Лео, мой Лео.

Первые три дня все вроде шло хорошо. Лео выглядел поживее, я принес ему ноутбук и кучу фильмов, привел мелкого. Был, правда, один инцидент... Дина. Она позвонила мне, попросила встретиться. Очень хотелось сказать, что в ее интересах не приближаться к Лео и вообще о нем забыть, но я согласился. Разговор был неловкий, смазанный, и она совсем не выглядела богиней. А в конце сунула мне использованный билет на поезд. Там были данные того самого джигита. Я прекрасно осознавал, что это было для нее - по их закону самое настоящее предательство, за которое и убить не грех, в то время как он поступил правильно. Ясное дело, я этого оценить не мог. Да и не стоило идти на такие жертвы - Лео наотрез отказался заявлять в полицию. Его можно было понять: с самого начала там фигурировал бы гей-клуб. Ни политкорректные охранники этого заведения, ни мой вездесущий студент упорно не видели и не слышали ничего, что произошло в ту ночь, сколько бы я ни спрашивал, ни просил и ни угрожал. Лео не хотел об этом говорить, и тогда я тоже решил, что важнее сейчас другое. Доктор сказал, что ему надо смириться и валяться себе спокойно как минимум недели две, пока сломанные кости не срастутся, а отбитые органы не придут в норму, да и с сотрясением десять дней положено лежать, как ни крути. Но на третий день у Лео вдруг заболели плечи и грудь, поднялась температура. Пневмония. На фоне общего состояния это был кошмар: кашель - сплошная боль и мучения, исколотая задница не позволяла лишний раз поерзать и устроиться поудобнее, а по глазам было ясно, что в голове у него мрак и туман. Мелкий приходил днем и какими-то шутками-прибаутками умудрялся затолкать в него все эти малоаппетитные кашки и супчики, и это было единственное, что меня веселило. В его присутствии Лео было стремно капризничать, он старался держаться и не скатываться в совсем уж черную тоску. Дней через десять от него остались одни глаза да торчащие ключицы, но дело пошло на поправку. Он изнывал от безделья, пытался взяться за какие-то просроченные переводы, но быстро уставал и переключал внимание на мелкого. Палата была одноместной, часы посещений здесь ограничивались только врачом, а на самом деле ворчливой, но добродушной медсестрой и собственно самим Лео: он разузнал расписание мелкого и настрого запретил являться раньше трех часов. Тот слушался. Из этого ребенка на самом деле можно было веревки вить при правильном подходе. Он ходил на все лекции, как первокурсник, записывал - а то вдруг попросит проверить? Смотался в выходные с матерью в Лаппеенранту, как порядочный сын, а потом оказалось, что за шоколадками. Проносил через пост с драконом-медсестрой бутылку "Тархуна", а после признавался нам, что как будто кокаин в заднице через границу. Я ржал чуть не до истерики, а Лео стонал, чтобы прекращал немедленно - больно было смеяться. И улыбался, а мы сразу затихали - слишком много было в этой улыбке. Ради такой не грех и в Финку смотаться... Мария приходила не так часто и ненадолго, уже совсем вечером, и всегда с чем-нибудь вкусненьким, вроде домашних котлеток с пюре, еще теплых. Велела есть немедленно, а то завтра будет не то, и вообще, такой тощий, что будет выпадать из всей одежды. А в магазинах все убогое, вот вообще нечего носить... Когда она убегала, Лео признавался нам, что ему снились баскеты из KFC. Выгоняла нас чаще всего медсестра. - Три магнезии! И запишите на мой счет! - заказывал Лео. Придуривался, как мог, чтобы мы не смели вслух жалеть его многострадальную задницу. Мы с готовностью закатывали рукава и делали вид, что горячий укольчик ничем не хуже текилы, но, конечно, сваливали. В то время я так уставал, что едва на ногах держался - хорошо еще, ездил на "жуке", чтобы машинка не скучала. В самое темное время года вечно