалась эта идиллия недолго. Они начали ссориться, и вроде по мелочи, но обиды были серьезные. По крайней мере, Лео переживал их тяжело: сидел вечерами дома с гитарой, пытался переводить какие-то песни, заговаривал о том, что надо бы найти работу, и отзывался только на предложение выпить. А потом не выдерживал, звонил ей. После небольшого перемирия все повторялось, и снова без видимых причин. Просто у Линды была такая милая привычка дуться по любому пустяку, невнятно бубня себе при этом что-то под нос. Он не мог понять, чем ее обидел, бегал за ней, спрашивал по сто раз, что не так, до тех пор, пока она не взрывалась и не начинала кричать. Что хотела посидеть дома и испечь пирог, а тащится в холод и ветер куда-то в кино, что устала, а он в упор не видит, слышать не хочет... Конечно, после такого и кино отменялось, и пирогов никому не хотелось. Ну, с одной стороны, вроде ничего такого, но сказать нормально, что ей не по нраву, она почему-то никогда не могла. Я не хотел вмешиваться, да и Лео молчал. И вот в один прекрасный день после такой ссоры мы с ним решили немного расслабиться и так убрались, что назавтра он не пошел на учебу. У меня были пары, которые никак нельзя было пропустить, и я, чуть тепленький, поплелся. А после занятий меня встретила она. И мы пошли в пиццерию, поговорить.
Сначала она расспрашивала меня, что Лео... Думала, он все мне поведал в подробностях, как делают девочки. Ничего он не докладывал мне, конечно, и тогда она рассказала сама: они сидели дома, Лео решил, что они куда-то идут, а она не хотела, пыталась донести это до него надутыми губами и недовольным ворчанием за какими-то домашними делами. Он не обращал на это внимания, почитывал журнальчик, а потом просто поинтересовался, чего она не собирается. И тогда она сорвалась. Высказала, что он ее слышать не хочет, мнение ее не учитывает, и кто она для него вообще? Лео психанул, швырнул журнал через всю комнату и ушел. Молча. Она побоялась его остановить - никогда не видела, чтобы так злился. На меня она не смотрела, а в конце вообще надулась и говорила все тише, пока все ее слова не стали сливаться в неразборчивый бубнеж. Мне, наконец, стало ясно, в чем проблема.
- Послушай, а ты не пробовала сказать членораздельно, что тебе не нравится? - спросил я. По мне, лучше бы расстались, да и все - но я видел Лео после каждой такой ссоры. Ему было откровенно плохо. - Он твои мысли читать не обязан, и тем более не надо орать. Это напрягает, знаешь ли.
- Я чувствую себя какой-то сумкой. Хорошей, модной, дорогой... но сумкой, - призналась она в итоге. - Аксессуаром, который точно все заметят. Со такой только по кино и ресторанам ходить, а дома...
Конечно, у нее были свои комплексы. Конечно, ее можно было понять. И, конечно, отчасти - но только отчасти, - она была права. Была бы она обычной белокожей девочкой, он бы вряд ли на нее взглянул. Но именно потому, что она тоже особенная, ждал какого-то понимания и единодушия. Я сказал ей, что все не так, если она может поверить мне на слово. Что Лео не тот, кто нуждается в каких-то аксессуарах, и что для него настолько близкие отношения - редкость и сложны сами по себе, что любому парню не надо дома искать какое-то совместное занятие, когда и так хорошо и комфортно. Что он ее развлекает, как может, и кто бы на ее месте жаловался? В общем, посоветовал поговорить честно, спокойно и глядя в глаза. Тогда он точно все услышит.
На самом деле девчонкой она оказалась неплохой, обидно только, что зауважал я ее только тогда, когда они расстались. Ей понадобилось всего пара дней, чтобы переварить обиду и в первый раз самой решиться на примирение. И хоть оно не состоялось, ее вины в этом не было. Просто это Лео... Пусть я всегда был на его стороне, в этот раз очень хотелось дать хороший подзатыльник. Я просто поверить не мог, что он ее бросил.
- ... сказала, что она для меня просто игрушка, - пожал он плечами. Равнодушно, будто речь действительно о чем-то таком, вроде очередной покупки.
- И?
- Она права. - Я молчал, ожидая, когда он поднимет на меня глаза. Дождался и убедился еще раз - врет. Знает, что я не верю ни единому слову, и все же врет. Глаза были темные, синие, и взгляд слишком спокойный из-под лениво поднятых ресниц. - Не было смысла оправдываться. И тем более продолжать...
- Вот ты идиот, Лео...
Он снова пожал плечами и полез в холодильник. За водкой.
- Ну, давай за это выпьем...
- Самому не противно? - скривился я. Тоже мне, лекарство от всего на свете - напиться и забыться...
- А что мне - пойти пореветь в подушку? - Он даже не отрицал.
- Наливай давай, - вздохнул я. Подумал, что, может, мы наберемся до той кондиции, чтобы он начал говорить. Такое бывало, но редко, когда уж совсем погано на душе. Если описывать, это покажется забавным: акцент становится сильнее, слова подбираются с трудом, а сложить их выходит только в оборванные с обоих концов фразы. А я в процессе возлияний как раз остывал настолько, что злость превращалась в усталую снисходительность, и хватало меня только на то, чтобы склеить в уме эти обрывки. В тот раз он все решил заранее и просто обрадовался поводу расстаться. Его даже не смутило и не обидело, как низко это выглядело, если смотреть со стороны.
В тот вечер мы напились до неприличия: поехали в клуб, слили там кучу денег, а Лео снял какую-то блондинку. И едва не соблазнил меня на тройничок. Она была обдолбана еще хуже нас и готова на любые подвиги, без разговоров села в машину... Все было рискованно-остренько, но в какой-то момент я понял, куда это может нас завести. И оставил их, а сам ушел спать на диван. Когда проснулся, ее уже не было, Лео с мокрыми после душа волосами дрых рядом, а постельное белье валялось в стирке. Ни к селу ни к городу мне вспомнились химичкины трусы и прошиб нервный смех. С его-то брезгливостью только неизвестных телочек снимать...
А Лео на этом дурацком эпизоде не успокоился. Что называется, пошел вразнос: прогуливал все, что только можно - не исключено, что лишь бы пореже видеть Линду, - уже серьезно подумывал бросить учебу, действительно нашел подработку и ночами переводил какие-то инструкции к кофеваркам и комодам, а в конце недели отрывался так, что ни черта не помнил. Правда, в нашу кровать больше никого не притаскивал, и меня не волок с собой, если я сам не изъявлял желание. Да и вообще дома был ангелочком. Готовил частенько, не ворчал по поводу разбросанных вещей, улыбался и снова смотрел на меня. А если я начинал нервничать - по любому поводу, - повторял свое любимое: "Да ладно тебе... Все живы..." Это отрезвляло и успокаивало. Действительно, все остальное можно пережить... Похоже, именно тогда и случился тот эксперимент, а я проворонил. Купился. Думал, что залижет свои душевные раны и все будет в порядке.