выматываешься и кажется, что ничего не успеваешь, да тут еще все сразу навалилось. Я был благодарен Марии, что так спокойно все восприняла: по-деловому и без лишних причитаний. Что ни слова не сказала, когда я после работы ехал сначала к нему, а потом уже домой, где от меня никакого проку не было. И мелкому был благодарен - за такую щенячью привязанность и восхищение, искреннее и потому ненапрягающее. Это хорошо помогало. Лео нужен был кто-то такой, чтобы хоть с ним быть сильнее и старше, пока с самим все нянчатся, как с беспомощным ребенком. Мелкий действительно глаз с него не сводил и ловил каждое слово. - Алекс, а это с ним теперь навсегда так будет? Или пройдет? - спросил он у меня как-то раз, когда я подвозил его вечером до дома. Я сразу не понял, и тогда он показал. - Слух восстановится? Внимательный... Я даже не знал, как ему объяснить - мы и с Лео никогда об этом не говорили. - Нет. Но так всегда было, сколько я его знаю... Раньше не замечал? - Он покачал головой. Да и где было заметить - они виделись-то пару раз. - Так что забей, чувак. Просто не обращай внимания. - Ясно... - Он замолк и отвернулся к окну. Я не знал, стоило ли говорить, а если нет, что нужно было сказать? Ведь до этого никто, ни один из наших друзей, одноклассников, его девушек, моих девушек - даже Мария... Никто не спрашивал об этом, и, скорее всего, даже не догадывался. - Жалко так... - тихо произнес мелкий. У меня вдруг холодок прошел вдоль спины. - Чего тебе жалко? - Прозвучало это, наверное, даже грубовато. Сказал же ему - забей. - Ну... Он же... - пожал он плечами. Я понял. Его манера выражаться порой смахивала на пьяные откровения Лео. - Был бы у меня такой брат вместо Машки... Размечтался... Я не сдержался, хмыкнул раз, другой, а потом просто рассмеялся. За "Машку" Мария бы голову открутила, и не только младшему брату. Ненавидела любые уменьшительные настолько же сильно, насколько Лео - свое полное имя. Да я и сам до сих пор шугаюсь "Александра Валерьевича", и даже рад, что за глаза студенты называют меня привычным "Алекс". А мелкому явно нравилось, как Лео произносит его имя - Илья. Звучало мягче, и будто со слегка вопросительной интонацией. Но не только из-за акцента - Лео и правда относился к нему как-то по-особенному тепло, и это тепло так откровенно просвечивало сквозь показную строгость и устало-снисходительный тон... Мне в первый раз за все время было это по душе. В первый раз я не ревновал нисколько. Только вот после этого стала иногда проскакивать мысль: а если это чудо невинное как-нибудь спросит кое-что другое о Лео? Что мне отвечать - как есть? И не передумает ли он тогда насчет такого брата? Или, еще хуже, не станет ли и за это жалеть? Но, видимо, мелкий решил, что со мной, сухарем черствым, лучше о таких вещах не заикаться. Да и вообще стал посмелей, вместе с тем, как Лео начал вставать, шататься по палате и дрессировать его английский к сессии, подсовывая простенькие переводы. Со своим вторым языком мелкий справлялся самостоятельно. Иногда я наблюдал, как они каждый за своим ноутбуком переругиваются на немецком и итальянском, особенно довольные тем, что ругательства от непонимания теряют силу. В первый раз Лео вышел на улицу десятого декабря. Я хорошо помню тот день, солнечный и безветренный; снег лежал хорошими такими сугробчиками и таять не собирался. Мне он уже успел надоесть, а Лео видел его только из окна, и теперь жмурился с непривычки и оглядывался, как кот, которого впервые взяли на дачу. Его, мне кажется, еще и пошатывало слегка от слабости и свежего воздуха. Я заехал за ним до обеда - мелкий был еще на учебе, а мои две пары закончились, и я с чистой совестью свалил, выдав напоследок вопросы к зачету. - За руль сесть не хочешь? - Я предложил просто так, немножко привести его в чувство. Надо было возвращаться к нормальной жизни. Он отказался. Мне показалось, что он был немного растерян. За месяц, проведенный в больнице, он стал более... искренним, что ли? Многое там теряет значение: стыд и смущение никого не интересуют. Ничего личного, и от этого любая мелочь вроде шоколадки или пары нужных слов кажется драгоценной. Я надеялся, что у него сначала не было сил, а потом мы не оставили ему времени думать о Дине. После того, как он на моих глазах порвал пополам билет, который она передала, мы даже ее имени не упоминали. Но было беспокойно - как он будет теперь? Не догонит ли его, не накроет с новой силой все случившееся? Однако мои опасения не оправдались. В тот же день ему приспичило приготовить ужин и позвать нас посмотреть кино; впрочем, после стейка и бокала сухого вина у него уже глаза закрывались. Обсудили мой День Рождения и пришли к выводу, что будем праздновать в МакДональтсе: Лео хотелось фаст-фуда, на приличный ресторан меня душила жаба - теперь я уже точно хотел купить машину, и, желательно, приличную сразу, - а Мария в предпраздничный месяц работала почти без выходных и обещать нам оливье и торт со свечками отказалась. Торт притащил мелкий. Моя будущая теща, как я понимаю, таким образом дала знать, что она смирилась с моим существованием - проявила внимание, которого я, впрочем, не заслуживал. Лео принес две бутылки портвейна для мальчиков и мартини для Марии - хотя та, недоверчиво лизнув "гадость", согласилась на сегодня побыть настоящим мужиком. С едой тоже заморачиваться не стали: просто спагетти, зато с томатным соусом не из банки, а из свежих помидоров, хоть и зимних. Тоже идея Лео - он эти помидоры готов есть круглый год в неограниченном количестве и в любом виде, и не лень ему каждый окунать в кипяток и снимать кожицу... - Ламинированный помидор... - задумчиво протянул он, рассматривая на свет закрученную по краям шкурку, толстую и прозрачную. - Сорт "Апокалипсис"... Выведен на случай ледникового периода или атомной войны. Наверное, надо было купить "болоньезе". Но болтал он, конечно, зря. Все получилось вкусно, и мы, наскоро выпив за мое драгоценное здоровье, слопали, пока горячее. Тостов почти не было: мы с Лео в них были не сильны, мелкий стеснялся, а Мария вообще считала, что это лишнее. Сегодняшняя пьянка посвящена мне, я в курсе - и достаточно. - Тебе как пить-то вообще ..? Можно? - запоздало спросила она у Лео. - Можно... Нужно даже. Потренироваться. У меня скоро рождественские туристы приедут. - Мелкий тут же поинтересовался, нельзя ли ему потусоваться с ними - надо же, в конце концов, где-то опыта набираться? Похоже, не в первый раз удочки закидывал. Лео глянул на Марию, убедился, что она не против. На секунду заглянул мне в глаза: "Ничего плохого, даже не думай", - дождался ответа и кивнул. - Если зачеты сдашь. И английский подтяни. Хотя они все равно не лучше тебя понимают... Сидели мы тихо-мирно, гитары не было, и даже не напились. Мария выгнала нас курить в кабинет, и там Лео отдал мне подарок. Я чуть на задницу не сел - это была генеральная доверенность на "жука". Полная, с правом продажи. Нет, я все понимаю... Мы дружим чертову кучу лет и... Но это было слишком. Такие подарки друзьям не делают. И я не мог ему об этом не сказать. - Ну, ты же будешь давать мне покататься, если нужно? - пожал он плечами. - Чувак... Буду, конечно... Черт, Лео! У тебя с головой все нормально? Он улыбнулся. Не особенно весело, но все равно - улыбка показалась мне неуместной. - Не очень, - признался он. И, наткнувшись на мой взгляд, принялся оправдываться. - Нет, нормально... Только кружится иногда, но это пройдет. Просто пока я за руль не хочу садиться, да и нет нужды. Ну, куда мне ездить? А ты все равно покупать решил, и привык к нему вроде... Не отказывайся, Алекс... - совсем понизив голос, попросил он. Именно попросил. - Обидишься? - Нет, просто... - А по глазам видно было, что "да", причем уже... Он уже сожалел, осознавая, что со стороны все выглядит этаким широким жестом. Я положил бумагу и потянул его за руку, обнял. - Чего так нежно-то? Не сломаешь, не бойся... - недовольно заметил он, но в тихом, старательно сдерживаемом вздохе я услышал облегчение. - Спасибо. Но все равно, это слишком, чувак. Неужели не жалко? - Я знаю, что он эту машинку обожал, баловал, как любую из своих девушек. - Продать было бы жалко. Я отпустил его. - А мне уже кредит одобрили... - Потрать на свадьбу. - Лео опять улыбался, а я что-то маленько скис. Нет, я думал, что когда-нибудь мы с Марией все-таки поженимся, но в моих мыслях это было где-то годика через три. Или вообще - кому это нужно? Говорят же, что свадьбы устраивают для родственников... Я максимум готов был расписаться и отметить это дело с родителями, Лео и мелким. Бабушка не дожила, а с родственниками Марии я как-то старался не пересекаться лишний раз. Как оказалось, нет у меня больше тех, с кем хотелось бы разделить такое событие: университетские друзья потерялись, ставили лайки в соцсетях да встречались изредка, если кто соберет - на ту же свадьбу, например. За работой и практически семейной жизнью все необязательные люди просто отпали, и мне этого было ничуть не жаль. - Чего ты? Дорогое, между прочим, удовольствие... Зато окупится, в отличие от обычной пьянки... - Лео... Я сильно изменился? - Он замолчал. Разглядывал меня, уже серьезно, будто искал перемены на моем лице. А что там могло измениться за двадцать восьмой год жизни? Больше повзрослеть я, кажется, уже не мог, а стареть было рановато. Я не был пьян, ни разу не напивался в свой День Рождения. Зато за неделю до него вечно накатывала какая-то легкая меланхолия, а сейчас от этого взгляда, сладко-терпкого вина с намертво прилипающим к нёбу мистическим послевкусием и наших имен на гербовой бумаге все ощущалось слишком реальным. Будто каждая секунда имела значение, а каждое слово - двойное дно. Будто было еще одно измерение кроме привычного пространства и времени. - Знаешь, я стал бояться... смерти. Ночью особенно, когда... - Чего бояться, когда рядом твоя девочка спит? - перебил он меня. Я почувствовал, как он вздрогнул. И знал, почему глаза не поднимает - там что-то такое, что мне опять не надо бы видеть. Зря я об этом заговорил. - А Мария не любит, когда я ее обнимаю. Жарко ей, видите ли... И руки у меня тяжелые... - Я не нашел ничего лучше, чем нажаловаться. - Пфф... Меня ты сроду не спрашивал, нравится мне или нет... Лео надул губы, но заметно повеселел - мои мрачные откровения он был готов сменить на любую тему. - Потому что это карма, чувак... Смирись! - Меня пробрал смех, но такой почти истерический, что как бы не расплакаться. Мы болтали еще о чем-то, мне снова приперло обниматься, а после вернулись на кухню и пили уже за Марию, за то, как она нас терпит, трех таких неповторимых идиотов. Парни остались у нас. Мелкого мы напоили основательно, а Лео так блестел глазами и так расслабленно развалился на стульях, что ясно было - не надо им никуда идти. Я разложил диван и вполголоса предупредил его, чтобы не смел совращать ребенка. Меня тоже порядочно накрыло, если мог такое ляпнуть. - Во-первых, ему скоро двадцать один... Нашел ребенка... А во-вторых... - он хитро прищурился, - не заставляй меня об этом думать! Все было так хорошо, что казалось, больше никаких неприятностей просто не может случиться... А на следующий день прямо с утра позвонила Марина. Лео сначала слушал, изредка вставляя невнятные "да" и так меняясь в лице, что я перепугался не на шутку. - Мама... Они с Паоло разводятся, - ровным голосом сообщил он, положив телефон. Я не знаю, что меня ошеломило больше: само это известие или "мама" вкупе с его бледностью. Он никогда так ее не называл, только обращался. Я взял себя в руки и попытался выяснить, что случилось, но он только растерянно пожал плечами: - Я не знаю... Тебе родители ничего не говорили? Ничего мне не говорили, мама тоже была не в курсе: Паоло она видела недавно, в супермаркете, он подвез ее домой. Жаловался на погоду и давление, а Марина тогда была в отъезде. Все вроде... - Слушай, может, просто поругались? Ты же знаешь Паоло... - попробовал я. Лео покивал, сделал вид, что согласился на мое увещевание: не нервничать раньше времени и подождать немного - авось все наладится? Мы даже прошлись все вместе по магазинам, потолкались в предпраздничной давке и по настоянию Марии купили нам джинсы. Развезли их с мелким по домам, зашли попить чаю... День был долгий, но, несмотря на будничные дела и суету, вязкий из-за ощущения какой-то неопределенности. Вечером Мария, уставшая от нас таких, заметила, что странно это - так переживать. Не ребенок вроде, и совершенно ясно, что ни вины его в этом нет, ни повлиять на родителей все равно не в силах. - Да он, мне кажется, просто поверить не может, - объяснил я ей. - Мне вот тоже не верится... - Что там, такая неземная любовь была? - Представь себе... - только и смог ответить я. А через неделю они вдруг приехали: без предупреждения, просто, мол, оба были проездом. Было это за день до их Рождества, мы с Лео как раз возвращались из супермаркета. Марина снова позвонила ему и позвала поужинать в обычный сетевой ресторанчик - все от пафосных местечек до самой убогой харчевни было забито, и только там они смогли сесть. Я не хотел мешать, но Лео сам попросил поехать с ним. Не знаю, на что он надеялся - разве мое присутствие могло что-то изменить? Оказалось, они оформили развод три месяца назад. Три месяца! Просто не говорили, пока делались все бумажки, Паоло искал новый дом в своем родном Арсье - а там оказалось невозможно что-то купить, улаживали все с продажей бизнеса - в нашем захолустном городишке было все тухло и бесперспективно, и Марина уже давно забила на него, все более активно продвигая московскую сеть. И теперь стало понятно, что надо переезжать. В Москву, конечно, хотя и оттуда мотаться по Европе. Паоло же вздыхал, что силы уже не те, устает и часто простужается. На старости лет хочет пожить дома - там все родное, и климат совсем другой. Может, займется хозяйством - всю жизнь мечтал повозиться в земле... Когда уезжает? А сегодня, вот через час уже в аэропорт надо ехать, такси заказано. Он будет скучать, конечно, но дом требует внимания, так что все к лучшему. А потом, когда он наведет там порядок, мы приедем на каникулы. Он так улыбался... Так смотрел на застывшего над тарелкой Лео... И в первый раз я услышал, чтобы он назвал его не по имени - просто "сын". В итальянском нет столько уменьшительно-ласкательных суффиксов, но по-русски звучало бы это так, как только мамы малышей называют. Они говорили еще что-то: наперебой вспоминали восьмидесятые, свою первую встречу - Лео было чуть больше года, но он уже убегал от Марины, только успевай ловить. А Паоло не понял, просто за ребенком она зашла или наниматься на работу... Как Лео мешал русские и итальянские слова, и оба не могли разобрать, что он болтает... Я смотрел на них и думал, что нереально это все - как они могли? Ведь были счастливы, и помнят это прекрасно! Ведь и сейчас никакой неприязни... Зачем? Но настоящей причины никто из них не назвал. А Лео не спросил, и я его понимаю. С родителями всегда так. Паоло позвонили и он по-стариковски засуетился, одновременно пытаясь сунуть руки в рукава и надеть шарф. Чмокнул в щеку Марину, крепко обнял Лео. Тот аж ахнул - больно было, наверное. Быстро сказал что-то, похлопал по спине, заглянул в глаза, улыбнулся еще раз, пожал мне руку - и уехал. Без его болтовни мы сразу замолчали. Мне показалось, что весь шумный зал вокруг нас вдруг отошел на задний план, отделенный, как звуковым щитом, стеной неловкости. Марина тоже ждала звонка, и тоже должна была уезжать сегодня вечером. Нам принесли счет, но мы даже среагировать не успели, как она достала карту. - Алекс остался без подарка в этом году... Но я посмотрю тебе что-нибудь, в следующий раз привезу, - улыбнулась она. - Ничего... Спасибо. - Я вдруг подумал, что это большая редкость - длинные волосы у женщин старше сорока. У Марины всегда были длинные волосы, светло-русые, и я даже не уловил, когда она начала их подкрашивать. Она все еще была красива, и не такая уж большая заслуга в этом клиник и дорогой косметики. Хоть говорят, что голубые глаза тускнеют с возрастом, у нее они были по-прежнему яркими. Вполне можно было предположить, что появился кто-то, явно помоложе Паоло, и не исключено, что моложе нее самой: эта красота даже при ее прохладной манерности мало кого могла оставить равнодушным. - Не обижайся на него, - вздохнула она, взглянув на Лео. Он снова был будто в ступоре: неподвижно сидел, уставившись в пустую пепельницу. - Не обижайся, он и так много сделал для тебя... Для нас... И скучать тоже... Какая разница, куда три часа лететь? - Видимо, только словами можно было хоть немного забить неловкость. И она продолжала говорить - неважно о чем. О том, что Паоло его любит, и что он у него один, так что не должен забывать. И что она благодарна ему, а этого все равно мало, и что жалеет только об одном - что не встретила его хотя бы на полгода раньше - тогда, может быть, Лео... - Мама, хватит, - перебил он ее. Прозвучало глухо и хрипло, как со сна. - Хватит... - выдохнул он еще раз. Не знаю, чем бы это все закончилось - я слова вставить не смел, хотелось уйти оттуда, но не мог же я это сделать, когда он меня попросил побыть с ним? К моему облегчению, Марине пришла смс-ка, и она быстро попрощалась, сказав, что приедет еще перед Новым Годом на денек. Обниматься она не стала - просто, уходя, положила руку на плечо Лео и вздохнула. Похоже, больше ей нечего было сказать. А он даже не пошевелился. Я сразу закурил. Сунул ему пачку, но он только мотнул головой - не надо. И то не сразу среагировал. По-хорошему, надо было бы заказать ему чего-нибудь крепкого: алкоголь отлично выводит из такого состояния, ударяя по всем рецепторам и обжигая глотку. Но в переполненном зале поймать официанта было почти нереально. Не говоря уж о том, чтобы дождаться заказа. Я затушил сигарету. - Идем. - Алекс... - Он хотел попросить немного времени, но я довел его до туалета и затолкнул внутрь, закрыл дверь. Он наконец-то смотрел на меня и моргал растерянно. - Что? - Не знаю, что... Умойся... - я развел руками. - Сделай что-нибудь. Скажи. Здесь никого нет. Он криво улыбнулся, а я мысленно выматерился: играла "Soli". А я и забыл совершенно, что в этих чертовых туалетах всегда играет только Челентано. Смешно чуть не до слез. - Solo io, solo tu, - чисто механически, одними губами подпел Лео, глядя мимо. - Перестань. Прекрати, все уже. - Я серьезно не знал, что с ним делать, и действительно боялся. В наше время и в таком возрасте случается всякое... Короче, я не готов был оставить его даже на минутку, хоть чувствовал, что именно это и надо ему сейчас - остаться одному. Он будто очнулся, отвернулся к стене и уткнулся лицом в ладони. - Мне уйти? - Три месяца... Ни один, ни слова... - Он говорил тихо, почти шепотом, готовый в любой момент сорваться на крик. Выдыхал слова короткими порциями, как будто после каждой получал невидимый, но ощутимый удар. - Не хотели... расстраивать... Да кто...? - Последнее слово он судорожно проглотил, и я подошел сзади, взял за плечи. Это было жутковато - истерик в исполнении Лео я еще не видел, и видеть категорически не хотел. Но этот его ступор пугал едва ли не хуже. Он замолк, и я уже было подумал, что успокоится постепенно. Поглаживал его тихонько, вздыхая сам с собой о том, что это, похоже, у них семейное: он ведь и сам никогда не говорил матери о чем-то плохом, и мне запрещал. И уж совсем никак я не ожидал, что он повернется и попросит... Молча, как всегда... В первый раз я понял, что дико, неконтролируемо хочу поцеловать его, лет в четырнадцать. Потом такое бывало столько раз, что и считать глупо. Случались моменты, я смотрел на него, как измученный пустыней путник смотрит на открывшееся ему бирюзовое море в солнечных лучах, понимая, что глоток этой воды не утолит его жажды, а лишь вернее убьет. Но уж лучше пьяный поцелуй в клубе... Он держался за меня и льнул всем телом, запрокидывая голову. Его колотило изнутри. Это было слишком - слишком отчаянно. И я придержал его, остановил, а потом поцеловал сам. Медленно, держа дистанцию и прерываясь, чтобы посмотреть в глаза. И то, как он старался сдерживаться, следовать моему ритму, и его уплывающий взгляд из-под опускающихся ресниц - это затягивало невероятно. И было поразительно привычно, как будто я делал это сотни раз не в своем воображении, а на самом деле. Должно ли было меня остановить то, что для него это вроде искусственного дыхания, спасательного круга или натянутого одеяла, чтобы не разбиться насмерть? Каждый раз он хватался за иллюзию, надеясь хотя бы ненадолго почувствовать себя любимым, уникальным, драгоценным - и самому в это поверить. А я-то ведь никогда не сомневался... Не было никакой похоти. Мы не кинулись раздевать друг друга и не полезли в штаны. Просто остановились, когда его перестало трясти, а дыхание из отрывистого, горячечного превратилось в ровно-жаркое. Тогда я просто обнял его, и мы стояли так еще сколько-то времени, пока кто-то не стал дергать снаружи дверную ручку. - Ну..? Все живы? - Я отпустил его. Мы оба улыбались почему-то - пусть даже через силу, но улыбались, хотя оставался еще некоторый страх, что все изменилось, а мы не успели осознать. Но нет, все было по-прежнему, никаких открытий и нового знания этот поцелуй не принес - только подтвердил существующее. Это было почти по-математически необходимо и достаточно. А Лео действительно успокоился. Думаю, немало повлиял на него следующий вечер, когда мы снова выпивали вчетвером по сомнительному поводу европейского Рождества - никто из нас к католической церкви отношения не имел, в том числе и он. Болтали обо всем, и о животрепещущем тоже - просто немного отстраненно, чтобы не задеть. Оказалось, моя будущая теща в свое время со скандалами выгоняла и отца Марии, и - десятью годами позже - Ильи. Если они и переживали когда-то, то все давно затерлось и поблекло в памяти, оставив только воспоминания об идиотских ситуациях, за столько лет превратившиеся в анекдоты. И мы ржали - ну, невозможно воспринимать это всерьез! У Конти же все было хотя бы внешне цивилизованно и даже благополучно. А потом у Лео было адово много работы, и до праздников мы почти не виделись. Однако он успел мимоходом, но вполне серьезно спросить, не надумал ли я уже насчет свадьбы? Я ни разу не говорил об этом с Марией, и почему-то не сомневался в ее согласии - а тут напал мандраж. И в новогоднюю ночь я сделал ей предложение. Трусил жутко, а кольцо купил буквально за несколько часов, втихаря взяв из шкатулки одно из ее колечек и выбежав якобы в супермаркет за свежими багетами. Мария была почти непривычно тихой и нежной, мелкий смотрел на ее кольцо с какой-то детской стыдливой насмешливостью, а Лео - одновременно и с облегчением, и с сожалением.